Текст книги "Северный счёт (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 18. Чего я ему не сказала

После «ты понял правильно» он велел мне идти домой.

Не выгнал – он не умеет выгонять, он слишком хорошо владеет собой для крика. Просто сказал, очень ровно, очень устало: «Иди домой, Соня. Сегодня я не могу тебя видеть».

И я пошла. Потому что он был прав: в тот день меня нельзя было видеть. Меня и саму нельзя было видеть – я весь вечер не зажигала света в своей квартире, чтобы не наткнуться на себя в зеркале.

Я не спала. Я сидела на полу у кровати, как сижу, когда совсем плохо, как сидела в пятнадцать, и пыталась понять, что я чувствую. Я всю жизнь умею раскладывать что угодно по пунктам – а тут не раскладывалось. Всё смешалось в один ком: ужас, стыд, тоска, облегчение оттого, что он наконец знает, ужас оттого, что он наконец знает. И поверх всего – одна трезвая, холодная мысль, которая не давала мне покоя всю ночь.

Я ему не сказала про письмо.

Он узнал, кто я. Это худшее, что я могла себе представить, – и это случилось, и я это пережила.

Я сижу, дышу, мир стоит. Но он узнал только половину.

Он знает, что я дочь Гущина. Что я пришла к нему не случайно. Что всё это – работа, вечера, постель – началось как операция против него.

Он не знает, что операция уже сработала.

Он не знает, что где-то лежит письмо. Что у него есть день – назначенный, близкий, неотменимый. Что я три года назад завела машину, которая выкинет на свет всё: и пятнадцатый год, и его нынешние слишком чистые дела, – и выкинет сама, помимо меня, и я не могу её остановить.

Я могла сказать ему это вчера. Прямо там, в кабинете, после «ты понял правильно». Это было бы честно. Это было бы единственно честно.

Я не сказала.

И всю ночь на полу я разбирала себя – почему не сказала, – потому что не выношу, когда сама себе вру.

Сначала я сказала себе красивое. Что я молчу, чтобы его пощадить. Чтобы не добивать. Он за один день узнал, что убил человека и что женщина, которую он впустил ближе всех, – дочь убитого; зачем сверху ещё и «а ещё тебя завтра публично уничтожат, и это тоже я». Пусть хоть это узнает не сразу.

Я подержала эту версию в руках и отложила.

Красивая.

Неправда.

Правда была хуже и проще.

Я не сказала, потому что, пока он не знает про письмо, у меня остаётся шанс.

Шанс на что – я и сама не понимала. Что я как-нибудь придумаю, как его остановить, хотя я три года назад сделала всё, чтобы остановить было нельзя. Что день почему-то не придёт. Что я успею что-нибудь – найти лазейку, которой нет, выпросить отсрочку, которой не существует. Что я, всегда такая точная, в этот единственный раз ошиблась в собственном расчёте, и письмо окажется не таким страшным, как я его сделала.

Я цеплялась за чудо. Я, которая не верит в чудеса. Я, которая сама построила этот ад по кирпичику и точно знаю, что в нём нет ни одной непредусмотренной двери.

Сказать ему про письмо – значит убить этот шанс своими руками. Значит услышать от него: «так ты не просто пришла меня уничтожить – ты уже всё сделала, и ничего не отменить». После такого не остаётся ни «а вдруг», ни «может быть», ни одной щёлки света. После такого – только конец.

А я не готова была к концу. Я весь этот месяц, оказывается, только тем и занималась, что оттягивала конец.

Так что я промолчала. И решила молчать дальше.

Я не знала тогда, что это и есть моя самая большая ошибка. Что молчание, которым я пыталась сохранить шанс, потом станет уликой против меня. Что когда придёт день – а он придёт, – Глеб вспомнит, что я знала и молчала, и прочитает это молчание единственно возможным для него способом: что я молчала, потому что хотела, чтобы письмо ушло. Что я до последнего вела свою игру.

Я спасала последнее, что у меня было.

А выходило, что я рою себе яму поглубже.

Под утро я всё-таки заставила себя разложить по пунктам – что у меня есть.

У меня есть человек, который теперь знает, что я его обманывала с первого дня. Который смотрел на меня вчера так, будто из-под него ушла земля.

У меня есть письмо с назначенным днём, которого я не могу отменить.

У меня есть чувство, которое я весь месяц гнала и которое вчера, в самый страшный момент, всё-таки назвало себя по имени, – и от которого теперь уже не спрятаться: я люблю человека, которого пришла уничтожить, и которого, кажется, всё-таки уничтожу – не своей рукой, а рукой той девочки, какой я была три года назад.

И у меня есть выбор. Маленький, жалкий, но мой.

Я могу пойти к нему и сказать всё. Про письмо, про день, про то, что не могу остановить. Отдать ему эти дни – пусть знает, пусть готовится, пусть спасает что успеет.

Или я могу молчать. Цепляться за шанс, которого нет. Притворяться, что дня не существует. Украсть у судьбы ещё немного – ещё несколько дней рядом с ним, если он вообще подпустит, – и будь что будет.

Я выбрала второе.

Я знаю, что это было трусливо. Я знаю, что честнее было сказать. Но я десять лет была сильной, точной и одинокой, я ни разу не позволила себе слабости, – и вот единственный раз в жизни позволила. Выбрала несколько краденых дней вместо честного конца.

За эту слабость я заплачу всем. Я тогда ещё не знала чем именно. Но уже знала, что заплачу, – я всегда знаю цену, это у меня от папы.

Утром я поехала на работу.

Это было безумие – ехать к нему как ни в чём не бывало, садиться за стекло, в полуметре от человека, который теперь знает. Но я поехала. Потому что не ехать – значило признать, что всё кончено, а я как раз отказывалась это признавать.

Он был на месте. За своим столом, за стеклом. Не опоздал – он, кажется, и не уходил.

Он поднял на меня глаза, когда я вошла.

Я ждала чего угодно – холода, ярости, охраны на входе, заявления, что я уволена. Я не ждала того, что увидела.

Он посмотрел на меня – измученно, потерянно, как смотрит человек, который всю ночь искал в себе ненависть и не нашёл. Тем самым взглядом, которым я сама смотрела на него в первый вечер десять лет спустя. Он искал, чем меня ненавидеть, – и не находил, потому что между нами было не только пятнадцатый год. Между нами был ещё и весь этот месяц.

Он не сказал «здравствуйте». Он сказал тихо, через стекло, одними губами, так, что я скорее прочитала, чем услышала:

– Зачем ты пришла сегодня?

И я не знала, что ответить.

Потому что честный ответ был: чтобы украсть ещё один день. Пока ты не знаешь про письмо. Пока у нас ещё есть это «не сейчас».

Я села за свой стол. Открыла ноутбук. И мы оба сделали вид, что работаем, – двое людей, между которыми обрушилось всё, и которые всё равно не могли заставить себя уйти из одной комнаты.

А письмо считало дни. Молча. За нас обоих.

Глава 19. В полуметре

Глеб

Прошло четыре дня с тех пор, как я узнал, кто она.

Четыре дня я прихожу в свою контору, сажусь за свой стол и смотрю сквозь стекло на женщину, которая пришла меня уничтожить. И четыре дня не могу сделать ни одного из тех простых, разумных, очевидных действий, которые сделал бы на моём месте любой нормальный человек.

Я не уволил её. Одно слово – и её бы здесь не было. Я не сказал этого слова.

Я не вызвал охрану, не закрыл ей доступы, не отобрал ключ-карту. Я, который выстраивает безопасность так, что мышь не проскочит, оставил врага сидеть в полуметре от себя, за прозрачной стеной, с доступом ко всему, к чему я сам её и подпустил.

Я не позвонил тем, кто умеет делать так, чтобы проблемы исчезали. У меня есть такие люди. Я ни разу о них не вспомнил.

Я не сделал ничего.

Я просто прихожу и смотрю на неё через стекло, и схожу с ума.

Давайте я объясню, что со мной происходит, – себе, потому что больше некому, а молчать об этом дальше я не могу.

Эта женщина обманывала меня с первого дня. Всё, что было между нами, она построила, чтобы меня погубить.

Каждый вечер, каждый разговор, каждый спор о запятой, каждый её неправильный чай – всё это было ходами в её игре.

Она садилась напротив меня, смотрела мне в глаза и считала, на сколько ходов я уже мёртв. Я, который много лет читаю людей быстрее, чем они открывают рот, – я не прочитал её.

Меня обыграла тихая девочка в очках, и обыграла начисто, в одну калитку, и я даже не заметил доски.

Я должен её ненавидеть.

Я перебираю это каждое утро, как чётки: она лгала, она использовала, она пришла за моей головой, она враг. Я раскладываю перед собой все причины ненавидеть её – ровные, логичные, неопровержимые. Я смотрю на них и жду, когда поднимется ненависть.

Ненависть не поднимается.

Вместо неё поднимается другое, и от этого другого мне хочется выть.

Я не могу перестать о ней думать. Ни на минуту.

Я просыпаюсь – и первая мысль о ней. Не «враг рядом», не «надо что-то решать» – а просто она, её лицо, то, как она вчера убрала прядь за ухо, как держала чашку, как сказала какую-то ерунду своим ровным голосом. Я еду на работу и ловлю себя на том, что еду быстрее обычного, потому что в конце пути – она. Я, который десять лет приходил первым, теперь прихожу первым ради того, чтобы успеть увидеть, как она войдёт.

Она входит – и у меня внутри всё рушится.

Каждый раз.

Я вижу её, и одновременно во мне случаются две несовместимые вещи: я вспоминаю, кто она, и меня обдаёт холодом предательства – и я вижу её, просто её, и меня обдаёт тем теплом, от которого я десять лет был отгорожен и которое теперь не выключается.

Она невыносимо желанна. Сейчас, когда нельзя, когда она враг, когда между нами труп её отца и моя вина, – желаннее, чем когда бы то ни было. Я смотрю на её руки на клавиатуре и помню эти руки на себе. Я смотрю на её губы и помню, как она впервые в жизни позволила себя поцеловать – мне, именно мне, человеку, которого пришла убить. Я помню её, спящую у меня на плече, доверчиво, как доверяют только те, кто перестал бояться. Это было четыре дня назад. И целую жизнь назад.

Она в полуметре от меня. И недосягаема, как другой берег.

Я могу встать, сделать четыре шага, открыть эту стеклянную дверь, и она будет на расстоянии руки. И я не могу сделать эти четыре шага. Между нами теперь не полметра стекла. Между нами две тысячи пятнадцатый год, имя, которого я не имел права забывать, и петля, в которую влез человек, чью жизнь я расчертил под ноль, не дав себе труда узнать его лицо.

Как мне хотеть женщину через её мёртвого отца?

И как мне не хотеть, если я только рядом с ней за много лет перестал быть один?

Я пытался один раз поговорить.

На второй день не выдержал, дождался вечера, когда все ушли, и зашёл к ней за стекло. Сел напротив, как садился в наши вечера, – и понял, что не знаю, зачем зашёл. Все вопросы, которые я приготовил, рассыпались.

– Сколько, – спросил я наконец. – Сколько из этого было правдой.

Она поняла, о чём я. Она всё понимает с полуслова, в этом и беда.

– Всё, – сказала она. – И ничего. Я пришла тебя уничтожить – это правда. И всё остальное тоже правда. Я не знаю, как это уживается. Оно просто уживается.

– Так не бывает, – сказал я.

– Бывает, – сказала она. – Ты лучше всех должен знать, что бывает. Ты десять лет ненавидишь людей, которые когда-то были тебе семьёй.

Она была права. Опять права, как всегда, и опять не в ту сторону, в какую мне было бы легче.

Я хотел спросить ещё что-то. Что-то главное, ради чего и зашёл. Но не спросил – потому что вдруг испугался, что если спрошу, она ответит честно, а я не готов был к честному ответу.

Я не спросил её: «А сейчас? Сейчас, когда всё раскрыто, – ты ещё хочешь меня уничтожить или уже нет?»

Я не спросил, потому что один ответ убил бы меня, а другому я бы не поверил.

Я встал и ушёл к себе. И с тех пор мы молчим – каждый за своим стеклом, в полуметре и за тысячу километров друг от друга.

Сегодня вечером, когда она собиралась уходить, я смотрел, как она надевает пальто.

Она делает это, как всё, – аккуратно, до миллиметра, застёгивает на все пуговицы, поправляет воротник. Я смотрел на эти точные движения, которые выучил наизусть, и думал: я ведь ничего о ней не знаю. Я не знаю, какой она была в детстве, до того, как я сломал ей жизнь. Не знаю, любит ли она снег. Не знаю, что у неё дома, есть ли у неё хоть одна живая вещь или там так же пусто, как у меня. Я впустил её ближе всех на свете и не знаю о ней ничего, кроме того, что она дочь человека, которого я убил, и что без неё мои триста квадратов снова станут просто пустыми.

Она поймала мой взгляд через стекло.

На секунду мы просто смотрели друг на друга – два человека, у которых отняли всё, что между ними было, и которые всё равно не могут отвести глаз.

Потом она отвернулась и ушла.

А я остался стоять у окна, перед своими тремя этажами, к которым у меня больше не было никаких чувств, – и впервые за десять лет не знал, чего хочу. Раньше я хотел одного: чтобы счёт сошёлся. Теперь счёт сходился сам собой, страшно и помимо меня, а я стоял и хотел только одного – чтобы она вернулась и сказала, что всё это можно как-нибудь пережить.

Я не знал, что её отъезд сегодня – это уже почти конец отсчёта. Что письмо, о котором я понятия не имел, считает последние дни. Что счёт, который я десять лет хотел свести, вот-вот сведут со мной – и сведёт его рука той самой женщины в аккуратно застёгнутом пальто.

Соня

Он смотрел на меня сегодня через стекло так, что я еле дошла до лифта.

Я знаю этот взгляд. Это взгляд человека, который не может ни простить, ни отпустить. Я сама смотрела так на него все эти годы – только у меня это называлось ненавистью, а у него, кажется, чем-то другим, для чего ни у него, ни у меня нет приличного слова.

Четыре дня мы сидим в полуметре и молчим. Четыре дня я прихожу – потому что не приходить значит признать конец. Четыре дня краду у судьбы по одному дню, как нищенка крадёт по монетке, зная, что всё равно не наберёт на хлеб.

И каждый из этих дней приближает тот, единственный.

Я считаю их. Я всё считаю. Я знаю, сколько осталось, – и не говорю ему. Сижу напротив, ловлю его взгляд, чувствую, как между нами всё ещё дрожит то, что не убил даже пятнадцатый год, – и молчу про письмо, как молчат про опухоль, надеясь, что если не называть, то и не сбудется.

Сбудется.

Я знаю, что сбудется. Я сама это сделала.

Я еду домой в пустую квартиру и думаю одно: я отдала бы сейчас все десять лет своего расчёта за то, чтобы у меня была кнопка «отмена».

Её нет.

Я об этом позаботилась.

Глава 20. День

Соня

Я проснулась и сразу поняла: сегодня.

Я не смотрела в календарь – мне не надо смотреть, я этот день ношу в себе три года, он во мне записан глубже, чем дата рождения. Я открыла глаза в своей тёмной квартире, ещё до будильника, ещё до света, и первым, что я почувствовала, был не страх даже – а ясность. Холодная, окончательная ясность человека, у которого кончилось время.

Сегодня письмо уйдёт.

Сегодня, в какой-то час, который я сама назначила три года назад и потом заставила себя забыть, машина, которую я завела, сделает то, для чего я её собрала: выкинет на свет пятнадцатый год – его и тех, кто был рядом. Только пятнадцатый. Новое, которое я нашла и могла добавить, так и не легло туда – я не дописала. Но старого хватит. Старого всегда хватало. В надзор. В прессу. Северову. Всем сразу.

И я ничего не могу сделать. Я три года назад постаралась, чтобы я, сегодняшняя, ничего не могла сделать.

Я села на кровати в темноте и впервые за десять лет заплакала с утра, до того, как успела взять себя в руки. А потом перестала. Потому что плакать было некогда.

Оставалось одно, последнее, бессмысленное, человеческое.

Успеть к нему.

Быть рядом, когда это случится. Сказать ему – наконец сказать, – пока он не узнал сам, из новостей, из звонков, из рушащегося вокруг мира.

Я оделась за три минуты и выбежала из дома.

Глеб

Утро началось как все эти четыре дня – пусто.

Я приехал первым, сел за стол, посмотрел сквозь стекло на её пустой стул и стал ждать, когда она войдёт, презирая себя за это ожидание и не в силах его прекратить.

В девять сорок мне позвонил мой юрист.

Это было странно само по себе – он не звонит так рано и так не звонит: голос у него был не его, торопливый, сорванный.

– Глеб. Тебе сейчас придёт. Уже приходит. Я не знаю, откуда это, но это везде сразу – регулятор, два издания, и… – он запнулся, – и в холдинг Северова ушло то же самое. Одним пакетом. Глеб, там пятнадцатый год. Целиком, с документами. И не только про тебя – там все, кто тогда был.

Я смотрел сквозь стекло на её пустой стул и не понимал.

– Какой пятнадцатый год, – сказал я. – Это закрыто десять лет назад.

– Уже не закрыто, – сказал он. – Там документы. Там подрядчик. Там фамилия – Гущин. Глеб, кто-то собрал на тебя всё за десять лет и выложил разом. Это не утечка. Это бомба. Её кто-то заложил и…

Я положил трубку, не дослушав.

Гущин.

Я сидел очень тихо, и в меня медленно, кусок за куском, входило понимание – то самое, страшное, с опозданием, которым я понимаю всё по-настоящему важное.

Подрядчик. Пятнадцатый год. Всё, разом, сегодня. Бомба, которую кто-то заложил.

Кто-то, кто десять лет собирал пятнадцатый год по крупице. Кто-то, кто знал то, что знали только четверо из нас и сам подрядчик. Кто-то, для кого тот год не закрылся ни на день.

Кто-то, кто сидит за этим стеклом.

Её стул был пуст.

И впервые за это утро я понял, почему его так невыносимо видеть пустым.

Игорь

Я узнал в девять пятьдесят две.

Не из новостей – новости пошли позже. Раньше новостей в холдинг пришёл пакет. На общий адрес, на адрес Артёма, на адрес совета – одновременно, веером. Я увидел его одним из первых, потому что я всегда вижу всё одним из первых, это моя работа.

Я открыл, прочитал первую страницу и понял, что год с лишним ожидания кончился.

Вот оно. То, что она заложила. То, приближение чего я чувствовал всем своим чутьём и не мог ни остановить, ни предотвратить, потому что не знал ни что это, ни когда.

Это оказалось не выстрел. Это оказалось письмо.

Всё там было. Пятнадцатый год – наш пятнадцатый год, чистый по бумагам, грязный по совести. Гущин. Всё, что мы тогда замели, – поднятое и разложенное так аккуратно и так беспощадно, как умеет собирать только один человек на земле.

Я сидел и думал не о Сторожеве. Сторожев своё получит, и поделом.

Я думал об Артёме.

Потому что в этом пакете было не только про Глеба. Там было про нас. Про то, что мы сделали в пятнадцатом. И про то, что я знал, кто такая Климова, год с лишним – и молчал.

Через минуту мне написал Артём. Одно слово:

«Зайди».

Я встал. Много лет я держу выходы. Впервые я шёл к выходу, за которым меня ждало то, от чего я все эти годы прятался.

Соня

Я не успела.

Я бежала к метро, ехала, бежала снова – и всю дорогу считала, сколько осталось, и понимала, что считаю уже впустую, потому что машина не смотрит на мои ноги, машина смотрит на часы.

Когда я выбежала из лифта на его этаже, я по конторе сразу увидела: поздно.

Там было тихо не той тишиной, к которой я привыкла. Его десять человек не работали – они стояли группками, смотрели в телефоны, перешёптывались, и по их лицам, по тому, как они глянули на меня, я поняла: уже. Уже пошло. Уже везде.

Я прошла сквозь них к стеклу.

Он сидел за своим столом. Один. Очень прямой. Перед ним светился экран, и я знала, что на этом экране, – я сама написала то, что на этом экране, три года назад.

Он поднял на меня глаза.

И я увидела, что он уже всё понял. Не только то, что в письме. А то, кто его отправил.

– Это ты, – сказал он. Не вопрос. Он не спрашивал. Он смотрел на меня через стекло, бледный, спокойный страшным спокойствием, и говорил то, что для него уже стало очевидным. – Это сделала ты. Сегодня. Только что.

– Глеб, – сказала я. – Послушай меня. Я могу объяснить.

– Ты пришла посмотреть, – сказал он, не слыша. – Ты пришла сегодня, чтобы посмотреть, как это сработает. Ты все эти дни знала, что это придёт. Ты знала – и молчала. Сидела напротив меня, пила мой чай и знала, какой сегодня день.

И вот тут я поняла всю глубину того, что сделала своим молчанием.

Я молчала, чтобы украсть ещё немного. Чтобы спасти последнее.

А он услышал другое. Он услышал то единственное, что мог услышать: что я знала и ждала. Что весь этот месяц, каждый вечер, каждое прикосновение – я вела отсчёт до сегодня и не дрогнула.

– Я не нажимала ничего сегодня, – сказала я, и голос у меня впервые в жизни сорвался по-настоящему. – Глеб, я не могла это остановить. Я завела это три года назад. Я не могла…

– Уходи, – сказал он.

Тихо.

И это «уходи» было хуже любого крика.

Я хотела сказать ему, что уже не хотела этого.

Что я бежала сюда не смотреть, как он горит, – а быть рядом, когда он загорится. Что я бы всё отдала за кнопку «отмена», которой у меня нет. Что я люблю его – да, я, та, что пришла его убить, и я убила, и при этом люблю, и это правда, чудовищная, невозможная, но правда.

Я не сказала ничего из этого.

Потому что всё это, сказанное сейчас, в эту секунду, когда вокруг него рушится жизнь, а на экране горит то, что собрала я, – всё это прозвучало бы как издевательство. Как последний, самый изощрённый ход в игре, в которой я, по его правде, обыграла его в одну калитку.

Мне нечем было доказать, что я больше не враг.

Потому что единственным доказательством была бы остановленная бомба. А бомбу я остановить не могла. Я три года назад сделала всё, чтобы её нельзя было остановить, – и в этом была вся моя сила, и в этом теперь была вся моя погибель.

Я стояла за стеклом, за которым прошёл весь наш месяц, и смотрела, как человек, которого я люблю, гаснет на моих глазах и считает меня своим палачом.

Он был прав.

Я и была его палачом.

Я просто перестала им быть на месяц позже, чем следовало, – и на целую жизнь раньше, чем смогла это доказать.

Я повернулась и пошла к лифту, мимо его молчащих, испуганных людей.

А за спиной у меня горел, не разгораясь и не потухая, ровным светом экрана, тот день, который я назначила сама.

День пришёл.

Счёт пошёл.

И впервые за десять лет я не хотела знать, чем он кончится.