Текст книги "Северное дело (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Северное дело
Глава 1. Слишком чисто
Глава 1. Слишком чисто
В понедельник в девять утра я сидела в засаде в кустах сирени напротив подъезда и ела сырок.
Засада, если честно, была так себе. Объект – мелкий мошенник по фамилии Гнидин (я не придумываю фамилии, мне их выдаёт государство), который обещал трём пенсионеркам поставить пластиковые окна, взял предоплату и не поставил ничего, кроме себя в неловкое положение. Дело на полторы страницы. Сидеть в кустах ради Гнидина было оскорбительно для моей квалификации, но Гнидин почему-то перестал открывать дверь следствию, и я решила, что возьму его на выходе, по-простому, как в одном детективе, где сыщица караулила алиментщика у гаражей и взяла его с поличным на банке сгущёнки.
Я, Варвара Андреевна Ворон, следователь со стажем, дочь генерала, человек, который читает людей как меню в столовой, – сидела в кустах с сырком и ждала Гнидина.
Иногда я думаю, что папа был прав.
* * *
Папа у меня генерал. На пенсии, но генерал – это не должность, это диагноз, с пенсией он не проходит. Папа тридцать лет руководил людьми, которые при его появлении переставали дышать, и единственный человек, который при его появлении дышать не переставал, – это я. За что папа меня одновременно обожает и не одобряет, причём с одинаковой силой.
Папа был против моей работы. Папа считал, что следователь – не профессия для девочки. Девочка генерала Ворона должна была окончить что-нибудь приличное, выйти за кого-нибудь приличного и родить кого-нибудь приличного, желательно внука, желательно к позапрошлому году. Вместо этого девочка генерала Ворона сидит в кустах сирени и ест сырок, карауля человека по фамилии Гнидин.
– Варвара, – говорит мне папа каждое воскресенье за обедом, – когда ты бросишь эту свою… – тут он делает паузу, подбирая слово помягче, и не находит, – …беготню.
– Это не беготня, пап. Это служба.
– Служба – это у меня была служба. А у тебя беготня за жуликами.
– Жулики сами себя не поймают.
– Вот пусть их ловят те, кому положено.
– Мне и положено.
На этом месте папа обычно смотрит на маму, мама смотрит в тарелку, и мы переходим к десерту, потому что этот разговор у нас на третьем десятке повторений и оба знают наизусть, кто что скажет. Папа не понимает одного: чем больше он говорит, что это не для меня, тем крепче я в это вгрызаюсь. Я бы, может, и бросила давно. Но бросить – значит признать, что папа был прав. А этого не будет никогда. Скорее Гнидин поставит пенсионеркам окна.
* * *
Гнидин вышел в девять сорок.
Я опознала его сразу – по тому, как человек выходит из подъезда, видно всё: должен он кому-то или нет, спокоен или ждёт подвоха, честный или Гнидин. Этот былГнидин до кончиков ушей. Он завертел головой, проверяя двор, не заметил меня (меня никто не замечает, пока я сама не захочу, это профессиональное), и бодро двинулся к припаркованной неподалёку машине.
Я вышла из кустов, отряхнула с пальто лепестки и пошла наперерез.
– Гнидин Олег Петрович?
Он дёрнулся. Красиво так дёрнулся, всем телом, как дёргаются люди, у которых совесть весит больше, чем они сами.
– А вы… кто?
– Я та, – сказала я, доставая удостоверение, – кому три пенсионерки рассказали про окна. В подробностях. С чертежами.
Дальше было неинтересно. Дальше Гнидин делал то, что делают все Гнидины: возмущался, обещал «всё вернуть прямо сегодня», искал на моём лице признаки того, что со мной можно договориться. Признаков не было. Я в этом смысле очень экономичный человек: со мной нельзя договориться, и это видно издалека, поэтому мне редко даже предлагают.
Я оформила Гнидина и поехала на работу с чувством слегка испорченного утра. Не потому, что Гнидин. А потому, что я – следователь со стажем, с раскрываемостью, которой завидует половина управления, – последний месяц ловлю Гнидиных. Окна. Гаражи. Сосед украл у соседа триммер. Бытовуха, мелочь, скукотища, на которой не растут ни звёзды на погонах, ни хотя бы интерес к собственной жизни.
Я не для этого шла в профессию. Я шла в неё за тем, чего папа мне так и не простил, – занастоящим . За делом, в котором нужнодумать , а не караулить у гаражей.
Я не знала ещё, чтонастоящее уже лежит у меня на столе. В тонкой папке, которую никто, кроме меня, не считал делом.
* * *
Папка пришла от Дениса из соседнего отдела с сопроводительным вздохом: «Варь, глянь, тут бабы какие-то жалуются, по-моему, ерунда, но раз ты любишь повозиться…»
Дениска считает, что я «люблю повозиться». Дениска считает так, потому что я раскрываю то, что он закрывает с формулировкой «состава нет». У нас с Деном разные представления о составе. У Дена состав – это когда труп и над ним стоит человек с ножом и подписанной явкой. У меня состав – это когдачто-то не сходится .
В папке не сходилось всё.
Четыре женщины. Разные. Не знакомы между собой. Возраст от сорока до пятидесяти пяти, все обеспеченные – очень обеспеченные, из тех, у кого квартира в центре и дом за городом не для понта, а просто потому что. Все за последний год познакомились с мужчиной. Каждая – со своим, как они думали. Каждый мужчина был немного разный: один представлялся вдовцом-архитектором, другой – врачом из-за границы, третий – владельцем виноградников где-то, где красиво. Разные имена, разные истории, разные лица – две даже приложили фото, и на фото были разные мужчины.
И каждая в какой-то момент рассталась с крупной суммой. Кто с деньгами, кто с украшениями, кто подписала что-то, чего не должна была подписывать. А потом мужчина исчезал – мягко, без скандала, так, что и в полицию идти вроде не с чем, и стыдно: я взрослая умная женщина, как я могла.
Денис увидел тут четыре отдельные глупости четырёх влюблённых дур.
Я увидела одно.
Почерк.
* * *
Я разложила перед собой все четыре истории и стала читать их так, как читаю всё, – не что написано, а что между.
Разные имена. Разные легенды. Разные лица.
И одно и то же – там, где люди обычно не смотрят.
Все четверо знакомились «случайно» – но случайность была одного сорта: в местах, где богатая одинокая женщина бывает одна и расслаблена. Галерея. Закрытый показ. Благотворительный вечер. Клиника бизнес-класса. Не там, где знакомятся, – там, где теряют бдительность.
Все четверо мужчин не торопились. Никто не просил денег сразу. Все ждали – недели, месяцы. Так ждёт не жадный. Так ждёт терпеливый. А терпение в нашем деле – самая редкая и самая страшная вещь.
Все четверо ни разу не прокололись на мелочи. Ни одной фотографии в обнимку. Ни одного лишнего свидетеля. Ни одного документа со своим настоящим лицом. Чисто. Очень чисто.
Слишком чисто.
Я люблю эту фразу. Я её говорю всем, кто готов слушать, и большинству, кто не готов. Когда у человека в деле всё гладко, без единого пятна, – это не значит, что он чист. Это значит, что он лучше других умеет убирать за собой. Грязь есть у всех. У живых людей всегда есть хоть одно пятно – забытый чек, лишнее фото, болтливый сосед, штраф за парковку. Идеально чистым бывает только то, что специально вычистили.
Эти четыре дела были вычищены одной рукой. Я это чувствовала так же ясно, как чувствую запах сирени на собственном пальто.
Один человек. Четыре маски. Год работы. И ни единого пятна.
Я смотрела на эту папку, которую Денис назвал ерундой, и впервые за месяц чувствовала, как внутри поднимается то, ради чего я вообще живу.
Азарт.
– Ну привет, – сказала я папке. – Наконец-то кто-то интересный.
* * *
Я не знала тогда двух вещей.
Первого: что этот человек окажется лучше всех, кого я ловила, – настолько лучше, что в какой-то момент будет на шаг впереди меня самой, а я, между нами, не привыкла, чтобы кто-то был впереди меня.
И второго – куда более неприятного.
Что ниточка от этой папки потянется в круг людей, с которыми я уже однажды имела дело. В тот самый холдинг, где год назад я закрыла большое и страшное дело – то, после которого я случайно попала на чужую свадьбу, пришла туда на десять минут по работе, а простояла полвечера, потому что один человек у стены смотрел на меня так, будто это я подозреваемая, а не наоборот.
Человека звалиИгорь Корсаков.
И я, разумеется, тогда решила, что больше никогда в жизни его не увижу.
Я же следователь. Я обязана иногда ошибаться – иначе работа была бы скучной.
Глава 2. А она мне нравится
Глава 2. А она мне нравится
Из четырёх женщин я начала с той, что злилась громче всех.
Это, кстати, профессиональное: если хочешь быстро во всём разобраться, иди не к самой умной жертве, а к самой злой. Умная будет щадить себя и редактировать историю. Злая выложитвсё , потому что ей нужно, чтобы кто-то наконец разделил её ярость.
Жертву звали Жанна.
Жанна приняла меня в кабинете над одним из своих салонов – у Жанны, как выяснилось, была сеть салонов красоты, бутик и доля в чём-то ещё, я не вникала, – и кабинет был под стать хозяйке: много золота, много зеркал, много Жанны. Сама Жанна оказалась крупной, яркой, в кольцах на всех пальцах, кроме одного. И этот один палец был центром нашей встречи, потому что именно с него исчезло фамильное кольцо.
– Я, – сказала Жанна вместо «здравствуйте», уперев в меня палец без кольца, – вижу людей насквозь. Тридцать лет в бизнесе. Меня. Не. Обманывают. Вы понимаете, деточка?
– Понимаю, – сказала я. – Поэтому вы сидите тут с пустым пальцем и следователем напротив.
Жанна задохнулась. Секунду я думала, что она меня выгонит. А потом она расхохоталась – громко, на весь кабинет, так, что звякнули зеркала.
– Дерзкая, – сказала она с одобрением. – Хорошо. С дерзкими я говорю. Это с вежливыми я не говорю, вежливые меня усыпляют. Садись, деточка. Сейчас я тебе расскажу, как меня, Жанну, которуюне обманывают , обманули.
Я села. Я люблю, когда меня называют деточкой люди, которые потом выкладывают всё до копейки.
История Жанны слово в слово ложилась на остальные три.
Случайное знакомство – на закрытом показе, «куда кого попало не пускают». Мужчина – обаятельный, неторопливый, представился владельцем виноделен где-то в красивом месте. Не приставал, не торопил, не просил. Наоборот – сам всё оплачивал, сам исчезал на недели, заставляя по себе скучать. Идеально вёл. А потом подвернулась «возможность войти в дело» – выгодная, срочная и, разумеется, конфиденциальная, – и Жанна, которая видит людей насквозь, занесла деньги сама. И кольцо в придачу, «под залог», в порыве доверия.
А потом винодел растворился. Телефон умер, винодельни не существовало, лицо на единственном фото оказалось чужим – стоковым, как потом выясню уже я.
– Я даже в полицию пойти не могла, – сказала Жанна, и впервые за разговор её громкость осела. – Стыдно. Я Жанна. У меня сеть. Меня сотрудницы боятся, поставщики боятся, бывший муж до сих пор боится. А тут пришёл красивый виноградный мальчик и развёл меня, как первоклассницу. Кому такое расскажешь?
– Мне, – сказала я. – Я никому не разболтаю. Мне по должности нельзя.
И вот тут Жанна посмотрела на меня уже по-другому. Без «деточки». Как смотрят, когда решают, что тебе можно доверять.
– Знаешь что, – сказала она. – Ты мне нравишься. Поехали. Я тебя кое с кем познакомлю. С девочками. Им тоже надо это слышать, они мне всё твердят, что я драматизирую.
– С какими девочками?
– С нормальными, – сказала Жанна, уже надевая шубу, хотя на улице был сентябрь. – Тут недалеко. Обедаем мы все вместе по средам, традиция. А сегодня как раз среда.
Я не успела сказать, что я при исполнении и по средам не обедаю. Жанну, как и папу, бесполезно ставить в известность о своих планах. У таких людей твои планы – это просто шум, который они пережидают.
* * *
«Девочки» оказались не теми девочками, которых я ожидала.
Меня привезли в ресторан – не пафосный, тёплый, из тех, где знают по имени, – и за большим столом у окна сидели две женщины, которые при появлении Жанны даже не вздрогнули. Это само по себе говорило об их характере: Жанна заходит в помещение, как ледокол в порт.
– Девочки! – провозгласила Жанна. – Это Варя. Следователь. Она будет ловить моего винодела. Варя, это Полина и Ева.
Знакомить нас было поздно.
Я узнала их в ту же секунду, как вошла, – а они меня. Полину и Еву я знала не по фотографиям. Год назад я вела дело, в котором они обе фигурировали, – большое, тяжёлое дело того самого холдинга, – и провела с ними не один час по другую сторону стола.Такое не забывается. Ни мной – я следователь, я не забываю лиц, – ни ими: следователя, который год назад разбирал по косточкам их жизнь, женщины такого склада помнят до гроба.
Жанна, конечно, ничего этого не знала и сияла, как человек, который свёл наконец нужных людей.
– Мы знакомы, Жанночка, – сказала Ева, не сводя с меня глаз. – Варвара Андреевна как-то раз провела в моей жизни очень содержательную неделю. С протоколами.
– Я делала свою работу, – сказала я.
– Вы её делали хорошо, – сказала Ева. – Это и было неприятнее всего.
Полина – мягкая, тёплая, из тех, кому сразу хочется рассказать, что у тебя болит, – посмотрела на меня без всякой обиды, скорее с любопытством:
– Вы тогда были… жёстче, – сказала она. – Сейчас другая.
– Тогда я работала против вас, – сказала я. – Сейчас, как ни странно, на вашей стороне. Это меняет манеру.
Ева чуть прищурилась – тем взглядом, который я узнала, потому что сама так смотрю. Считывающим.
– А она мне всё ещё нравится, – сказала Ева Полине. – Год назад нравилась и сейчас нравится. Бесило только, что не могла её прочитать. Скажи, Варвара Андреевна, тебя вообще кто-нибудь читал хоть раз?
– Один человек, – сказала я раньше, чем подумала. – То есть нет. Никто.
Ислишком поздно поняла, что оговорилась. И что обе это поймали.
* * *
Обед прошёл не так, как я планировала свой рабочий день.
Я пришла снять показания с одной потерпевшей. А оказалась за столом с тремя женщинами, которые знали друг друга сто лет, перебивали друг друга, доедали друг у друга с тарелок и обсуждали моего винодела так азартно, будто это сериал, а не уголовное дело.
И – что меня по-настоящему удивило – они были не дуры.
Я шла к «богатым тёткам, которых развели». А нашла трёх женщин, каждая из которых в своём деле была акулой. Жанна с её империей салонов. Полина – разработчик, как я потом узнала, из тех, кто видит системы насквозь. Ева – эта вообще, по ощущению, могла бы вести допросы лучше меня, причём без удостоверения, на одной интонации.
И вот кого-то из этого круга обвели вокруг пальца.
Точнее, обвели Жанну. Но сам факт, что мой фигурант работал там, где женщины вот такого калибра, менял картину. Он не дур искал. Он искалумных , сильных, уверенных, что их не обмануть. Потому что таких слаще всего обманывать: они до последнего не верят, что попались, и потому не бегут в полицию.
Я отметила это. Хороший у меня клиент. Амбициозный.
– Ты прямо загорелась, – заметила Полина, глядя на меня. – У тебя лицо поменялось, когда ты это поняла. Про то, что он умных выбирает.
– Это плохо, – сказала я. – Когда у следователя меняется лицо. Меня учили, что нельзя.
– А по-моему, хорошо, – сказала Полина. – Когда человек любит своё дело. Я редко вижу.
А ближе к кофе случилось то, ради чего, кажется, весь этот обед и затевался где-то там, наверху, в канцелярии судьбы, которая обожает такие штуки.
Ева отставила чашку и посмотрела на меня прямо – без подходов.
– А теперь, Варвара Андреевна, серьёзный вопрос, – сказала она. – Только честно, ты ведь у нас честная по долгу службы. На моей свадьбе, год назад. Ты простояла весь вечер в углу, как засланный казачок. Якобы по работе. И весь вечер пялилась на одного нашего человека. А он – на тебя. Весь. Вечер. Это видели все, кроме, кажется, вас двоих.
Я знала, о ком она. Конечно, я знала.
Я и сама не забыла ту свадьбу – хотя зашла туда на десять минут, добрать подписи, а застряла на полвечера, потому что фигуранты разбрелись по торжеству. И не забыла человека у стены. Высокого, неподвижного, с бокалом, к которому он так и не притронулся. Единственного во всём зале, кого я не сумела прочитать, – а я читаю всех. Он стоял и смотрел на меня так, будто это я подозреваемая, а не наоборот. И я смотрела в ответ. И мы оба делали вид, что просто разглядываем зал.
– Я работала, – сказала я. – Я не пялюсь. Янаблюдаю . Это разные вещи.
– Угу, – сказала Ева. – Игорь тоже «наблюдал». Он у нас профессиональный наблюдатель, полжизни этим занимается. Но так, как он наблюдалтебя , он не наблюдал ещё никого и никогда.
– Ева, – мягко сказала Полина, но было видно, что ей самой смешно.
– Что «Ева», я правду говорю, – сказала Ева. – Варвара Андреевна, я тебя предупреждаю по-человечески, потому что ты мне нравишься. Этот человек —крепость . Стена. Я его знаю сто лет, и я ни разу не видела, чтобы он на кого-то так смотрел. Так что либо забудь, либо берись всерьёз.Серединки с ним не бывает.
– Я веду дело о брачном аферисте, – сказала я. – Мне сейчас не до крепостей.
– Ну-ну, – сказала Ева и переглянулась с Полиной, и Полина опять спрятала улыбку в чашку.
И я поняла, что попала.
Не в смысле дела. В смысле —попала . В поле зрения трёх женщин, которые теперь не отстанут. Я это поняла так же ясно, как чувствую запах сирени на пальто и фальшь в чужом голосе.
* * *
Домой я вернулась поздно, с папкой, полной новых деталей, и с неприятным ощущением, что сегодня допрашивала не только я.
Я села на кухне, достала из тумбочки книжку – ту самую, с женщиной и собачкой на обложке, которую я не показываю никому, потому что серьёзному следователю не положено, – и открыла на середине, где сыщица как раз вычисляла брачного афериста по тому, что он «слишком хорошо умел слушать».
«Слишком хорошо умел слушать», – записала я себе. А что, мысль. Мой винодел тоже слушал. Жанна весь обед повторяла: «он меня слушал так, как меня никто не слушал». Аферисты —лучшие слушатели на свете . Им за это платят.
Я закрыла книжку, заварила чай и поймала себя на том, что думаю не о виноделе.
Я думаю про угол. Про мужчину в углу с бокалом, к которому он не притрагивается. Про то, как глупо я соврала «нет», когда они спросили, – слишком быстро, слишком ровно. Я сама бы такому «нет» не поверила ни на секунду.
Я помнила его. Конечно, я его помнила.
Я следователь. Я помню всех. Тем более тех, когоне смогла прочитать . Их, к счастью, мало.
Он был —один .
И я очень, очень надеялась, что это дело никаким боком не приведёт меня туда, где стоит в углу человек, на котором впервые в жизни сломался мой главный профессиональный навык.
Спойлер, как пишут в моих книжках с собачкой на обложке:надеялась я зря .
Глава 3. Крепость
Глава 3. Крепость
Все четыре знакомства начались в местах, куда «кого попало не пускают». Я решила, что меня как раз пускают куда попало, – это, в конце концов, моя работа.
Из четырёх точек я выбрала ту, что в деле всплывала дважды: закрытый клуб-галерея в одной из башен Сити. По вечерам там «для своих» – вино, картины, которые никто не покупает, и состоятельные одинокие люди, которые делают вид, что пришли за картинами. Идеальный пруд для моего афериста. Тёплая вода, жирная рыба, и никто не ждёт сачка.
Сачком в этот вечер работала я.
Пришла я, правда, в четверг – просто потому, что сегодня был четверг, а ждать у меня терпения нет с рождения, о чём вам с удовольствием доложит мой папа-генерал. Это, как выяснится через полчаса, была ошибка. Но об ошибке мне сообщит человек, от которого я меньше всего хотела что-либо выслушивать.
Так обычно и бывает: правду тебе говорит ровно тот, кого ты бы с радостью не слушал никогда.
* * *
Попасть внутрь оказалось делом техники и одного звонка не самому приятному человеку, который был мне должен. К восьми вечера я стояла в зале на каком-то очень высоком этаже, с бокалом минералки, замаскированной под шампанское, в единственном своём приличном платье, и осматривала пруд.
Платья я, к слову, ненавижу. Платье – это форма одежды, в которой нельзя ни бежать за подозреваемым, ни сесть нормально, ни спрятать на себе ничего тяжелее помады. В платье я чувствую себя засланной не на ту планету. Но в кустах сирени аферистов не ловят – аферистов ловят вот в таких залах, где пахнет деньгами и враньём, и где, чтобы сойти за свою, надо надеть то, в чём ты себе самой не нравишься.
Зато у меня был план. Гениальный, как обычно. Я подсмотрела его – не скрою – у одной сыщицы, которая прикинулась богатой вдовой и вычислила жулика по тому, как жадно он смотрел на её часы. Часы я надела мамины, настоящие, дорого кричащие. Я была морально готова к тому, что на них будут смотреть.
Я не была готова к тому, на что наткнусь сама.
* * *
Я обходила зал по краю – привычка, по краю всегда видно больше, – и на втором круге упёрлась взглядом в дальнюю стену.
У стены стоял мужчина.
Высокий. Широкий. Очень неподвижный. С бокалом, к которому он за весь вечер, кажется, так и не притронулся.
Стоял он вполоборота к окну, в котором горел вечерний город, – и при этом, я голову готова была дать на отсечение, держал в поле зрения весь зал, дверь и меня заодно. Я узнала эту повадку мгновенно, всем телом, ещё до того, как узнала лицо. Так стоят только люди определённого ремесла: те, кто всю жизнь следит, чтобы никто не зашёл им за спину.
А потом он чуть повернул голову – ровно настолько, чтобы поймать меня, – и я узнала и лицо.
Игорь Корсаков.
«Ну конечно, – подумала я. – Конечно. В целом городе одна башня, в башне один зал, в зале одна стена – и у этой стены, естественно, он. Вселенная, ты даже не стараешься. Ты прямо в открытую надо мной работаешь».
* * *
Я подошла. Потому что не подойти – значит признать, что я его испугалась, а это противоречит и должности, и фамилии.
– Корсаков, – сказала я.
– Ворон, – сказал он.
И всё. Тишина. Он смотрел на меня сверху вниз – на меня все смотрят сверху вниз, кроме подозреваемых на табуретке, – и молчал. Не зло. Просто молчал, как молчит шкаф: ему нечего тебе сказать, он шкаф.
Я допрашиваю людей десять лет. Я умею молчать так, что собеседник, не вынеся тишины, начинает сам заполнять её признаниями, за которые потом получает срок. Пауза – мой рабочий инструмент. Я держу её, как фотограф держит дыхание перед кадром.
Он держал еёлучше .
Мы стояли и молча мерились молчанием, как два кота, не поделивших забор, и я с ужасом и восторгом поняла, что вот сейчас, впервые за всю карьеру, не выдержуя .
Это было оскорбительно. Это было унизительно. Это было, чёрт возьми,интересно – а ничего интереснее со мной не случалось уже месяц.
– Вы тут по делу или искусство вас так захватило? – сдалась я первой. Запишите этот исторический день, потомки: Ворон сломалась за тридцать секунд.
– По делу, – сказал он.
– По какому?
– По своему.
– Какой вы интересный собеседник, – сказала я. – Прямо фонтан. Я записываю, не успеваю.
Уголок его рта дрогнул. На один миллиметр. Я бы не поймала, если б не пялилась в это лицо, как кот в дырку, откуда вот-вот покажется мышь, – а я пялилась, потому что это лицо было моим личным профессиональным позором. Единственным лицом в городе, которое я не умела читать.
И этот миллиметр был хуже любого ответа. Потому что означал: емуне скучно . Что он, гад такой, развлекается за мой счёт.
* * *
– А вы, – сказал он, – по брачному аферисту.
Я чуть бокал не выронила.
– Откуда, – сказала я. Не вопрос. Утверждение, которому я придала форму вопроса, чтобы не так позорно звучало.
– Вы обошли зал дважды по краю, – сказал он ровно. – Считали людей и двери, а не картины. Часы на вас дорогие, но к платью не подобранные – значит, надеты напоказ, как приманка. Вино в бокале не тронуто, и держите вы его как реквизит, – значит, на работе и трезвая. А пришли вы в день, когда здесь людно и тесно от камер. – Он сделал паузу. – Так ходит не гостья. Так ходит следователь, который кого-то пасёт. Я бы скорее удивился, если бы вас тутне было.
Я молчала.
И это было не профессиональное молчание мастера паузы. Это было молчание человека, которого только что раздели до нитки его же собственным приёмом. Меня – меня, Варвару Ворон, которая видит людей как открытую амбулаторную карту, – прочитали по мелочам. Быстро, точно, безжалостно. Ровно так, как это делаю я. Как будто я посмотрелась в зеркало, а зеркало оказалось ростом под два метра и в тёмной рубашке.
– Вы сейчас, – выговорила я наконец, – проделали мой коронный номер. На мне.
– Я заметил, что он ваш, – сказал он. – Решил вернуть.
– И как мне это должно понравиться?
– Никак, – сказал он. – Мне на вашем месте не нравится.
И снова этот миллиметр. Тень улыбки. Почти.
Я поняла две вещи сразу.
Первая: этот человек видит меня насквозь так же легко, как я вижу всех остальных. И это бесит менядо скрипа зубов .
Вторая, куда хуже первой: мне это нравится. Очень. Неприлично.
* * *
– Раз вы такой зоркий, – сказала я, переходя в атаку, потому что лучшая защита – это нападение, особенно когда тебя только что выпотрошили на глазах у двух картин и официанта, – поделитесь наблюдением. Вы тут всех знаете, это ваш гадюшник. Кто из местных кавалеров похож на охотника за богатыми дамами?
– Половина зала, – сказал он.
– Спасибо. Бесценный вклад в следствие.
– Вторая половина – дамы, которые охотятся на кавалеров, – добавил он. – Так что весь зал, без остатка.
– Вы людям вообще когда-нибудь помогаете? Или только подпираете стены и язвите в час по чайной ложке?
– Помогаю, – сказал он. – Когда просят те, кому я должен. Вы мне не должны. Я вам – тоже. Так что я просто подпираю стену.
– Изумительно, – сказала я. – Подпирайте дальше. Не смею отвлекать вас от такой ответственной работы.
Я развернулась и пошла прочь – прямо, гордо, как уходит женщина, которую совершенно, абсолютно, ни на грамм не задели.
– Ворон, – сказал он мне в спину.
Я обернулась. Слишком быстро. Отметила это и мысленно влепила себе штраф.
– Того, кого вы ищете, сегодня не будет, – сказал он. – Вы пришли в четверг. По четвергам тут не работают такие, как он: людно, светло, всюду телефоны и лишние глаза. Он выберет день потише. Вторник. Я бы на его месте взял вторник.
– А с чего вы взяли, что разбираетесь, как он думает? – спросила я, мгновенно подобравшись, потому что это было дельно, чёрт возьми, обидно дельно.
– Я полжизни думаю, как думают те, от кого надо защищать, – сказал он. – Профессия. Это как у вас – только с другого конца.
Он отвернулся к окну. И опять сделался стеной – спиной, плечами, молчанием.
А я стояла посреди чужого зала в платье, в котором себе не нравлюсь, и осознавала неприятное: этот невыносимый сухарь за полминуты выдал мне по делу больше, чем я наскребла за неделю.
«Вторник», – записала я себе в голове, крупно.
И тут же, ниже, мелким стыдным почерком, в той части сознания, куда я сама стараюсь не заглядывать: «у негокрасивые руки . Особенно когда держат бокал, который он так и не выпьет».
Строчку я тут же мысленно зачеркнула. Дважды. Жирно.
Но, как любит повторять одна моя любимая сыщица, которую я никому не показываю: зачёркнутое в протоколеостаётся в деле.
* * *
Домой я ехала злая и довольная разом – состояния взаимоисключающие, но в тот вечер они во мне прекрасно ужились, разлились по-братски и даже не толкались.
Злая – потому что меня прочитали.Меня!
Как Жанну её винодел. Как первоклассницу, которая спрятала дневник под подушку и думает, что это надёжно.
Довольная – потому что у меня появился «вторник». И потому что, если совсем честно, а я с собой честна, иначе нельзя в моей работе, – эти полчаса были самым интересным, что случилось со мной за месяц. Включая, между прочим, задержание Гнидина, а Гнидина я люблю.
И ещё кое-что. Это я додумывала уже на красный, и сама себе за это не нравилась.
Я была рада, что он не возник специально ради меня. Что мы столкнулись случайно. Что ни он не искал, ни я – а вышло вот так.
Потому что если бы искал он – это была бы его инициатива, его шаг, и тогда мне пришлось бы что-то с этим делать.
А раз случайность – то и делать ничего не надо. Это просто работа. Просто дело. Совпадение.
Я, Варвара Андреевна Ворон, тридцати двух лет, гордость управления и отдельное разочарование своего отца-генерала, всю дорогу домой подыскивала, на что бы списать одну простую и крайне неудобную вещь: мне понравилось с нимсобачиться .
Списала на дело.
На дело вообще удобно всё списывать. Особенно то, в чём не готова признаться даже себе, даже ночью, даже под подушкой, где у нормальных людей дневник, а у меня – детектив с собачкой на обложке и одна вычеркнутая строчка про чужие руки.
