Текст книги "Северное дело (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16. Игорь. Под прикрытием на дружеском ужине

Глава 16. Игорь. Под прикрытием на дружеском ужине

Меня привезли на этот ужин обманом, и я, специалист по обману с многолетним стажем, купился, как первокурсник.

Жанна позвонила и сказала, что у неё «вопрос по безопасности квартиры» – кто-то якобы ходит по этажу, она нервничает, не посмотрю ли я. Я согласился. Я всегда соглашаюсь посмотреть по безопасности, это моя профессия и единственная форма социальной активности, которую я освоил.

Никто по этажу не ходил. По этажу ходил накрытый стол, шесть человек, кот и транспарант.

Я понял, что меня развели, ровно на пороге – и в этот момент окончательно осознал масштаб бедствия. Меня, Игоря Корсакова, человека, которого за всю карьеру обманули, дай бог, дважды, и оба раза это были серьёзные люди с серьёзными ресурсами, – развела женщина в мехах при помощи фразы «кто-то ходит по этажу». Я бы оскорбился, если бы не был так занят чтением транспаранта.

Транспарант гласил:«100 ДНЕЙ С МОМЕНТА, КАК ВАРЯ ВОШЛА В НАШУ ЖИЗНЬ».

* * *

Я усмехнулся. Внутри. Снаружи у меня по-прежнему было лицо человека, пришедшего проверить безопасность, – лицо, которое банда давно научилась игнорировать, но я держал его из принципа.

Сто дней. Жанна считала дни. Я мысленно отметил, что у нас с Жанной есть кое-что общее: мы оба ведём учёт. Только она вешает результаты на ватман, а я храню в голове, в разделе, к которому сам стараюсь не подходить без необходимости. В этом разделе, кстати, тоже было число. Я его не вешал на ватман. Я бы скореесъел ватман.

«Сто дней, – подумал я, разглядывая кривые буквы. – Кто-то писал от руки, маркером, и у кого-то дрожала рука на букве „Ж“. Полина. Полина всегда волнуется, когда делает что-то от души».

Я ловлю себя на том, что за этот год научился читать эту компанию, как раньше читал угрозы. Только угрозы я читал, чтобы устранить. А этих – чтобы… я не знаю зачем. Чтобы знать. Чтобы быть в курсе. Чтобы, кажется, принадлежать, хотя это слово я к себе не применял лет пятнадцать и до сих пор примеряю с опаской, как чужой пиджак.

* * *

А потом я увидел её и забыл про транспарант, про Жанну и про безопасность этажа.

Варя стояла у окна в платье, которого я раньше на ней не видел, – не в том строгом, рабочем, в котором она похожа на собственный обвинительный приговор, а в другом. Жанна, видимо, постаралась. И впервые за наше знакомство я подумал не «следователь Ворон», не «объект под присмотром», не «заноза с удостоверением».

Я подумал:красивая .

Просто красивая. Без уточнений, без оговорок, без профессиональной поправки. Я смотрел на неё через всю Жаннину гостиную и на одну неприлично долгую секунду перестал быть тем, кто пришёл проверять безопасность этажа. Стал тем, кто просто смотрит на женщину и думает, что она красивая. Я отвык от этого состояния так давно, что чуть не схватился за стену.

Потом она поймала мой взгляд и закатила глаза в сторону транспаранта – мол, ты видел этот цирк? – и я вернулся в строй. Но секунда была. Я её зафиксировал. Я всё фиксирую.

* * *

Дальше начался ужин, который я могу описать только в терминах боевой операции, потому что других терминов у меня для происходящего не нашлось.

Это была атака. Скоординированная, многовекторная, с распределением ролей. Я такое видел только у хорошо подготовленных групп, и, признаться, профессионально залюбовался уровнем подготовки противника.

Жанна работала тараном. Она перемещала мебель и людей с тем непробиваемым напором, против которого нет приёма. Я дважды пытался занять безопасную позицию у стены – дважды Жанна материализовывала рядом стул, бокал и Варю. На третий раз я сдался. Опытный боец знает, когда позиция не держится.

Полина работала разведкой. Задавала вопросы – мягкие, безобидные на вид, как мины в траве. «Игорь, а вы любите за город?» Я ответил «там тихо», что было чистой правдой и казалось безопасным. Через минуту выяснилось, что Варя тоже как бы любит за город, и что мы, оказывается, идеально совпадаем по загородному вопросу. Я понял, что попал на минное поле, и дальше отвечал односложно, как на допросе у толкового следователя. У меня, кстати, был опыт допроса у толкового следователя. Она сидела напротив и ела салат.

Ева работала психологической войной. Она не обращалась ко мне напрямую – это было бы слишком просто отразить. Она роняла в воздух тезисы. «Самые крепкие пары – это два сложных человека, которые друг друга боятся». Пауза. Салат. «Знаете, что хуже всего? Когда двое умных из гордости упускают друг друга». Я слушал это с каменным лицом и думал, что Ева опаснее всех, кого я знал, и что хорошо, что она на нашей стороне, потому что Еву в роли врага я бы себе не пожелал.

Кирилл единственный вёл себя как человек. Подсел ко мне, налил, сказал негромко:

– Не сопротивляйся. Бесполезно. Я год держался. – Кивнул на Еву. – Видишь результат? Лучшее, что со мной случилось. Эти, – он обвёл взглядом стол, – всегда добиваются своего. Особенно когда правы.

– А они правы? – спросил я. Зачем-то.

– А ты сам не знаешь? – спросил Кирилл.

Я знал .

В том-то и беда, что я знал.

* * *

Кот по имени Кнут довершил разгром.

Этот кот, я убеждён, состоит с бандой в сговоре. Он вышел, оглядел поле боя профессиональным взглядом, нашёл меня, нашёл Варю – и улёгся точно между нашими стульями, как делал и в прошлый раз. Демонстративно. С намёком.

Кот-провокатор. Я работал с провокаторами. Этот был хорош.

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «и ты туда же, здоровяк». Я не нашёлся что возразить коту. Это, кажется, был первый случай в моей жизни, когда меня переиграл кот, и я даже не разозлился. Я начинал привыкать, что в этой компании меня переигрывают все, включая фауну.

* * *

А потом Глеб задал мне вопрос про свободу.

Прилюдно. При всех. С той безжалостностью, на которую имеет право только человек, который сам год назад прошёл ровно через это и теперь смотрит на тебя с пониманием палача, который когда-то сам лежал на этой плахе.

«Ну и как, – спросил он, – свобода?»

И вот тут, впервые за вечер, мне стало не смешно.

Потому что я действительно сказал ему когда-то ту фразу. Про то, что свобода – это когда никому не должен и тебе никто. Я тогда в это верил. Я этим жил. Я выстроил вокруг этого всю свою жизнь, как крепость вокруг колодца, – и колодец, между нами, был пустой.

А теперь за столом сидела женщина, которая ела чужие орехи в засадах, прятала Донцову под гречкой, лезла в тёмные подъезды без страховки и расшифровывала мои молчания лучше, чем я сам, – и я понимал, что моя хвалёная свобода рядом с ней стоит ровно столько, сколько стоит пустой колодец рядом с живой водой.

Все смотрели на меня. Кот поднял голову. Варя сидела красная и делала вид, что её тут нет.

Я мог отшутиться. У меня в голове было заготовлено три способа уйти от ответа, не соврав. Я профессионал, я умею уходить от ответа.

–Переоценена , – сказал я.

И стол взорвался. А я смотрел на Варю – на то, как она покраснела ещё гуще, как закусила губу, чтобы не улыбнуться, и как всё-таки улыбнулась, – и думал, что отдал бы свою хвалёную свободу всю, до копейки, за право смотреть на эту улыбку регулярно.

* * *

На балкон мы сбежали одновременно.

Я не планировал. Я вообще-то планировал тихо отступить к выходу под шумок – это была грамотная тактика, я уже наметил маршрут. Но она пошла на балкон, и я пошёл за ней, и только на холодном воздухе, закрыв за собой дверь, понял, что отступал не к выходу. Я отступал за ней. Ноги решили за меня. Ноги в последнее время вообще много чего решали за меня, не спросясь.

Она сказала, что они невыносимы. Я согласился. Она перечислила, чем именно они невыносимы. Я соглашался на каждый пункт, потому что каждый пункт был правдой и потому что мне нравилось, как она их перечисляет – сердито, быстро, загибая пальцы.

А потом она спросила: почему мы оба сбежали на балкон вместе, а не в разные стороны?

И я, человек, который полжизни уходил в разные стороны со всеми, потому что так безопаснее, потому что в одну сторону с тобой – это уже привязанность, это уже поводок, это уже за кого-то страшно в три часа ночи, – я посмотрел на неё и сказал правду. Простую. Без «вторника», без «это работа», без обороны.

– Потому что в разные стороны я больше не хочу.

Она сказала «я тоже». И за стеклом, я уверен, в этот момент Жанна беззвучно закричала «я же говорила», а Ева посмотрела на нас с видом полководца, выигравшего кампанию, которую сама же и спланировала.

Пусть смотрят. Я слишком давно не стоял на одном балконе с человеком, рядом с которым не хочется в разные стороны. Я забыл, как это. Оказалось – холодно, неловко, банда подсматривает в двенадцать глаз, и при этом почему-толучше , чем всё, что было за последние много лет.

* * *

Домой я шёл пешком. Я часто хожу пешком – но в этот раз компания была хорошая, потому что я всю дорогу думал о ней и впервые за долгое время не пытался это прекратить.

Дома я сделал то, в чём не признаюсь под пытками.

Я дочитал «Гадюку в сиропе».

Садовника, как и было обещано, отравила экономка. Из ревности. Развязка была антинаучной, недоказуемой и держалась на совпадении, которое в реальной жизни не совпадает.

Я закрыл книгу и поймал себя на том, что доволен. Не сюжетом – сюжет был так себе. А тем, что теперь, когда Варя в следующий раз начнёт пересказывать мне очередную историю про собаку и тапок, я смогу спорить с ней по существу. На равных. На её территории, куда она пускает не каждого, а точнее – не пускала никого, пока я не нашёл вход под гречкой.

Это, как сказала бы одна знакомая мне следователь, улика.

А улики я довожу до конца. Даже если улика – это любовь, а до конца – это, кажется, очень, очень надолго.

Глава 17. Воскресный обед

Глава 17. Воскресный обед

По воскресеньям я обедаю у родителей. Это не традиция. Этоявка , на которую не явиться нельзя, потому что генерал Ворон не признаёт уважительных причин, кроме государственного переворота, да и то попросил бы перенести переворот на понедельник.

Мой папа – генерал. На пенсии, но это, как я уже говорила, не лечится. Папа тридцать лет командовал людьми, и выйдя в отставку, он не перестал командовать – просто сократил армию до состава одной семьи. Теперь он командует мамой, мной, котом (у родителей кот, толстый и наглый, единственное живое существо, которое игнорирует генеральские приказы, за что я его уважаю) и, по возможности, государством, через телевизор.

Я приезжаю по воскресеньям, ем мамин борщ, выслушиваю папин доклад о состоянии страны и отбиваю традиционную атаку на тему «когда ты бросишь эту беготню и устроишь личную жизнь». Это длится годами. Это отлажено, как развод караула. Я знаю свои реплики, папа знает свои, мама знает, когда подавать второе, чтобы прервать особо острый момент.

В то воскресенье сценарий полетел к чертям. Потому что папазнал .

* * *

Я поняла это сразу. По тому, как он на меня посмотрел поверх очков, когда я вошла. Так папа смотрел на подчинённых, которые думали, что что-то от него скрыли. Это взгляд человека, у которого есть папка, и в папке —ты .

– Здравствуй, дочь, – сказал он. И добавил, без перехода, потому что генералы не тратят время на артподготовку, когда можно сразу бить по штабу: – Корсаков Игорь Витальевич. Тридцать пять лет. Бывший военный. Холдинг. Та ещё биография. Рассказывай.

Я застыла в дверях с тортом в руках.

– Пап. Ты пробил Игоря по базам.

– Я навёл справки, – поправил папа с достоинством. – О человеке, который возит мою дочь по ночам на какой-то представительской машине. Мне доложили.

– Тебе ДОЛОЖИЛИ? У тебя что, агентура в моей жизни?

– У меня, – сказал папа, – везде агентура. Я тридцать лет её выстраивал. Не для того, чтобы она простаивала, когда речь о единственной дочери.

Я посмотрела на маму. Мама развела руками – мол, ты же его знаешь, я предупреждала, ешь борщ, пока горячий. Мама за тридцать лет брака выработала единственно верную тактику:кормить в перерывах между залпами.

* * *

– Итак, – сказал папа, разворачивая невидимую карту боевых действий. – Корсаков. Спецназ в прошлом. Потом – частная безопасность, холдинг, тёмная история, в которой все остались живы и на свободе, но осадочек, как говорится. Никаких активов на своё имя. Никакой собственности, кроме машины. Холост. Ни семьи, ни детей, ни, прости господи, перспектив. – Он снял очки. – Варвара. Это не партия. Это анкета человека, которого я бы не взял к себе даже в водители.

– Он не нанимается к тебе в водители, пап.

– А куда он нанимается? – спросил папа. – К тебе в кого? Ты следователь. Дочь генерала. У тебя образование, звание, квартира, машина, будущее. А он – кто? Молчаливый охранник без гроша за душой и с биографией, которую даже мои источники читают через губу.

И вот тут онпопал . Не туда, куда целился, – а туда, где у меня по-настоящему больно.

* * *

Потому что папа всю мою жизнь делал ровно одно: оценивал людей по анкете. По должности, по активам, по перспективам, по строчкам в личном деле. Он и меня так оценивал – всю жизнь. «Следователь – не профессия для девочки». «Полевая работа – не для тебя». «Тебе бы в кабинет, на спокойную должность, по моей линии». Папа меня любил – и всю жизньне видел . Видел анкету «дочь генерала, перспективная, надо пристроить», а неменя , Варю, которая лезет в кусты сирени за Гнидиными, потому что ей это нравится, потому что она в этомживая .

Меня всю жизнь оценивали по анкете и находили, что я занимаюсь не тем. И вот теперь тот же самый взгляд папа наводил на единственного человека, который меня по анкете не оценивал ни секунды. Который с первой встречи видел не «дочь генерала», а меня – до косточек, до миллиметров, до Донцовой под гречкой.

– Пап, – сказала я, и голос у меня сел. – Знаешь, что самое смешное? Игорь – единственный человек за мою жизнь, который посмотрел на меня и увиделне анкету . Не «дочь генерала, надо пристроить». А меня. Просто меня. С первого взгляда. Без твоих источников и личных дел.

– Это потому, что ему нужна твоя анкета, – сказал папа. – Без гроша мужчины всегда смотрят на женщин «просто так». Это самый дешёвый способ.

– Он не взял у меня ни рубля. Он возит меня бесплатно, страхует бесплатно, читает ради меня Донцову…

– Кого читает?

– Неважно, – сказала я. – Дело в том, пап, что ты опять делаешь то, что делал всю жизнь. Ты смотришь в анкету и решаешь за меня, что мне нужно. Ты всю жизнь решал за меня, что мне нужно. Профессия не та. Работа не та. Теперь вот человек не тот.

* * *

Папа помолчал. Он не привык, чтобы я переходила в наступление, – обычно я отбивалась и отступала к десерту. А тут я стояла и шла на штаб.

– Я желаю тебе добра, – сказал он наконец. Жёстко. – Я твой отец. Я обязан.

– Ты желаешь мне добра, которое сам для меня придумал, – сказала я. – А я хочу своё. Может, кривое, может, без активов, может, ростом два метра и молчит, как партизан. Номоё .

– Он тебя погубит, – сказал папа. – Такие люди не умеют беречь. Они умеют только… – папа поискал слово, —стеречь . На расстоянии. Молча. А потом в один день решают, что лучше тебя знают, что тебе надо, и уходят, не спросив, оберегая. Я таких видел. Я сам, – он вдруг запнулся, – я самтакой . И я знаю, чем это пахнет для того, кто рядом.

И это была самая честная вещь, которую папа сказал мне за много лет.

И, как всякая честная вещь от папы, она застряла в моей голове занозой, которую я не смогла вынуть.

Потому что в папиных словах – злых, несправедливых, продиктованных контролем, – была одна крупица, которую яузнала . «Решают, что лучше тебя знают, что тебе надо, и уходят, оберегая, не спросив».

Я отмахнулась от неё тогда. Сказала себе: это папа про себя, не про Игоря. Это папа меряет всех своей меркой.

Яошиблась . Но я узнаю об этом позже.

* * *

Уехала я в смятении, которого не показала ни папе, ни маме.

Мама проводила меня до машины, сунула контейнер с борщом («он там голодный сидит в своей машине, твой… кто он тебе? отвези борщ») и сказала тихо, уже у самой двери:

– Не слушай папу. То есть слушай, но не всё. Он тебя любит. Просто он умеет любить только так – через тревогу и команды. Он и меня так любит тридцать лет. – Она помолчала. – Я привыкла. Но я бы не хотела, чтобы ты привыкала. Если твой молчаливый умеет иначе —держись за него. А что без активов… – мама махнула рукой. – Я за твоим отцом-генералом тоже не за активами шла. Дура была. Влюбилась. До сих пор расхлёбываю и не жалею.

Я обняла маму крепче обычного.

В машине я сидела с контейнером тёплого борща на коленях и думала сразу о двух мужчинах. О папе, который любит через контроль и анкету. И об Игоре, который любит – а он любит, я уже знала, – но как? Как папа боялся? Стережёт молча, на расстоянии, чтобы в один день решить за меня и уйти, оберегая?

– Глупости, – сказала я вслух, борщу. – Папа меряет своей меркой. Игорь не такой.

Борщ промолчал. Борщи, как и мужчины в моей жизни, умалчивают самое важное.

* * *

Дома я записала в дело – в ту, внутреннюю папку, которая давно не закрывалась, – две строчки.

Первая: «Папа пробил Игоря. Папа против. Папа, как всегда, видит анкету, а не человека. Стандартная операция «спаси дочь от её собственной жизни». Отбито».

И вторая, помельче, в самом низу, та, которую я приписала против воли, потому что заноза от папиных слов всё-таки осталась:

«А вдруг папа прав в одном. Не в анкете. В том, что такие, как Игорь, оберегают молча – и однажды решают за тебя, что тебе лучше без них.

Проверить . Очень не хочется. Но проверить».

Я закрыла папку.

Папка, по традиции, не закрылась.

Но в этот раз – впервые – не из-за того, что в ней было слишком много хорошего.

А из-за одной маленькой, противной, занозистой строчки, которую туда положил мой папа-генерал, сам того не желая.

Спасибо, пап.Удружил.

Глава 18. То, что нельзя подшить к делу

Глава 18. То, что нельзя подшить к делу

После того балкона у Жанны мы три дня делали вид, что ничего не сказали.

То есть мы сказали. Оба. «В разные стороны я больше не хочу» – «Я тоже ». Прямым текстом, без «вторника», без двух миллиметров, без папки под грифом. Сказали – и разбежались по своим углам зализывать смелость, потому что одно дело сказать такое на холодном балконе под аккомпанемент чужого тоста, и совсем другое – что с этим теперь делать при свете дня.

Мы, два взрослых человека с двумя серьёзными профессиями, оказались абсолютно беспомощны в вопросе «а как теперь». У меня был опыт задержаний, допросов и ночных засад. У него – опыт, о котором я предпочитала не думать на ночь. А вот опыта «что делают двое, которые признались, что не хотят в разные стороны», не было ни у кого из нас. Мы оба специализировались на том, чтобы людей друг от другаотдалять . А тут надо былосближать . Причём себя. Это оказалось страшнее любой засады.

* * *

Спас нас, как всегда, предлог.

Предлог по имени Дениска. Дениска заглянул ко мне в кабинет, плюхнул на стол папку и сказал:

– Варь, тут по твоему аферисту запрос пришёл, надо бы съездить кое-что уточнить, но я сегодня не могу, у меня… – он сделал неопределённый жест, означавший «у меня диван и сериал». – Ты же любишь повозиться?

Я любила повозиться. И, что важнее, я любила предлоги. А этот предлог был прекрасен тем, что требовал – кого бы вы думали – человека с машиной и знанием круга. То есть Игоря.

Я позвонила ему. Деловым голосом. Очень деловым.

– Корсаков. По делу. Нужно съездить, уточнить. Вы свободны?

Пауза. Та самая, в которой он, я уже знала, прячет всё, что не говорит вслух.

– Для дела – свободен, – сказал он.

– Это сугубо по делу.

– Разумеется, – сказал он.

Мы оба знали, что это враньё. И оба за него ухватились с благодарностью утопающих. Дело – это территория, где мыхрабрые . На неё мы и сбежали от собственной смелости.

* * *

«Уточнить» заняло двадцать минут. Остаток вечера девать было некуда.

И вот тут, вместо того чтобы развезти всех по углам, как обычно, Игорь не повёз меня домой. Он остановил машину у набережной, заглушил мотор и сказал – глядя вперёд, на воду, очень ровно:

– Яне умею это делать.

– Что именно? – уточнила я, хотя прекрасно поняла.

– Вот это, – сказал он. И сделал короткий жест, обозначавший, видимо, всё сразу: машину, набережную, нас двоих, вечер, который некуда девать. – Я давно не… Я вообще, кажется, никогда толком не умел. У меня всё детство – спорт, потом служба, потом работа, на которой я отвечал за чужие жизни. Меня не научили, как это – когда простохорошо . Без задачи. Без угрозы. Без того, чтобы за кого-то отвечать. Я не знаю, что делать, когдахорошо .

Я смотрела на этого огромного человека, который только что, глядя на воду, признался мне в самой обезоруживающей беспомощности, какую я слышала за десять лет работы с человеческими признаниями.

– Знаешь что, Корсаков, – сказала я. – Я тоже не умею. У меня тоже всё – учёба, служба, дела, папа-генерал, который любит через приказ. Меня тоже не учили, что делать, когда просто хорошо. Я в этом такой же двоечник, как ты.

– И что делают два двоечника? – спросил он.

–Списывают , – сказала я. – Друг у друга. По чуть-чуть. Пока не научатся.

И впервые за весь вечер он повернулся ко мне. И посмотрел не как охранник, не как профессионал, не как крепость. А как человек, которому очень страшно и очень хорошо одновременно, и который решил, что хорошо – перевешивает.

* * *

Дальше я не буду подробно. Есть вещи, которые я, при всей своей профессиональной любви к протоколам, в протокол не заношу.

Скажу только, что в тот вечер я наконец узнала, что бывает, когда крепостьне обороняется .

Что под бронёй, под молчанием, под двумя миллиметрами, под всем этим «я отвечаю», «я страхую», «это работа» – живёт человек, который умеет быть бережным так, что перехватывает дыхание. Который всё замечает – и про меня тоже, оказывается, всё, до последней мелочи, до того, чего я сама про себя не знала. Который делает всё так же, как водит машину в слежке, как ведёт переговоры в подъезде, как читает комнату, – внимательно, точно, ничего не упуская, целиком здесь.

Целиком здесь. Вот что было главным. Я привыкла, что мужчины, даже когда они с тобой, всё равно где-то ещё – в телефоне, в мыслях, в себе. Игорь был целиком здесь. Со мной. Впервые в жизни кто-то был рядом со мной целиком, не отвлекаясь, как будто я и есть та самая задача, которую он наконец позволил себе решать всем собой.

И я, которая всю жизнь держала оборону, всю жизнь считала, что подпустить – это проиграть, в ту ночь не считаланичего . Совсем. Впервые с тех пор, как себя помню, в моей голове было тихо. Не пусто —тихо . Как в комнате, из которой наконец вынесли все папки.

* * *

Утром я проснулась первой.

Это, между прочим, подвиг – проснуться первой рядом с человеком, который полжизни спал вполглаза, готовый вскочить. Но он спал. По-настоящему. Расслабленно. И лицо у него во сне было – без брони, без двух миллиметров, без вечной настороженности – лицо просто уставшего хорошего человека, которому наконец дали выспаться.

Я лежала и смотрела на него, и думала совершенно непрофессиональные мысли.

Например, что у него седина на висках, которую днём не видно. Что шрам над бровью – старый, я не буду спрашивать откуда, я и так знаю, что не расскажет, а если расскажет – значит, совсем мне доверяет, и я подожду этого как награды. Что он во сне держит меня за руку – не крепко, просто положил ладонь, как кладут на то, что боятся потерять даже во сне.

– Доброе утро, – сказал он, не открывая глаз. – Ты на меня смотришь уже семь минут. Я считал.

– Ты не спал?!

– Спал, – сказал он. – Но я всё равно считал. Привычка. – Он открыл глаза. – Ты красиво смотришь. Сосредоточенно. Как на улику.

– Ты и естьулика , – сказала я. – Самая запутанная за мою карьеру.

– И как, – спросил он, – раскрыла дело?

– Раскрываю, – сказала я. – Медленно. Дело сложное. Подозреваемый молчит, улики противоречивые, а следователь, – я вздохнула, – следователь непростительно пристрастен к обвиняемому. Влюбился в фигуранта. Это, между прочим, грубейшее нарушение.

Он притянул меня к себе – медленно, как он всё делает, – и сказал мне в висок:

– Признаю вину. Полностью.Без смягчающих .

* * *

Я ехала на работу в тот день и поймала себя на том, что напеваю. Опять. И что мне совершенно не стыдно за это перед собственным отражением в зеркале лифта.

Папка под грифом «не моё, списать на работу» в то утро тихо самоликвидировалась. Просто перестала существовать. Потому что нечего стало списывать на работу – всё, что я туда годами складывала, наконец-то перестало быть тем, в чём стыдно признаваться, и стало просто моей жизнью.

Я, Варвара Андреевна Ворон, тридцати двух лет, следователь, дочь генерала, гроза Гнидиных и брачных аферистов, человек, который раскалывает всех и не подпускает никого, —сдалась .

Окончательно. С поличным. Без смягчающих.

И, как ни странно, чувствовала себя при этом не проигравшей.

Чувствовала себя – впервые за очень, очень долгое время —выигравшей .

Это, конечно, был не конец истории. Я же следователь, я знаю: когда всё слишком хорошо в середине дела – значит, развязка приготовила тебе сюрприз, и обычно неприятный.

Но в то утро я об этом не думала.

В то утро я просто напевала в лифте и была счастлива.

Дура. Носчастливая .

И, как сказала бы моя любимая сыщица, – это были лучшие страницы дела. Жаль, что в середине. Самое интересное в детективах всегда портится ближе к концу.