Текст книги "Северное дело (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 19. Играем пару

Глава 19. Играем пару

Чтобы взять «Артура» на передаче денег, мне нужно было знать, как эта передача устроена. А узнать это можно было только в одном месте – там, куда меня позвал он сам.

«Артур» решил, что я созрела. После того как он назвал сумму и сроки, он сделал следующий ход: пригласил меня на «закрытый вечер для своих» – камерный приём в частном особняке за городом, где, по его словам, «соберутся люди, с которыми стоит быть знакомой», и где он представит меня «нужным партнёрам по тому самому делу». Иными словами, он вёл меня в свою декорацию. Туда, где жертве показывают красивую картинку, чтобы окончательноусыпить .

Я была счастлива. Это был мой шанс увидеть кухню изнутри: кто с ним работает, как обставлена «инвестиция», где и когда планируется передача. Всё, что мне нужно для поимки, лежало за дверью этого особняка.

Была одна проблема. На «вечер для своих» не приходят одни. Приходят парами. Одинокая женщина на таком приёме – как следователь в кустах сирени: видно за версту, что что-то не так.

Мне нужна была пара.

И – да, я знаю, о чём вы подумали. Я три месяца изображала перед «Артуром» одинокую женщину, которую он обхаживал как будущую жертву. С чего вдруг эта одинокая женщина является на его вечер под руку с двухметровым мужчиной? Не спугнёт ли это ухажёра?

Не спугнёт. Раззадорит.

Я это просчитала, и просчитала правильно – в кои-то веки не по Донцовой, а по учебнику. Брачный аферист – хищник. А хищника лёгкая добыча усыпляет, но по-настоящему заводит добыча, которую вот-вот уведут. Если у «одинокой Варвары» вдруг нарисовался мужчина – значит, окно закрывается, значит, надо дожимать быстрее, пока не поздно. Ревнивый хищник торопится. А тот, кто торопится, делает ошибки. Мне нужна была его ошибка. Я шла её спровоцировать.

Плюс – что греха таить – в особняк за городом, полный незнакомых людей и неизвестно чего, я при всём упрямстве не рвалась соваться одна. Один раз я уже сунулась одна. В подъезд. Хватило.

Так что пара мне была нужна по всем статьям. И пара у меня была. Ростом два метра, с лицом, которое умеет быть незаметным, и с биографией, которая открывает двери в любые особняки. Беда была только в одном: эту пару я теперь любила, а игратьчужую любовь, когда у тебя естьнастоящая , – отдельный вид пытки, о котором не пишут даже в моих книжках.

* * *

– Значит так, – сказала я в машине по дороге за город. Деловым голосом. Я цеплялась за деловой голос, как за поручень в трясущемся вагоне. – Легенда. Мы пара. Вместе… сколько? Полгода?

– Год, – сказал Игорь.

– Почему год?

– За полгода так друг друга не знают, – сказал он. – А мы знаем. Это видно. Пусть будет год, меньше вранья.

Я скосила на него глаза. Он смотрел на дорогу с непроницаемым лицом. «Это видно» – сказал он, как сводку зачитал. А у меня от этого «это видно» что-то ёкнуло, потому что он был прав: за те месяцы, что мы вместе работали, мы узнали друг друга так, как иные не узнают за годы. Просто потому, что мы оба умеем читать людей, а друг друга читали особенно жадно.

– Хорошо, год, – согласилась я. – Познакомились…

– На твоей работе, – сказал он. – Чем ближе к правде, тем легче держать. Ты вела дело, я проходил по нему. Зацепились. Только не уточняй по какому. И не говори, что ты следователь. Скажешь – консультант. Юридический.

– Ты хорошо это придумываешь, – заметила я. – Подозрительно хорошо. Часто играл чужие легенды?

– Часто, – сказал он. И добавил, помолчав: – Но эту в первый раз.

– Какую эту?

– Где не надо ничего играть, – сказал он, по-прежнему глядя на дорогу. – Где легенда совпадает с тем, что есть. Я к такому не привык. Этосложнее , чем врать.

И я заткнулась, потому что на это у меня не нашлось делового голоса.

* * *

Особняк был из тех, где деньги кричат шёпотом. Приглушённый свет, тихая музыка, люди, которые улыбаются ртом, а глазамисчитают , сколько ты стоишь.

Мы вошли – и я сразу почувствовала разницу. Раньше, на свиданиях-приманках, Игорь сидел в стороне, чужой, водитель с кофе. Сейчас он шёл рядом. Его рука лежала у меня на пояснице – легко, естественно, по-хозяйски ровно настолько, насколько это делает мужчина, который рядомпо праву . И от этой руки, от её тепла через тонкую ткань, я на секунду забыла, зачем мы сюда пришли.

– Перестань, – шепнула я.

– Что перестать? – шепнул он.

– Так держать руку. Я не могу работать.

– Это легенда, – шепнул он. – Я играю пару.

– Ты играешьслишком убедительно.

– Я стараюсь, – шепнул он, и я готова была поклясться, что в его голосе мелькнули те самые два миллиметра. – Меня просили убедительно.

* * *

«Артур» нашёл нас сам. Подплыл, сияя, рассыпая обаяние, как соль на скользкий лёд.

– Варвара! Вы всё-таки выбрались. А это?..

– Игорь, – сказала я. – Мой… – и запнулась, потому что слово «мужчина» вдруг застряло, оказалось слишком настоящим, чтобы произносить его в качестве легенды.

– Её человек, – сказал Игорь спокойно, протягивая руку. И пожал «Артуру» ладонь так, что я увидела, как у того на долю секунды дрогнула улыбка. Игорь умел пожать руку так, чтобы человек понял про него всё, что нужно, и ничего сверх того. «Артур» понял. Передо мной стоял не мужчина-простак, которого можно не считать. Передо мной стоял кто-то, с кем лучше быть вежливым.

И вот тут я увидела то, ради чего всё затевалось. По лицу «Артура» – на одно мгновение, прежде чем он спрятал, – скользнула не оторопь даже, а злость. Короткая, хищная злость собственника, у которого из-под носа уводят то, что он уже считал своим. Он-то три месяца аккуратно вёл меня к себе, вкладывался, отрабатывал, считал почти готовой – а тут чужой мужчина, и какой. Я почти услышала, как у него в голове защёлкало: ускоряться. Дожимать. Пока не увели.

Именно это мне и было нужно. Но – в меру. Аферисту полагалось заревновать, а не испугаться насмерть и сбежать. А Игорь сейчас выглядел не как соперник, которого можно обойти обаянием, а как человек, рядом с которым лучше не делать резких движений. Перебор. Я толкнула Игоря локтем – мол, поубавь, ты пугаешь дичь, мне нужен ревнивый, а не отступивший.

Игорь понял. И тут же сделался… другим. Обмяк. Заскучал. Стал смотреть по сторонам с видом мужчины, которого затащили на скучный приём и который мечтает о диване. Перевоплотился за секунду – из «опасного» в «безобидного спутника-увальня», которого и правда можно не считать.

Я чуть не зааплодировала. Этот человек был актёром получше моего афериста. Просто играл редко и только по необходимости.

* * *

А потом заиграла музыка, и несколько пар вышли в центр зала, и «Артур», гадёныш, повернулся ко мне с улыбкой змея-искусителя:

– Варвара, грех не воспользоваться. Пусть ваш спутник вас пригласит. Я полюбуюсь.

Он сделал это нарочно – проверял. Хотел посмотреть, как мы держимся вместе, настоящая ли мы пара. Аферисты тоже умеют читать людей, это часть ремесла, и сейчас он читал нас. Откажемся, замнёмся – он почует фальшь.

– Корсаков, – сказала я сладко, протягивая руку. —Потанцуй со мной, дорогой.

В глазах Игоря на миг мелькнул ужас – короткий, чистый, почти детский ужас человека-танка, которого вывели на паркет. Я мысленно злорадствовала. Наконец-то и ему неуютно, а то всё я одна краснею.

А потом он взял мою руку. И всё злорадство кончилось.

* * *

Танцевал он, разумеется, прекрасно. Конечно. Этот человек умел всё, что требует контроля над телом, а танец – это контроль над телом плюс умение вести, и вести он умел так, что я, которая терпеть не может, когда меня ведут, вдруг обнаружила, что иду. Послушно. С удовольствием. Сдала управление впервые в жизни – и не пожалела.

Его ладонь лежала у меня на спине – широкая, тёплая, уверенная. Вторая держала мою руку. Между нами было ровно то расстояние, которое прилично для зала и неприлично для нас двоих, потому что на таком расстоянии я слышала, как он дышит, и чувствовала тепло сквозь рубашку, и думать о деле не могла категорически.

– Ты умеешь танцевать, – сказала я тихо, для зала улыбаясь. – Скрывал.

– Армия, – сказал он так же тихо, с каменным лицом. – Офицерский бал. Нас учили. Я думал, никогда не пригодится.

– Пригодилось.

– Пригодилось, – согласился он. И, помолчав такт, добавил, чуть притянув меня ближе – на тот самый неприличный миллиметр: – Хотя на балу нам не говорили, что делать вот с этим.

– С чем?

– С тем, что я забыл, зачем мы здесь, – сказал он. – Я профессионал. Я никогда не забываю, зачем я где-то. Первый раз. Из-за тебя.

И вот тут я поняла, что мы оба пропали окончательно, потому что мы стояли посреди вражеской декорации, в самом сердце операции, на глазах у фигуранта, которого через неделю я возьму, – и оба думали не о деле. Оба горели так, что, кажется, это видел весь зал, и аферист в том числе, и хорошо, потому чтотакое не сыграешь, и значит, легенда отработала на сто процентов: мы выглядели как пара, потерявшая голову.

Мы и были парой, потерявшей голову. В этом и состоял гениальный, непревзойдённый успех нашей легенды: нам не нужно было ничего изображать. Достаточно было перестать притворяться, что мы притворяемся.

– Корсаков, – выдохнула я ему куда-то в воротник. – Если ты сейчас же не перестанешь так на меня смотреть, я провалю операцию прямо на этом паркете.

– Я не смотрю, – сказал он. – У меня лицо такое.

– У тебя лицо человека, который хочет увести меня с этого приёма.

– Это, – сказал он, – оперативная необходимость. Нам пора отступать. Я нашёл всё, что искал глазами. А ты?

Я скользнула взглядом через его плечо – он развернул меня так, чтобы мне был виден тот угол зала, куда «Артур» отходил пару раз шептаться с неприметным человеком. Игорь и в танце работал. Вёл меня – и одновременно подставлял под мой взгляд то, что мне нужно было увидеть.

– И я нашла, – сказала я.

– Тогда дотанцовываем, – сказал он, – и уходим. Дотанцовываем красиво. Пусть любуется.

И мы дотанцевали. Красиво. На зависть всему залу и одному аферисту, который думал, что любуется добычей, а любовался двумя охотниками, забывшими на три минуты, что они на охоте.

* * *

Дальше мы работали.

И вот это «мы» оказалось наслаждением, которого я не ждала. Мы работали в четыре руки, не сговариваясь, читая друг друга с полувзгляда. Я вытягивала «Артура» на разговор о «деле» – он, обнадёженный моим интересом и слегка расслабленный безобидным спутником, говорил больше, чем стоило. Игорь в это время «скучающе» бродил по залу с бокалом, а на самом деле – я знала – фотографировал глазами всех: кто с кем, кто охрана, где входы, кто из гостей настоящий, а кто такая же декорация, как «инвестиция».

К концу вечера у меня было главное.

Передача денег была назначена. Через неделю. «Артур» в доверительной беседе, под хорошее вино, обмолвился о «дне, когда всё оформим» и о месте – нейтральном, людном, что характерно для умного хищника: на людях жертва не устроит сцену, а если что-то пойдёт не так – легко раствориться в толпе. Он даже не понял, что сдал мне финал. Он думал, что заманивает. А заманивали —его .

Я поймала взгляд Игоря через зал. Едва заметно кивнула: есть. Он так же едва заметно кивнул в ответ: понял, уходим.

Мы умели разговаривать через комнату, не открывая рта. Это, между прочим, и есть близость – когда вам не нужны слова, потому что вы и так читаете друг друга. Я раньше думала, что близость – это когда много говорят. Оказалось, наоборот. Близость – это когда можномолчать в четыре руки и понимать всё.

* * *

В машине, отъехав от особняка, мы оба выдохнули.

– Получилось, – сказала я. – Через неделю. Место людное. Я возьму егона передаче .

– Получилось, – согласился Игорь. И замолчал. Не рабочим молчанием. Другим.

– Что? – спросила я.

– Мне не понравилось, – сказал он, – как он на тебя смотрел.

– Корсаков, мы это уже проходили. Ты ревнуешь к человеку, которого я через неделю…

– Не в этот раз, – перебил он. И это «перебил» было странно – он меня не перебивает, он ждёт. – В этот раз не ревность. В этот раз я смотрел на него как профессионал. И мне не понравилось, что я увидел.

Я подобралась.

– Что ты увидел?

– Что он лучше, чем мы думаем, – сказал Игорь. – Я весь вечер смотрел на него и не смог его прочитать до конца. А я читаю всех. – Пауза. – Я не смог прочитать двоих за всю жизнь. Первая – ты. Второй – он. И если ты – потому что я… – он не договорил, – то он – потому что он действительно опасен. По-настоящему. Не аферист, играющий в опасного. Аопасный , играющий в афериста.

Я молчала.

Потому что впервые за всё дело мне стало немного не по себе. Не за дело – за то, как Игорь это сказал. Очень ровно. Так ровно он говорил только тогда, когда по-настоящему встревожен.

– Я возьму его на передаче, – сказала я. – Всё будет по протоколу. Я не одна, со мной отдел.

– Я знаю, – сказал Игорь.

Но руку с руля он переложил на мою. И держал так всю дорогу до города. Молча.

И я, дура счастливая, в тот момент думала только о том, какая у него тёплая ладонь.

А не о том, что человек, который не умеет тревожиться напоказ, впервые на моей памяти – тревожился.

Это я пойму позже. Я вообще много чего поняла позже, чем следовало. Профессиональная деформация наоборот: чужие дела вижу насквозь, своё —последней .

Глава 20. За город

Глава 20. За город

Идея была его. Что само по себе достойно занесения в историю, потому что за всё наше знакомство идеи были или мои, или Жаннины, или банды в полном составе, а Игорь обычно шёл следом и страховал. А тут он позвонил в субботу утром и сказал четыре слова:

– Собирайся. Едем за город.

– Куда?

– Увидишь.

– Зачем?

– Затем, – сказал он, – что нам обоим надо хоть раз оказаться там, где нет ни дела, ни банды, ни твоего отца, ни моего телефона. Я выключу телефон. Ты тоже.

– А если что-то по делу?

– Дело подождёт неделю до передачи, – сказал он. – А мы – нет. Собирайся.

И я, Варвара Андреевна Ворон, которая не выключала телефон даже на похоронах двоюродной тёти (там как раз и раскрылось одно дельце, но это другая история), – выключила телефон. Положила его в ящик. И поехала непонятно куда с человеком, который сказал «увидишь».

Папа бы инфаркт получил. Папа всю жизнь учил меня никогда не садиться в машину, не зная маршрута.

Я села, не зная маршрута. И впервые в жизни мне было не тревожно, ахорошо .

* * *

«За город» оказалось домиком.

Не дачей, не коттеджем, не загородной резиденцией из тех, что мы с ним вместе видели на приёме у афериста. Просто домик. Деревянный, старый, крепкий, на берегу какого-то озера, в окружении сосен, которые пахли так, что у меня защипало в носу от забытого с детства запаха.

– Чьё это? – спросила я.

–Моё , – сказал Игорь. И, поймав мой взгляд, пояснил: – Единственное, что я купил себе за всю жизнь не из необходимости. Давно. Когда ещё думал, что когда-нибудь привезу сюда кого-то. Потом перестал думать. Приезжал один. Молчал, ловил рыбу, чинил крыльцо. – Он помолчал. – Тыпервая , кого я сюда привёз.

Я стояла на крыльце этого домика – единственной вещи, которую суровый, лишённый всего человек купил себе для счастья, которого не ждал, – и понимала, что вот это вот «ты первая, кого я сюда привёз» он сказал так, как другие мужчины не говорят и «выходи за меня».

– Корсаков, – сказала я, потому что от нежности у меня всегда включается дерзость, это защитный механизм. – Ты так сентиментален. Кто бы мог подумать. Танк с домиком у озера.

– Никому не рассказывай, – сказал он серьёзно. – Подорвёшь мою репутацию.

– Твоя репутация уже подорвана, – сказала я. – Ты читаешь Донцову и переживаешь за садовника. Домик у озера – это уже мелочь на фоне.

* * *

День был – как из чужой, хорошей жизни, в которую меня случайно пустили по чужому билету.

Мы гуляли вокруг озера, и я впервые за много лет никуда не спешила. Он показал мне места – где рыба, где он мальчишкой (оказывается, он сюда ездил ещё ребёнком, к деду) тонул и его вытащили, где растёт черника. Он разговаривал. Не как обычно – скупо, по делу, – а просто. Рассказывал. Я слушала этот редкий, низкий, неторопливый голос и понимала, что коллекционирую каждое слово, потому что таким – открытым, говорящим – его не видел, кажется, никто.

Я тоже рассказывала. Про папу-генерала, про детство в гарнизонах, про то, как в восемь лет решила стать следователем, прочитав – да, угадайте что – первый в жизни детектив, и как папа сказал «это не профессия для девочки», и как я с тех пор живу назло этой фразе. Он слушал. Он умеет слушать так, что хочется вывернуть себя наизнанку, – и я выворачивала, и не боялась, впервые не боялась, что меня прочитают и используют. Потому что этот читал – и не использовал. Этот читал, чтобы знать. Чтобы беречь.

– Знаешь, что самое странное? – сказала я, когда мы сидели на старых мостках, свесив ноги к воде. – Я всю жизнь думала, что любовь – это слабость. Что подпустить человека – значит дать ему оружие против себя. Меня так папа учил, хоть и не словами. И я так жила. А с тобой… – я поискала слова, я, которая словами зарабатывает на жизнь. – С тобойне страшно дать тебе оружие. Потому что я вижу, что ты его не применишь.

Он долго молчал. Смотрел на воду.

– Я полжизни был чужим оружием, – сказал он наконец. – Меня применяли. Я был хорош в этом, поэтому меня применяли часто. И я поклялся, что больше никогда – ни в чьих руках, ни сам ни в чьих. Свобода, помнишь. – Он повернулся ко мне. – А с тобой я первый разне против быть в чьих-то руках. Втвоих . Это, Варя, страшнее всего, что со мной делали. И лучше всего.

Я не нашлась что ответить. Я, которая всегда находит.

Поэтому я просто его поцеловала. Сновапервая . Я, кажется, окончательно смирилась, что в этой паре первой целую я, а он первым говорит страшно-важные вещи. Разделение труда. Каждый делает то, что у него получается.

* * *

Вечером он растопил печь.

Я сидела на полу перед огнём, завернувшись в плед, который пах сосной и немножко им, и смотрела, как он возится с дровами – большой, сосредоточенный, домашний, в свитере вместо вечной тёмной рубашки, и от этого свитера, от этой домашности у меня щемило где-то под рёбрами так, что хотелось то ли плакать, то ли смеяться.

– Иди сюда, – сказала я.

Он пришёл. Сел рядом. Обнял – и я устроилась у него под боком, как будто всю жизнь только там и помещалась, как будто там было моё единственное правильное место, под рукой у этого человека, у огня, в домике, который он купил для счастья, которого не ждал.

– Корсаков, – сказала я в его свитер.

– М.

–Я тебя люблю.

Я сказала этопервой . Конечно, первой, кто бы сомневался. Сказала просто, в свитер, глядя в огонь, без подготовки, без адреналина, без подъезда – просто потому, что это было правдой, самой чистой правдой, какую я знала, и держать её в себе стало невозможно.

Он замер. Я почувствовала, как он замер – всем своим большим телом.

А потом наклонился, взял моё лицо в ладони – в те самые, тёплые, чуть подрагивающие, – и сказал, глядя мне в глаза, очень серьёзно, как зачитывают приговор, который рад зачитать:

– И я тебя. Давно. Просто не умел сказать. Я многое не умею говорить. Но это, – он коснулся лбом моего лба, – это я говорю. Я тебя люблю, Варвара Андреевна Ворон. Заноза с удостоверением. Гроза Гнидиных. Единственный человек, которого я не смог прочитать и не хочу. Хочу читать тебявсю жизнь и не дочитать.

* * *

Дальше был огонь, и плед, и сосна, и его руки, и моё имя, сказанное так, как никто никогда его не говорил, – и всё то, что я, при всей профессиональной любви к подробным протоколам, оставлю при себе.

Скажу только, что та ночь у озера была не похожа ни на что в моей жизни.

Потому что раньше близость – в те редкие разы, что она у меня случалась, – была чем-то, что я контролировала. Как допрос. Как операцию. Я и в этом держала оборону, не подпускала, оставалась наблюдателем даже в самые ненаблюдательные моменты.

А с ним я впервыене контролировала ничего . Сдала всю оборону, до последнего рубежа. Перестала быть следователем, дочерью генерала, грозой кого бы то ни было. Стала простоВарей . Просто женщиной у огня, в руках человека, который любит её так бережно и так жадно одновременно, что это не помещается ни в какие слова, ни в какие протоколы, ни в какие папки.

И – впервые в жизни – мне не было страшно, что меня видят настоящей.

Потому что настоящую меня этот человек полюбилпервой . Раньше, чем я сама себе позволила быть настоящей.

* * *

Утром я проснулась от запаха кофе и звука дождя по крыше.

Игорь сидел на краю кровати, уже одетый, с двумя кружками, и смотрел в окно на озеро в дожде с таким спокойным, незнакомым мне лицом, что я залюбовалась и притворилась спящей ещё минуту, чтобы подсмотреть.

– Ты не спишь, – сказал он, не оборачиваясь. – Дыхание изменилось. Доброе утро.

– Как ты вообще живёшь, всё замечая? – проворчала я, садясь. – Это невыносимо. Я ни разу не смогла к тебе подкрасться.

– Никто не смог, – сказал он, протягивая мне кружку. – Кроме тебя. Ты подкралась так, что я заметил, только когда былопоздно .

Я взяла кофе. Прижалась к его спине. За окном шёл дождь, озеро было серое и тихое, телефоны лежали выключенные в ящике, дело ждало где-то далеко в другой жизни, и впереди был ещё целый воскресный день, в котором не было ничего, кроме нас.

– Корсаков, – сказала я. – А давай останемся тут навсегда. Бросим всё. Дело, Гнидиных, банду, папу. Будем ловить рыбу и читать Донцову вслух по очереди.

– Давай, – сказал он.

– Ты серьёзно?

– Нет, – сказал он. – Ты сбежишь от скуки через три дня, начнёшь расследовать, кто ворует чернику у соседей, и втянешь меня в засаду на белок. Я тебя знаю.

– Знаешь, – согласилась я счастливо. – Уже знаешь.

И в этом «уже знаешь» было больше дома, чем во всех домиках у всех озёр на свете.

* * *

Если бы я могла, я бы оставила нас там. На тех мостках, у того огня, под тем дождём.

Но я следователь. Я знаю, как устроены истории. Я знаю, что за самой светлой страницей всегда идёт та, на которой всё рушится, – иначе не бывает, иначе неинтересно, иначе не считается.

Через неделю была назначена передача денег.

А до неё оставалось ещё одно воскресенье у родителей, один папа-генерал с его «я навёл справки», и одна тёмная ночь, в которой человек, любивший меня так бережно, сделает ровно то, чего я боялась с самого начала.

Но это будет потом.

А пока был дождь, кофе, его тёплая спина и целый день впереди.

Я допила кофе и не стала думать о потом.

Впервые в жизни я выбрала«сейчас» .

Жаль, что такненадолго .