Текст книги "Северный счёт (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16. Как в последний раз

Глеб

Я позвонил ей в девять вечера, чего никогда не делаю.

Вечер – это моё. Тишина, окно, три чужих этажа. Но в этот вечер тишина была невыносимой: в ней слишком хорошо было слышно, как стучат в ту запертую дверь, за которой я держу две тысячи пятнадцатый год.

– Приезжай, – сказал я. Не «можешь приехать». Не «если хочешь». Приезжай.

– Сейчас девять, – сказала она.

– Я знаю, сколько сейчас, – сказал я. – Приезжай.

Я звал её не работать. Впервые – просто звал. Потому что рядом с ней та дверь молчала. Она была единственным, что заглушало стук.

Соня

Он позвонил, и я поехала, не раздумывая.

Это уже само по себе должно было меня испугать – я, которая всё раздумывает, всё считает, поехала по первому слову, в пальто на голую тревогу. Но я не испугалась. Мне хотелось к нему так, что было не до страха.

Три дня он был странный, закрытый, смотрел на меня как на нерешённую задачу. А сегодня в его голосе было другое – не холод, а что-то почти отчаянное, как у человека, который тонет и зовёт.

Я вызвала такси, не переодевшись толком, набросив первое, что попалось. Ехала через пустой ночной город – мокрый асфальт, редкие фары, гирлянды, которые ещё не сняли после Нового года. Я смотрела на летящие мимо огни и впервые за десять лет ловила себя на том, что счастлива.

Глеб

Она вошла, и в комнате стало можно дышать.

Я ходил из угла в угол с бокалом, пока она не приехала. Триста квадратов тишины, в которой слишком хорошо слышно собственную голову. А она вошла – и огромная холодная квартира вдруг сжалась до нормального человеческого размера, до расстояния вытянутой руки.

– Снимай пальто, – сказал я, хотя она уже сама начинала.

Она посмотрела на меня пристально. Улавливает всё.

– Ты пьян?

– Нет. Снимай.

Она сняла. Под ним – тонкий свитер, обтягивающий грудь. Я смотрел, как она складывает пальто аккуратно, до миллиметра, и стук за дверью утих. Просто от того, что она здесь.

– Вино? – спросил я.

– Давай.

Мы пили молча первые минуты. Потом я что-то начал рассказывать про сделку, она возражала – по привычке. Но её возражения были вялые, и я видел, как она смотрит на мои руки.

– Ты сегодня цепляешься к словам злее обычного, – сказала она, хотя сама цеплялась меньше обычного.

– А ты сегодня соглашаешься реже обычного. Это подозрительно.

– Это вы заболели, – сказала она тихо. – Зовёте людей в девять вечера.

Я поставил бокал. Подошёл. Она не отодвинулась – поднялась навстречу, и я понял, что она ждала этого с момента, как вошла.

Я поцеловал её. Не как в прошлый раз – не со срывом, не с неожиданностью. Медленно, давая понять, что сегодня будет иначе. Она ответила сразу, раскрылась подо мной, и я почувствовал, как она трясётся – не от холода, от напряжения.

– Ты дрожишь, – сказал я, не отрываясь от её губ.

– А ты нет, – выдохнула она. – Ты всегда такой холодный, да?

– Проверишь?

Соня

Он поцеловал меня, и я поняла, что весь этот лёгкий разговор был ему так же не нужен, как и мне.

Это было не как в прошлый раз. Тогда был срыв, я не справилась с собой. Сегодня всё было другое – отчаяннее, на грани, будто мы оба куда-то опаздывали.

Он целовал меня медленно, методично, как делает всё – со счётом, с расчётом, но под этим счётом было что-то ломающееся. Я чувствовала это по его рукам: они шли по мне неуверенно, спрашивая разрешение, хотя он никогда ничего не спрашивал.

– Глеб, – прошептала я, когда он оторвался, чтобы перевести дыхание.

– Что?

– Ты... ты уверен?

Он засмеялся. Коротко, без радости.

– Нет. Но я уверен, что если сейчас не возьму тебя – я сойду с ума. Этого достаточно?

Мне хотелось сказать «нет, недостаточно, скажи, что хочешь меня, скажи, что нужна я, а не просто тело». Но я промолчала. Потому что и мне было нужно его тело. Потому что где-то очень глубоко я знала: это последний раз.

Он подхватил меня на руки – неожиданно легко, хотя я не из хрупких – и понёс в спальню. Я обвила его шею и уткнулась лицом в его сорочку, вдыхая запах – дорогой одеколон, пот, что-то ещё, что-то его, неповторимое.

Глеб

Я положил её на кровать и долго смотрел.

Она лежала, глядя на меня, и не прикрывалась – ни руками, ни словами. Это было новое. Всё, что было до этого, было в полутьме, в спешке, в нетрезвом бреду. Сейчас свет был включен, и я видел каждую деталь – как она тяжело дышит, как соскальзывает свитер с плеча, открывая лямку бюстгальтера.

– Что ты делаешь? – спросила она, когда я не двигался.

– Смотрю. Хочу запомнить.

– Запомнить что?

– Как ты выглядишь, когда ждёшь меня.

Она покраснела – впервые видел, как она краснеет. Соня, которая спорит со мной наравне, которая лезет в мои дела, которая, как я подозревал, врёт мне о чём-то важном.

– Не смотри так, – сказала она.

– Как?

– Как... как будто прощаешься.

Я не ответил. Потому что она была права. Потому что завтра, может быть, всё кончится. И я хотел успеть – успеть всё, что можно успеть за одну ночь.

Я подошёл ближе. Стал расстёгивать её джинсы – медленно, давая ей время остановить. Она не остановила. Подняла бёдра, помогая снять. Потом сидела в одном белье – чёрном, простом, не из тех, что носят, чтобы соблазнять, а из тех, что носят каждый день. Это возбудило меня больше, чем любое кружево.

– Ты красивая, – сказал я. – Знаешь?

– Не говори глупостей.

– Это не глупость. Это факт. – Я наклонился, поцеловал её в шею, почувствовал, как она запрокидывает голову, открывая доступ. – Хочешь, скажу пошлее?

– Глеб...

– Хочешь, скажу, что я делаю каждую ночь, лежа в этой кровати? Хочешь, скажу, о чём думаю, когда дрочу?

Она задохнулась. Я знал, что она не такая – не из тех, кто любит грязные разговоры в постели. Но сейчас мне было всё равно. Я хотел вытрясти из себя всё, что накопилось – слова, желание, страх.

– Я думаю о тебе, – сказал я, целуя её ключицу, опускаясь ниже. – О твоей груди, которую ты прячешь под этими свитерами. Я не перестаю думать о тебе с того дня, как впервые тебя увидел.

– Глеб, не надо...

– Почему? – я поднял голову, посмотрел ей в глаза. – Почему не надо? Ты не хочешь знать, как сильно я хочу тебя? Как я представляю, как ты кончаешь на моём члене, когда я один?

Она закрыла лицо руками.

– Потому что... потому что это слишком. Потому что завтра...

– Завтра не сейчас, – перебил я, и мой голос стал жёстче. – Сейчас – ты здесь. И я здесь. И я собираюсь трахнуть тебя так, чтобы ты завтра не могла ходить. Это ясно?

Она убрала руки. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами – испуганными, возбуждёнными, влажными.

– Ясно, – прошептала она.

Соня

Он говорил со мной так, как никто не говорил. Грязно, прямо, без обиняков. И я поняла, что хочу этого – хочу, чтобы он перестал быть джентльменом, хочу, чтобы он взял меня как следует.

Он снял с меня бюстгальтер, и я лежала перед ним обнажённая. Не прикрывалась – не могла, не хотела. Он смотрел на меня как на добычу, и это было лучше любых комплиментов.

– Раздвинь ноги, – приказал он.

Я послушалась. Медленно, смущаясь, развела колени. Он стоял у кровати, полностью одетый, и смотрел на меня – на мою открытость, на моё желание, которое было невозможно скрыть.

– Ты мокрая, – констатировал он. – Для меня?

– Для тебя, – выдохнула я.

– Покажи. Тронь себя.

Я ахнула. Смотрела на него, не веря, что он просит такое. Но он не улыбался, не шутил – его лицо было серьёзным, напряжённым, почти жестоким.

– Ты хочешь... чтобы я...

– Хочу, чтобы ты показала мне, как ты себя трогаешь, когда думаешь обо мне. Хочу посмотреть.

Я никогда так не делала этого при мужчине. Никогда не позволяла себе такую уязвимость. Но сейчас, под его взглядом, я почувствовала что-то другое – не стыд, а власть. Я могла довести его до безумия. Я могла быть той, кем он меня считал.

Я медленно опустила руку между ног. Провела пальцами по себе – по влажной, раскрытой, готовой. Вздрогнула от собственного прикосновения, от того, что он смотрит.

– Вот так? – спросила я тихо.

– Глубже. Войди пальцами.

Я послушалась. Проникла в себя двумя пальцами, закрыла глаза от ощущения, от стыда, от возбуждения.

– Смотри на меня, – приказал он. – Не закрывай глаза. Я хочу видеть.

Я открыла. Смотрела на него, пока двигала пальцами в себе, пока мои бёдра поднимались навстречу собственной руке. Он расстегивал рубашку, не отрывая взгляда, и я видела, как трудно ему – как он сдерживается, чтобы не броситься на меня.

– Достаточно, – сказал он наконец, голос хриплый. – Хватит. Я хочу быть внутри.

Глеб

Я разделся быстро, небрежно, одежда падала куда попало. Она смотрела на меня – на моё тело, на моё желание, которое было невозможно скрыть.

– Я хочу, чтобы ты чувствовала каждый сантиметр.

Я вошёл в неё медленно. Очень медленно, несмотря на то, что всё во мне кричало – давай, бери, возьми её. Я хотел, чтобы она запомнила это. Чтобы запомнила меня.

Она ахнула, закусила губу, её ногти впились мне в спину.

– Больно? – спросил я, замирая.

– Нет. Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

Я продолжил. Двигался глубоко, размеренно, смотря ей в глаза. Она не отводила взгляда – смотрела прямо на меня, и в этом было что-то более интимное, чем само соитие.

– Ты узкая, – прошептал я ей в губы. – Ты сжимаешь меня. Чувствуешь, как я в тебе?

– Да, – выдохнула она. – Я чувствую. Глеб, я...

– Что? Говори.

– Я никогда... не так...

Она не договорила, но я понял. Никогда так не чувствовала. Никогда так не было. И я понял другое – что и для меня это не как всегда. Что когда я двигаюсь в ней, я не думаю ни о чём, кроме неё. Что дверь в моей голове – та, за которой стук – действительно молчит.

– Повернись, – сказал я, выходя из неё.

– Что?

– На живот. Я хочу сзади.

Она посмотрела на меня смущённо, но послушалась. Перевернулась, встала на колени, опираясь на локти. Я видел её спину, её ягодицы, её киску – влажную, открытую, мою.

– Красиво, – сказал я, гладя её по спине, по ягодицам. – Ты такая красивая.

– Перестань уже болтать, – прошептала она в подушку.

Я усмехнулся. Вошёл снова – резче, глубже, и она вскрикнула, уткнувшись лицом в простыню. Я держал её за бёдра, тянул на себя, входил до конца, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня.

Я ускорился. Двигался быстро, с силой, забыв обо всём – о такте, о расчёте, о завтрашнем дне. Она двигалась навстречу, её бёдра стучали о мои, и я слышал, как она стонет всё громче, всё безумнее.

– Я кончаю, – прошептала она. – Глеб, я кончаю, не останавливайся...

Я не остановился. Двигался сквозь её сокращения, сквозь её крики, чувствуя, как она convulses вокруг меня, и это довело меня до края. Я кончил в неё глубоко, сдавленно выдохнув её имя, и упал на неё сверху, тяжело дыша.

Соня

Мы лежали так, он – на мне, внутри меня, тяжёлый, горячий, реальный. Я чувствовала его сердцебиение, его дыхание у меня в волосах.

– Ты... – начала я, но не знала, что сказать.

– Я что?

– Ты другой, – сказала я наконец. – Не такой, как обычно.

Он молчал долго. Потом вышел из меня, перевернул меня на спину, посмотрел в глаза.

– А ты – такая же, – сказал он. – Только ещё лучше.

– Это комплимент?

– Это признание.

Он поцеловал меня – мягко, нежно, совсем не так, как до этого. И я почувствовала, как подступают слёзы – от счастья, от страха, от понимания, что это конец.

– Спи со мной, – попросила я. – Не сейчас... просто... обними.

Я знала, что завтра он узнает. Что завтра всё кончится. Но сейчас, в его объятиях, тёплом, безопасном, я позволила себе поверить, что у нас есть время.

Я уснула – впервые за много лет – крепко и без снов.

Глеб

Она уснула на моём плече.

Я лежал и смотрел в потолок. Впервые за три дня не слышал стука за дверью. Мне было хорошо – так хорошо, что было страшно.

И именно в этом спокойствии мысль, которую я гнал три дня, поднялась медленно и встала надо мной во весь рост.

Завтра придёт ответ от моего человека. Завтра я узнаю фамилию её отца.

Я лежал, обнимая спящую женщину, и понимал, что это, может быть, последняя ночь, когда мне можно её обнимать вот так – не зная. Что завтра между нами, возможно, ляжет что-то, чего не переступить.

Я притянул её ближе. Она что-то пробормотала во сне и прижалась.

«Ещё не сейчас», – подумал я.

Пусть будет ещё эта ночь.

Завтра я открою дверь.

Соня

Я проснулась под утро, как просыпаюсь всегда – рано, резко.

Он спал, обняв меня. Лицо во сне было незнакомым – мягким, без брони. Тем лицом, которое, кроме меня, не видит никто.

Я смотрела на него и думала: я могла бы не делать этого. Могла бы остаться в этой постели. Могла бы прожить остаток дней, делая вид, что конверта с назначенным днём не существует.

Только одно мешало этой мысли.

Тот день всё равно придёт.

Я ничего не закладывала «на неделю». Я завела его и выбросила ключ, нарочно, чтобы не смогла передумать. И вот я лежу рядом со спящим, которого этот день сожжёт – и не могу ни остановить, ни отодвинуть.

Я встала, тихо оделась. Перед уходом посмотрела на него ещё раз – на мягкое лицо, на руку, которая искала меня во сне, даже когда я ушла.

– Ещё не сейчас, – прошептала я.

Я поехала домой. И перед тем как лечь, достала то, что собрала за этот месяц. Свежее. Сегодняшнее. Один кирпич, которого не хватало старому письму.

Мне оставалось одно действие. Дописать. Добавить это к тому, что уже лежит и ждёт.

Я держала палец над этим дольше, чем держала над чем-либо в своей жизни.

И не дописала.

Не нажала. Закрыла, не тронув, и убрала туда, где оно так и осталось лежать – не в письме. При мне. Со мной.

Это было единственное, что я смогла для него сделать. Жалкое, бессмысленное – потому что старого хватит и без нового. Но это было всё, что было в моей власти.

Я заплакала.

Назавтра он узнает фамилию.

Назавтра всё кончится.

Но в эту ночь мы оба ещё не знали – и оба, каждый со своей стороны, держались друг за друга так, будто знали.

Глава 17. Гущина

Глеб

Ответ пришёл утром, в десять сорок, обычным сообщением, каких я получаю по сто в день.

«Отец – Гущин Николай Сергеевич, инженер, субподрядчик. Проект 2015 г. Признан виновным, разорён, долги. Покончил с собой в 2016-м. Дочь – Софья Николаевна Гущина, после совершеннолетия – Климова, по матери».

Я прочитал это стоя, у окна своего кабинета, с телефоном в руке.

И не почувствовал ничего.

Так бывает, когда удар слишком силён: первую секунду тело ещё не знает, что в него попали. Я стоял, перечитывал четыре строчки и ждал, когда дойдёт, и оно не доходило, потому что в этих четырёх строчках было слишком много всего сразу, чтобы поместиться в одного человека.

Гущин.

Я говорил себе десять лет, что не помню фамилии того подрядчика. Я так часто себе это повторял, что поверил. А сейчас прочитал – «Гущин» – и понял, что помнил всегда. Я не забыл фамилию. Я её спрятал. Загнал в ту тёмную комнату, запер и сказал себе, что комнаты нет.

Гущин – это был тот, маленький, неудобно честный, на которого я в двадцать один год «увёл ответственность туда, где не так жалко». Я придумал это сам. Я тогда гордился, как чисто вышло.

А у него была дочь.

Дочь сидела за стеклом, в десяти шагах от меня. Дочь варила мне неправильный чай. Дочь спала вчера у меня на плече.

Софья Николаевна Гущина.

Я наконец почувствовал. Дошло. Будто пол ушёл из-под ног, и я схватился за подоконник, чтобы не покачнуться.

Соня

Я поняла, что что-то случилось, ещё до того, как он вышел из кабинета.

Я считываю его, как он считывает всех, – за недели я выучила каждое его движение наизусть. И в то утро, около одиннадцати, через стекло, я увидела, как он застыл у окна с телефоном в руке. Не двинулся. Долго. Слишком долго для человека, который не делает лишних движений.

А потом он положил телефон экраном вниз – я знаю этот жест, я сама так делаю, когда не хочу видеть то, что на экране, – и обернулся ко мне через стекло.

И посмотрел.

Не так, как смотрел все эти недели. Не как на женщину, с которой спит. Не как на тихую умную Климову за соседней стеной. Он посмотрел на меня так, как смотрят, когда наконец увидели – целиком, до дна, всё, что ты прятал.

У меня внутри всё опустилось.

Десять лет я была той, кто считает. Той, кого не видно. Той, кто всё знает про других, а про себя не даёт знать никому. И вот за одно стекло от меня стоял человек и смотрел на меня так, что я поняла: меня посчитали. Второй раз в жизни. Первый был Игорь, в пустом коридоре. Теперь – он.

Только Игорь смотрел на меня с виной.

А Глеб смотрел так, будто у него из-под ног уходит земля.

Глеб

Я вошёл к ней в кабинет и закрыл за собой дверь.

Я не знал, что буду говорить. Я, который всегда знает, что скажет, на три хода вперёд, – стоял и не знал. Все слова, которые у меня были, не годились. «Почему ты не сказала» – не годилось. «Ты меня использовала» – не годилось, хотя это было правдой. «Прости» – тем более не годилось, потому что это слово было таким маленьким рядом с тем, что я прочитал, что произнести его было бы оскорблением.

Она встала из-за стола. Медленно. Лицом ко мне, спиной к окну – как всегда садится и встаёт, лицом к тому, откуда придёт. Она смотрела на меня и молчала, и я видел, что она уже всё поняла – по моему лицу.

– Я знаю, кто твой отец, – сказал я наконец. Голос вышел чужой.

Она не дрогнула. Не побледнела даже. Она просто кивнула – едва-едва, – как кивают, когда подтверждают то, что давно знали.

– Скажи мне его имя, – сказал я. – Сама. Я хочу услышать от тебя.

Я не знаю, зачем мне это было нужно. Может, чтобы убедиться. Может, чтобы это стало настоящим – а оно становилось настоящим только из её рта.

Соня

Он попросил назвать имя.

И я поняла, что вот она – секунда, к которой я шла десять лет. Не та, что я представляла. Я представляла её тысячу раз: как я раскрываю карты, как смотрю в его лицо, как до него доходит, кого он убил. Я думала, это будет мой триумф. Моя точка. Конец расчёта.

Я стояла перед ним и понимала, что не хочу её называть.

Что я отдала бы что угодно, чтобы он не спрашивал. Чтобы можно было соврать, увести, спрятать папу обратно под материнскую фамилию ещё на десять лет, лишь бы остаться вот так – в его конторе, за стеклом, с неправильным чаем, с тем человеком, при котором мне впервые за десять лет было тепло.

Но он уже знал. По лицу было видно – знал. И спрятать было нечего.

И я сделала то, чего не делала вслух ни разу за десять лет.

Я назвала папу.

– Гущин, – сказала я. – Николай Сергеевич Гущин. Мой отец.

Голос у меня не дрогнул – я слишком долго готовила его к этой фразе. Но что-то дрогнуло внутри, под голосом, глубоко, там, где я держу папу все эти годы, – будто я наконец достала его на свет, назвала, вернула ему имя, которое он заслужил и которое этот человек когда-то стёр в «строчку».

Глеб

Я услышал имя из её рта, и тёмная комната во мне открылась настежь.

Гущин Николай Сергеевич. Я никогда не видел его лица. Я не дал себе труда узнать его лицо – зачем мне было лицо подрядчика, на которого я перекладывал вес. Он был для меня строкой в бумагах, направлением, пустым местом, «туда, где не так жалко».

А теперь у этого пустого места было имя, отчество, дочь и петля, в которую он влез через год после того, как я расчертил его жизнь под ноль.

Я стоял перед его дочерью – перед женщиной, которую за эти недели впустил ближе, чем кого-либо за пятнадцать лет, при которой впервые перестал быть один, – и понимал, что всё, что было между нами, началось не на корпоративе. Оно началось в две тысячи пятнадцатом, за моим столом, когда я молодой и довольный собой выводил аккуратные цифры, отправлявшие её отца на тот свет.

Я искал слова и не находил. И сказал единственное, что смог, – тихо, почти без надежды:

– Скажи мне, что я неправильно понял.

Соня

Он сказал: «Скажи мне, что я неправильно понял».

И в его голосе было столько детского, отчаянного – как у человека, который держится за последнюю возможность, что всё это страшное окажется ошибкой, недоразумением, дурным совпадением, – что я чуть не пожалела его. Чуть не сказала: да, ты ошибся, это другой Гущин, забудь.

Десять лет я ждала этой минуты. Я представляла, как наслажусь ею.

Я не наслаждалась. Я смотрела, как рушится человек, и рушилась вместе с ним, потому что это был не злодей, получающий по заслугам. Это был мужчина, которого я полюбила раньше, чем позволила себе это слово. Мужчина, который вчера был так бережен со мной, что я до сих пор это чувствовала кожей. И я своими руками подтверждала ему сейчас, что он – убийца моего отца, а я – та, что пришла за этим.

Я могла соврать. В последний раз могла.

Я не стала.

– Ты понял правильно, – сказала я.

И в комнате стало так тихо, как бывает только тогда, когда между двумя людьми обрушилось всё, что их держало, и оба ещё стоят на ногах только потому, что не успели понять, что земли под ними уже нет.