Текст книги "Северное дело (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7. Сзади, Варвара Андреевна

Глава 7. Сзади, Варвара Андреевна

В пятницу в семь ноль ноль он стоял у моего подъезда.

Не в семь ноль две. Не в шесть пятьдесят восемь. В семь ноль ноль – я специально посмотрела на часы, потому что человек, который приезжает минута в минуту, говорит о себе больше, чем час допроса. Этот говорил: «я уважаю чужое время и презираю опоздания». Я с таким могла бы сработаться. Если бы он сообщал мне хоть что-нибудь, кроме времени.

Я вышла. И на секунду пожалела, потому что он стоял, прислонившись к машине, в тёмном пиджаке поверх своей вечной тёмной рубашки, и выглядел так, что мне пришлось напомнить себе, зачем мы едем.

Мы едем ловить афериста.

Не любоваться напарником. Любование напарником в протоколене предусмотрено.

И ещё машина.

Машина была – я в них не разбираюсь, но даже я поняла, что это много денег, тихо стоящих у моего обшарпанного подъезда. Большая, тёмная, представительская, из тех, в которых возят не людей, а Людей, с большой буквы, в галстуках, к которым нельзя без записи.

– Корсаков, – сказала я, – вы это ограбили или одолжили?

– Моя, – сказал он.

– У вас такая машина?

– У меня, – сказал он спокойно, – после прошлого года не осталось почти ничего, кроме свободы и машины. Свободу в багажник не положишь. Пришлось оставить машину.

Я не поняла, шутка это или нет. У него вообще никогда не понятно. Но «после прошлого года» он сказал так, что я решила не лезть – у этих людей, я уже усвоила, за плечами целый сезон, который мне показывают по чуть-чуть.

* * *

– Значит так, – сказала я, садясь и переходя на деловой тон, единственный, в котором я чувствую себя в безопасности. – План. Я захожу. Вы – нет. Вы ждёте снаружи и страхуете. Я веду беседу, тяну детали. Если что-то не так – подаю знак.

– Какой знак?

Я задумалась. О знаке я не подумала.

– Я… поправлю серёжку.

– Вы не носите серёжек.

– Откуда вы… – Я потрогала уши. Серёжек не было. – Ладно. Уроню салфетку.

– Уроните салфетку, – согласился он. – Это делают все. Никто не подумает. – Пауза. – Только снаружи я ждать не буду.

– Почему это?

– Потому что вы изображаете женщину при деньгах и без мужа, – сказал он. – У такой женщины есть человек, который её возит. Который ждёт, пока она ужинает, и отвозит домой. Если вы приезжаете одна, за рулём, и одна же уходите в ночь – вы не богатая одинокая дама. Вы следователь на служебной. Он это срисует за минуту.

Я открыла рот возразить.

И закрыла. Потому что это было логично. Унизительно логично.

– То есть вы, – уточнила я, – будете изображать моего водителя.

– Я буду сидеть в стороне с кофе и ждать мадам, – сказал он. – На таких не смотрят. Водитель – самая невидимая фигура в любом ресторане. Невидимее только официант, но официантом мне уже поздно переучиваться.

И вот тут я засмеялась. Вслух, неожиданно для себя, потому что «официантом мне уже поздно переучиваться» он выдал ровно с тем же каменным лицом, с каким говорил всё остальное, – и в этом и была шутка. Не в словах. В том, что человек-скала позволил себе пошутить над собой, не сдвинув ни одной мышцы.

– Корсаков, – сказала я. – Выпошутили .

– Не выдумывайте, – сказал он и завёл мотор.

Но я-то слышала.

* * *

В ресторан мы вошли порознь – я первая, он через пару минут. И, надо отдать ему должное, перевоплотился он мастерски: сел в стороне, заказал кофе, достал телефон и сделался ровно тем, кем должен был, – человеком, который привёз и теперь убивает время. Скучающий водитель состоятельной дамы. Я бы сама в него не поверила, если бы не знала. На него действительно не смотрели. Богатый зал не видит обслугу – это, между прочим, главный секрет всех мошенников и всех шпионов на свете.

Артур пришёл ровно настолько с опозданием, чтобы это считалось элегантным. Тонкая настройка. Профессионал.

– Варвара. Вы ещё прекраснее, чем я запомнил.

– А вы ещё пунктуальнее, чем обещали, – сказала я, и он рассмеялся, приняв колкость за кокетство.

Мы сели. Он заказал вино, которое я не буду пить, и закуски, которые я съем все, потому что нервничаю с аппетитом. Включил то самое обаяние, отрепетированное до миллиметра, и принялся за работу: тепло, внимание, выверенная доза интереса.

И я работала. Тянула, уводила в нужную сторону, ловила нестыковки, запоминала имена, которые потом пробью. Я была хороша. Я знаю, когда я хороша.

Беда была в том, что примерно треть внимания упрямо уходила не на афериста.

А на скучающего водителя с кофе через несколько столиков.

* * *

Я не смотрела на него – я профессионал, я не палю прикрытие. Но я его чувствовала. Спиной, затылком, кожей, как чувствуешь солнце сбоку, даже не глядя на солнце. Я знала, что он там. Знала, что он держит в поле зрения и меня, и зал, и руки Артура, как и положено. Но в какие-то моменты – могла поклясться – и просто меня.

И когда Артур в очередной раз накрыл мою руку своей – тёплой, ухоженной, отрепетированно-нежной рукой профессионального лжеца, – я поймала себя на странном.

Мне было неприятно, что эту руку видит Игорь.

Не противно от руки афериста – к этому я была готова, это работа. А именно – неприятно, что Игорь видит, как другой держит мою руку. Как будто это имело значение. Как будто между мной и скучающим водителем с кофе было что-то, что чужая рука могла испортить.

Я высвободила руку – потянувшись за бокалом. И, поднося бокал к губам, на долю секунды не удержалась и скользнула взглядом через зал.

Игорь смотрел прямо на меня.

И лицо у него было – не водителя. Не скучающего. На секунду, пока он не успел спрятать, лицо у него было человека, который очень хочет встать, подойти и убрать чужую руку с того, что считаетсвоим .

А потом он опустил глаза в телефон и снова стал невидимкой.

Но я видела. Я следователь. Я вижу то, что люди прячут.

И весь остаток вечера пыталась понять, почему от этой одной секунды мне стало теплее, чем от всего отрепетированного обаяния напротив.

* * *

Артур проводил меня до выхода. Договорился о следующей встрече – клевал медленно, осторожно, как хороший хищник. Поцеловал руку. И, что важно, не ушёл сразу: остановился на крыльце прикурить, явно намереваясь проследить, как именно уезжает богатая одинокая Варвара. Хищники проверяют добычу до конца.

И вот тут я чуть всё не завалила.

Потому что к машине я пошла на автопилоте – уставшая от роли, от обаяния, от чужой руки, – и на автопилоте же взялась за ручку передней двери. Той, что рядом с водителем. Как делаю всю жизнь, потому что всю жизнь сажусь вперёд, потому что ездить сзади, когда впереди свободно, кажется мне барством и глупостью.

Игорь, уже стоявший у машины, не дал мне открыть дверь.

– Сзади, Варвара Андреевна, – сказал он негромко, но так, что я мгновенно поняла: на нас смотрят.

– Что?

– Дамы вашего положения, – сказал он, открывая мне заднюю дверь с лёгким поклоном, безупречным, отработанным поклоном профессионального водителя, – ездят сзади. Спереди ездит обслуга.

Я застыла на полсекунды. Поняла. И, проглотив пять заготовленных колкостей, царственно – насколько можно быть царственной, когда у тебя горят уши, – опустилась на заднее сиденье.

Игорь закрыл за мной дверь. Обошёл машину. Сел за руль. На крыльце Артур докурил, удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям – картинка сошлась, богатая дама, личный водитель, всё как надо – и ушёл.

Мы тронулись.

Я сидела сзади, как барыня, и кипела.

* * *

– Вы получили от этого удовольствие, – сказала я в затылок водителю.

– Я выполнял легенду, – сказал затылок.

– Вы поклонились. С поклоном. «Дамы вашего положения». Вы это смаковали, Корсаков, я слышала по голосу.

– У меня нет интонаций, – сказал он. – Вы сами говорили. Шкаф. Стена. Откуда у стены смакование.

– У этой стены, – сказала я, – оказалось отвратительное чувство юмора. Тихое и подлое. Самое опасное.

В зеркале заднего вида я поймала его глаза. И в них – клянусь, я следователь, я не выдумываю – было то самое. Два миллиметра. Веселье.

– Вперёд сядете на обратном пути, – сказал он. – Когда нас никто не видит.

– Может, вам ещё фуражку купить?

– Куплю, – сказал он невозмутимо. – Если это поможет делу.

– Это не поможет делу. Это поможет мне над вами смеяться.

– Тогда тем более куплю, – сказал он.

И я отвернулась к окну, чтобы он в зеркале не увидел, что я улыбаюсь.

Хотя он, конечно, увидел. Он всё видит. В этом и беда.

Домой мы ехали молча – но это было другое молчание, не то ледяное, что в начале вечера. Тёплое какое-то. Уютное. Опасное.

Я сидела сзади, смотрела на его руки на руле – да, опять на руки, у меня, видимо, диагноз – и думала о том, что вечер, который я планировала как чисто рабочий, получился каким угодно, только не чисто рабочим.

Я завела дело на афериста.

А складывается ощущение, что параллельно кто-то – судьба, банда, или этот невыносимый человек за рулём – потихоньку заводит делона меня.

И самое неприятное: я, следователь с десятилетним стажем, которая нюхом чует слежку, не имею ни малейшего желания это дело закрыть.

Списать на работу не получалось уже даже у меня.

А я, между прочим, мастер списывать на работу.

Глава 8. Метод Донцовой

Глава 8. Метод Донцовой

Идея с засадой была моя. И, как все мои лучшие идеи, она пришла из источника, который я не называю вслух.

После «свидания» я поняла главную проблему: я знаю «Артура» только таким, каким он приходит на свидания. Отрепетированным. Идеальным. А мне нужен был другой – настоящий, тот, что между ролями: куда едет, где живёт, с кем встречается, когда снимает обаяние, как снимают мокрый плащ. Настоящего адреса у меня не было. Телефон, по которому я могла его найти, был оформлен на покойную бабушку из Челябинска – я проверила, изящная работа, я почти зауважала.

И вот тут мне помогла Дарья.

Точнее, не Дарья, а одна история, где сыщица вычислила, что фигурант, как бы он ни путал следы, раз в неделю обязательно приезжает в одно и то же место – потому что у каждого человека есть точка, которую он не маскирует, слабое место, привычка, которую жалко бросить. У одного это мама. У другого собака. У третьего – любимая пельменная, ради которой он рискнёт всем.

«У моего тоже что-то есть, – подумала я. – Не может не быть. Идеальные снаружи – это те, кто всё вычистил напоказ, а одно грязное пятнышко прячет для себя, потому что без него задохнётся».

Я знала, в какой вечер он «свободен» (он сам обмолвился, выстраивая легенду занятого человека). Я предположила, что в этот вечер он и поедет в свою «точку». Мне осталось сесть ему на хвост и подождать.

Для слежки нужна была машина, которую «Артур» не видел. Машина Игоря отпадала: на ней он возил меня к ресторану в роли водителя, и аферист её срисовал. А вот мою машину «Артур» не видел ни разу – богатая одинокая Варвара приезжала на свидания на такси, своё лицо и своё авто я ему не показывала.

Значит, ехать предстояло на моей.

Был, правда,нюанс . И нюанс этот, как выяснилось, стоил мне нервов больше, чем весь аферист.

* * *

– Это, – сказал Игорь, когда я изложила план, – не метод. Это гадание.

– Это метод, – сказала я. – Проверенный.

– Кем проверенный?

– Практикой, – сказала я твёрдо, потому что «одной сыщицей по имени Дарья» звучало бы менее убедительно в суде и вообще где угодно.

Он посмотрел на меня тем своим долгим взглядом, которым, кажется, просвечивал до костей. Я держала лицо. Я хороший игрок. Лицо я держать умею даже когда внутри всё подсказывает, что мой метод действительно немного гадание.

– Хорошо, – сказал он неожиданно. – Едем.

– Едем? Вы согласны? Без спора?

– Я спорить не буду, – сказал он. – Я просто буду рядом, когда ваш метод не сработает. Кто-то должен отвезти вас домой, когда вы разочаруетесь в человечестве к четырём утра.

– Какой вы заботливый пессимист, – сказала я.

– Реалист, – поправил он. – Пессимисты не приезжают.Я приехал.

* * *

Нюанс выяснился у моей машины.

– Ключи, – сказал Игорь, протянув руку.

– Это моя машина, – сказала я.

– Слежку веду я, – сказал он. – Я это делаю полжизни. Вы – раз в год, по методу из книги. За рулём должен сидеть тот, кто умеет вести объект так, чтобы тот не заметил. Это не про уважение к вам. Это про то, чтобы не упустить «Артура» на первом же повороте.

Он был прав. Опять. И это бесило отдельно, потому что я свою машину не отдаю никому – ни папе, ни механику без надзора, ни мужчинам, особенно мужчинам. За мой руль садятся только через мой труп, и обычно я это сообщаю на первой же попытке.

Я сообщила. Он выслушал. Молча. И снова протянул руку за ключами.

– Если поцарапаете, – сказала я, вкладывая ключи в его ладонь с ощущением, будто отдаю ребёнка чужой няньке, – я заведу на вас дело. Настоящее. С фотографиями.

– Я не царапаю, – сказал он. – Я полжизни вожу так, чтобы меня не было видно. Поцарапанная машина – это машина, которую заметили. Я не из тех, кого замечают.

«Тебя сложно не заметить» , – подумала я, глядя снизу вверх на два метра напарника, складывающегося за руль моей небольшой машины, как взрослый складывается в детский стульчик. Вслух я этого, разумеется, не сказала.

* * *

И вот мы сидели в моей машине, в темноте, через дорогу от подъезда «Артура» – единственного адреса, который у меня был, пусть и временного, съёмного, для свиданий. Сидели и ждали, выедет ли он и куда.

Засада – это, вопреки кино, девяносто процентов скуки и десять процентов того, ради чего терпишь скуку. Я в засадах своя. Я люблю это тихое выжидание, эту охотничью неподвижность.

Чего я не учла – так это того, каково сидеть в неподвижной тишине рядом с человеком, который сам по себе —тишина .

Первый час мы молчали. Профессионально. Двое мастеров молчания, упоённо молчащих друг на друга. Я даже начала получать удовольствие – а потом поняла, что наслаждаюсь не тишиной, а тем, что он рядом, и это открытие так меня смутило, что я, человек, который молчать умеет вечно, не выдержала и заговорила.

Игорь

Двадцать два ноль семь. Объект не вышел.

Двадцать три пятнадцать. Объект не вышел. Она съела половину моих орехов и весь свой энтузиазм оставила при себе.

Ноль часов сорок. Объект не вышел. Зато я узнал сюжет трёх детективов про отравленные пирожные, фальшивого графа и собаку, которая нашла труп раньше полиции. Я не спрашивал. Она рассказывает их, когда нервничает. А она нервничает, когда я молчу. Я молчу. Замкнутый круг, в котором мне, к моему изумлению, хорошо .

Варя

– …и вот представьте, – шептала я (в засаде шепчут, хотя нас никто не слышит, это ритуал), – собака притащила хозяйке тапок убийцы. Тапок! И всё, дело раскрыто. Потому что у убийцы была одна нога чуть короче, и тапок стоптан как раз на эту ногу.

– Этонеправдоподобно , – сказал Игорь.

– Этогениально .

– Собака не отличает тапок убийцы от любого другого тапка.

– Эта отличала. Это была особенная собака.

– Все собаки в ваших книгах особенные, – сказал он. – И все следователи в них работают методами, за которые в реальности увольняют.

– Зато раскрывают, – сказала я. – Сто процентов раскрываемость. У меня в отделе о такой только мечтают.

– У вас в книгах раскрываемость сто процентов, – сказал он, – потому что их пишет человек, который заранее знает убийцу. В жизни так не бывает.

– В жизни, – сказала я, – у меня сейчас работает метод из такой книги. И если «Артур» сейчас выйдет и поедет туда, куда я думаю, – вы будете должны мне извинение. Письменное. С поклоном. Как тогда, у ресторана.

– Если он выйдет и поедет, – сказал Игорь, – я куплю вам ту самую книгу в подарочном издании.

– Уже есть, – сказала я. – Три экземпляра.

– Три?

– Один читать, один про запас, один прятать от таких, как вы.

Игорь

Час двадцать. Я смотрю на неё в свете фонаря, пока она увлечённо доказывает мне превосходство литературной собаки над реальной кинологией, и думаю одну простую вещь.

Я полжизни сижу в засадах. Это моя работа, я знаю в ней толк, я провёл в тёмных машинах больше ночей, чем в собственной постели.

И ни одна из этих ночей не была похожа на эту. Потому что во всех прежних я ждал, когда это кончится.

А сейчас я впервые поймал себя на том, что не хочу, чтобы объект выходил.

Это, кажется, называется как-то нехорошо. Я не буду это называть. Я просто посчитаю, что не выспался.

* * *

В час пятьдесят «Артур» вышел.

Я схватила Игоря за рукав – не специально, само вышло, рука сама нашла рукав, – и зашипела:

– Вон! Вон он! Я же говорила!

– Вы говорили, что он поедет, – сказал Игорь, заводя мотор без единого лишнего движения, мгновенно перестав быть тем, с кем я болтала про собак, и став тем, кто полжизни делает именно это. – Куда он поедет – мы ещё не знаем. Уберите руку, Варвара Андреевна, мне нужна передача.

Я убрала руку. С сожалением, которое не показала.

Мы поехали за ним – на расстоянии, аккуратно, грамотно; вёл Игорь так, что я залюбовалась, потому что хорошую работу я уважаю в любом исполнении. «Артур» петлял – привычно, на автомате, проверяясь, – но Игорь держался так, что ни разу себя не выдал.

И «Артур» привёл нас.

Не к новой жертве. Не к подельнику. Не туда, где творятся злодейства.

Он привёл нас к старой пятиэтажке на окраине, поднялся на третий этаж, и в окне зажёгся свет, и за занавеской мелькнул силуэт – он, но другой: без осанки, без разворота плеч, ссутулившийся, домашний. И через минуту в том же окне появился второй силуэт. Маленький. Сгорбленный. Старушечий.

– Мать, – тихо сказала я. – Это его мать.

Его слабое место. Его одно грязное – нет, не грязное; его одно настоящее пятно на вычищенном фасаде. Старушка-мать в пятиэтажке, к которой идеальный «Артур», владелец несуществующих виноделен, приезжает по ночам, сняв обаяние, как мокрый плащ.

Вот она, точка, которую он не маскирует.

Вот с чего я его и возьму.

* * *

Мы сидели и смотрели на освещённое окно, и я молчала – но уже другим молчанием, рабочим, в котором складывается дело.

– Сработало, – сказал Игорь наконец. Тихо. Без всякой иронии.

– Сработало, – сказала я.

– Ваш метод, – сказал он, – антинаучный, недоказуемый и взялся из книжки про собаку с тапком.

– Угу.

– Сработал.

– Угу.

Он помолчал.

– Извинение будет, – сказал он. – Без поклона. Поклоны я держу для публики.

Я повернулась к нему. В темноте машины, в свете далёкого фонаря, его лицо было совсем близко – ближе, чем я заметила, пока следила за окном. И смотрел он не на окно.

На меня.

И не было между нами в эту секунду ни афериста, ни дела, ни легенды про водителя, ни моего грифа «не моё, списать на работу». Была тёмная машина, два уставших охотника, общая маленькая победа – и расстояние, которое стремительно переставало быть приличным.

Я отстранилась первой. Потому что я трусиха, хоть и с удостоверением.

– Везите меня домой, Корсаков, – сказала я. – На моей же машине. Я сегодня выиграла, имею право, чтобы меня покатали.

– На обратном пути за руль сядете вы, – сказал он. – Слежка кончилась. Это снова просто ваша машина.

– Ну уж нет, – сказала я, устраиваясь на пассажирском поудобнее. – Вы напросились в водители – везите. Считайте, отрабатываете царапину, которой не будет.

В зеркале мелькнули те самыедва миллиметра.

И всю дорогу мы молчали – но это было то самое опасное, тёплое молчание, в котором двое умных людей одновременно понимают одно и то же и оба делают вид, что не поняли.

Я мастер списывать на работу.

Но даже мне в ту ночь, в час пятьдесят, стало окончательно ясно: вот это вот всё – давно уже не работа.

Это я просто ещё не готова была подшить к делу.

Глава 9. Игорь. Не выспался

Глава 9. Игорь. Не выспался

Я довёз её до дома в начале четвёртого, дождался, пока в её окне зажжётся свет – третий этаж, второе окно слева, я запомнил с первого раза, профессиональное, – и только тогда уехал.

А дома не лёг.

Сел на кухне, не зажигая верхнего света, и стал делать то, чего не делал давно: разбираться сам с собой. Я не люблю это занятие. Внутри у меня неинтересно и темно, как в подсобке, где десять лет не меняли лампочку. Но в ту ночь пришлось взять фонарь и зайти.

Потому что произошло что-то, чему я не мог подобрать рапорт.

* * *

Давайте по фактам. Я люблю факты, они не врут и не строят глазки.

Факт первый. Я полночи просидел в чужой машине, на чужом расследовании, к которому не имею отношения, ради женщины, которой ничего не должен.

Факт второй. Мне было хорошо. Не «терпимо», не «приемлемо для задачи». Хорошо. Я ловил себя на этом ощущении несколько раз за ночь и каждый раз пугался, как человек, который в темноте трогает стену и находит там дверь, которой по чертежу быть не должно.

Факт третий, самый неудобный. Когда она в час пятьдесят схватила меня за рукав – не нарочно, рефлекторно, увидев объекта, – я эту секунду запомнил. Всю целиком. Вес её ладони. То, как она тут же убрала руку, спохватившись. И то, что я хотел, чтобыне убирала.

Вывод из трёх фактов напрашивался один, и он мне категорически не нравился. Поэтому я сделал то, что делаю всегда с выводами, которые мне не нравятся: отложил его в сторону и занялся работой. Работа меня ещё ни разу не подводила. В отличие от выводов.

* * *

К утру я знал про «Артура» больше, чем знала она.

Это было нечестно – у меня каналы, которых у следователя Ворон по молодости и по честности нет. Я звонить умею тем людям, которым она звонить не имеет права. Я полжизни тем и занимался, что узнавал про людей то, что они прятали. Привычка осталась, телефонная книжка тоже.

К шести утра у меня сложилась картинка.

Адрес матери в пятиэтажке – настоящий. Единственное настоящее, что у этого человека есть. Сам он – не «Артур», и не винодел, и вообще не тот, за кого себя выдавал ни перед одной из жертв. Имён у него было столько, что я бросил считать. Лицо менял умеренно, аккуратно, без перебора – больше работал манерой, голосом, легендой. Профессионал высокой пробы, из тех, кого я за свою службу видел двоих, ну троих. Не мелкий жулик. Серьёзный игрок, который выбрал лёгкую с виду дичь – одиноких богатых женщин, – потому что они не идут в полицию, и потому что это безопаснее, чем то, чем такие люди обычно занимаются.

И вот тут мне впервые стало по-настоящему не до фактов.

Потому что Варвара Ворон, следователь с десятилетним стажем, отличным чутьём и абсолютной, феерической уверенностью в собственной неуязвимости, – ходила на свидания к этому человеку. Одна. Изображала добычу. И не понимала до конца, насколько хорош тот, кого она пасёт.

А я понимал.

* * *

Я сидел на кухне, смотрел, как за окном сереет, и впервые за долгое время чувствовал ту старую, забытую, проклятую вещь.

Тревогу за человека.

Я думал, я от неё избавился. Я специально так выстроил жизнь, чтобы не за кого было тревожиться: один, без долгов, без привязанностей, налегке. Тревога – это поводок. Я полжизни ходил на поводке чужой безопасности и, когда наконец сорвался, поклялся: больше ни за кого. Свобода – это когда тебе не страшно за чужого человека в три часа ночи.

И вот пожалуйста. Три часа ночи. Страшно. За чужого человека.

Не «за объект под охраной». Не «за порученное лицо». За конкретную невыносимую женщину с чёрным каре, которая ест чужие орехи, пересказывает детективы про собак с тапками и лезет в пасть к серьёзному зверю с одним удостоверением и уверенностью, что её удостоверение – это броня.

Удостоверение – это не броня. Я это знаю. Я видел, что бывает с людьми, которые думали, что у них броня.

* * *

Я попробовал применить к себе свой же метод. Разложить, как раскладываю любого: чего этот человек хочет, чего боится, на чём его взять.

Получилось неприятно быстро.

Чего хочу:чтобы с ней ничего не случилось . Настолько, что готов снова влезть в чужое дело, в чужие ночи, в чужую машину – лишь бы быть рядом, когда понадобится.

Чего боюсь:что с ней что-то случится , пока меня не будет рядом. И – отдельным пунктом, мелким шрифтом, в самом низу, там, где я держу то, в чём не признаюсь, – боюсь, что это уже не про работу. Что я нашёл ту самую дверь в тёмной подсобке, и за ней не склад, а что-то живое, и оно дышит, и я не знаю, что с ним делать, потому что отвык.

На чём меня взять: вот этим и взять. Ею. Уже взяли. Дело закрыто, подозреваемый сознался, подпись прилагается.

Я, человек, который читает всех до дна и за это спокойно живёт, прочитал самого себя – и впервые за долгое время предпочёл бы, чтобы прочитанное оказалось ошибкой.

Не оказалось.

Я не ошибаюсь в чтении. Это и спасало меня всю жизнь, и портило её.

* * *

Я не лёг и в ту ночь. Сварил кофе, открыл всё, что нарыл про «Артура», и стал думать не как влюблённый идиот – это я себе запретил отдельным приказом, – а как профессионал.

А профессионал говорил ясно: эту женщину нельзя пускать к этому человеку одну. Ни на одно свидание. Никогда. Не потому что она плохой следователь – она отличный. А потому что хороший следователь и хороший боец – это разные профессии, и в комнате с серьёзным зверем нужен второй, тот, кто смотрит не на улики, а на руки.

Руками в этой паре буду я.

Я решил это твёрдо, по-военному, как решал когда-то выходы на задачу. И тут же, следом, поймал себя на маленьком, позорном, человеческом.

Яобрадовался .

Я нашёл профессиональный предлог быть с ней рядом – и обрадовался ему, как мальчишка, которому разрешили то, чего он сам себе разрешить боялся. «Это работа, – сказал я себе. – Я обязан. Я страхую. Ничего личного».

Я полжизни вру другим по долгу службы и делаю это хорошо.

Себе врать у меня выходит куда хуже. Видимо, не хватает практики. Себе я обычно говорю правду – это, в сущности, единственный человек, которому я её говорю.

Но в то утро я сделал исключение. Сказал себе «ничего личного» и почти поверил.

Почти .

* * *

Под утро, перед тем как всё-таки лечь на пару часов, я поймал себя на том, что улыбаюсь в пустой кухне. Один. Без причины. Точнее, с причиной, но я отказывался её называть даже наедине с собой.

Я вспомнил, как она в час ночи на полном серьёзе доказывала мне превосходство литературной собаки над реальной кинологией. Как загорается, когда спорит. Как держит лицо, когда блефует, и как чуть-чуть, на пару миллиметров, это лицо её выдаёт, если знать, куда смотреть. А я уже знал, куда смотреть. Я выучил, куда смотреть, быстрее, чем сам заметил, что учу.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я, Игорь Корсаков, буду в шесть утра сидеть на кухне, разбирать досье на брачного афериста и улыбаться, вспоминая, как женщина-следователь рассказывала мне про собаку с тапком, – я бы решил, что человек меня с кем-то путает.

Меня и правда с кем-то путали.

С тем, кем я, оказывается, был всё это время под своей бронёй – и о ком сам не знал, пока в мой угол не вошла проблема с чёрным каре и не начала, не спросясь, считать мои миллиметры.

Это, как говорит одна знакомая мне следователь, ссылаясь на источник, который не называет, —улика.

А улики я привык доводить до конца.