Текст книги "Северное дело (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 10. Смотрины

Глава 10. Смотрины

В пятницу меняпохитили .

Я выбираю слово «похитили» сознательно, как юрист и как пострадавшая. Потому что то, что Жанна назвала «просто заедем к Соне на часик, девочки соберутся, посидим», по всем признакам состава было похищением: меня лишили свободы передвижения (Жанна везла на своей машине, центральный замок, не выскочишь), ввели в заблуждение относительно цели («на часик») и доставили в место, где меня ждали с заранее обдуманными намерениями.

Намерения я почувствовала с порога. Так чует засаду зверь, у которого уже простреливали бок.

Открыла нам женщина, которую я сразу опознала как ещё одну свою породу.

Невысокая, тихая, в очках, с тем спокойным внимательным взглядом, которым обладают двое типов людей: следователи и те, кого следователи никогда не могут расколоть. Она оглядела меня за полсекунды – быстро, точно, по мелочам – ровно так, как это делаю я, как делает Ева, как делает Игорь. Я начинала подозревать, что попала в какой-то закрытый клуб людей, которые видят тебя насквозь, и что вступительный взнос у них – твоя личная жизнь.

– Соня, – сказала женщина.

– Варя, – сказала я. – И прежде чем мы начнём: я знаю, зачем меня сюда привезли.

– Зачем? – спросила Соня с интересом исследователя.

– Свататься, – сказала я. – Это смотрины. Я следователь. Я вижу засаду.

– Это не смотрины, – сказала Соня серьёзно. – Смотрины – это когда невесту показывают жениху. А у нас жениха нет. У нас есть мужчина, который думает, что он тут случайно.

И отступила, пропуская меня внутрь, где за накрытым столом уже сидела вся честная компания – и в углу, с бокалом, к которому он не притрагивался, стоял Игорь Корсаков с лицом человека, которого тоже сюда «просто на часик».

* * *

Должна сказать, операцию они провернули чисто. Я бы сама лучше не спланировала.

К моменту, когда я поняла масштаб, отступать было поздно: меня усадили за стол, между Полиной и какой-то новой женщиной, налили вина (я была не за рулём – Жанна предусмотрела даже это, коварная), и закуски пошли по кругу с такой скоростью, что встать и уйти означало бы устроить международный скандал с участием оливье.

Во главе стола сидел мужчина, которого мне представили как Глеба – Сонин муж, судя по тому, как они не смотрели друг на друга специально, чтобы не выдать, как смотрят обычно. Сдержанный, с холодноватым лицом, которое теплело ровно на один градус, когда Соня проходила мимо. Я отметила это профессионально и позавидовала по-человечески.

Рядом – Кирилл, муж Евы, единственный за этим столом человек с нормальным, не считывающим тебя взглядом, отчего он мне сразу понравился. И Ева, которая, увидев меня, расцвела хищной радостью охотника, дождавшегося дичь к ужину.

– Варвара Андреевна! – провозгласила Ева. – А мы как раз гадали, придёшь ли.

– Меня не спрашивали, – сказала я. – Меня погрузили.

– Это у нас называется «приглашение», – сказала Ева. —Привыкай .

* * *

Игорь, надо отдать ему должное, держался в углу до последнего, как партизан, которого взяли в плен, но он ещё не признал поражения.

Это длилось ровно до тех пор, пока Жанна не решила, что хватит ходить вокруг да около.

– Игорь! – гаркнула Жанна через весь стол. – Иди сюда. Чего ты там стоишь, как вешалка в прихожей. Садись рядом с Варей, тут как раз место.

Место «как раз» было организовано заранее – я видела, как Полина за минуту до этого незаметно отодвинула лишний стул. Заговор. Глубокий, эшелонированный заговор с распределением ролей.

Игорь посмотрел на стул. Посмотрел на меня. Посмотрел на Жанну – взглядом, в котором читалась мольба человека, понимающего, что сопротивление бесполезно, но всё ещё цепляющегося за достоинство.

– Я постою, – сказал он.

– Сядешь, – сказала Жанна тоном, которым она, видимо, гнёт поставщиков и мелкие государства.

Он сел. Рядом со мной. Большой, тёплый, пахнущий тем самым сдержанным, и я немедленно возненавидела стул, Жанну, Полину и весь их заговор – за то, что мне это приятно.

– Корсаков, – пробормотала я уголком рта. – Вы тоже думали, что вы тут случайно?

– Я думал, что еду консультировать по охране загородного дома, – пробормотал он в ответ, не шевеля лицом. – Меня обманули профессиональнее, чем ваш аферист обманывает вдов.

– Сочувствую, – сказала я. – Нас обоих развели. Причём те же люди, что просят меня поймать того, кто разводит людей. Есть в этом ирония.

– Есть, – согласился он. – Я её не оценил.

* * *

Дальше был ужин, который я буду вспоминать как один из самых смешных и самых опасных вечеров в моей жизни.

Опасных – потому что эти люди работали слаженно, как бригада, годами стоящая на одной точке. Один заводил тему, второй подхватывал, третий вколачивал гвоздь.

– Варя, а вы где живёте? – невинно спрашивала Полина.

– На Соколе.

– О, это же недалеко от Игоря, – тут же вставляла Ева, которая, я уверена, понятия не имела, где живёт Игорь, и придумала это на ходу. – Минут пятнадцать. Удобно.

– Удобно для чего? – уточняла я.

– Вообще, – пожимала плечами Ева. – По жизни удобно. Мало ли.

– Игорь, а ты что молчишь? – подключалась Жанна. – Скажи что-нибудь.

– Что-нибудь, – говорил Игорь.

– Он у нас остроумный, – пояснял Кирилл сочувственно. – Просто экономно. Раз в час одна шутка. Берегите, не транжирьте.

Я смеялась.

Я ничего не могла с собой поделать – я смеялась весь вечер, потому что это было смешно, и тепло, и потому что я давно, очень давно не сидела за столом, где меня не боятся, не подозревают и не пытаются мне ничего продать. Где надо мной по-доброму смеются и сватают меня за молчаливого человека-крепость, и это, оказывается, самое уютное чувство на свете – когда тебя сватают люди, которым ты не безразлична.

Я к такому не привыкла. У меня дома сватовство выглядит как папина фраза «Варвара, тебе тридцать два» с интонацией обвинительного заключения.

* * *

В какой-то момент я улизнула на кухню – отдышаться от собственного счастья, оно меня пугало больше засад.

На кухне обнаружилась Соня. Она не сватала. Она резала торт с видом человека, которому есть что сказать, и который скажет это ровно один раз.

– Они шумные, – сказала Соня, не оборачиваясь. – Не обращай внимания на форму. Содержание у них правильное.

– Какое содержание? – спросила я осторожно.

– Они тебя уже выбрали, – сказала Соня. – Это редко. Эти люди никого не пускают близко. Слишком много пережили вместе. А тебя пустили за один обед. Значит, увидели своё.

Она повернулась. Посмотрела на меня тем самым считывающим взглядом, но теперь в нём не было оценки – было узнавание.

– Я тебя понимаю, – сказала она. – Лучше, чем ты думаешь. Я тоже жила так, будто меня нельзя любить. Будто я для дела, а не для жизни. Будто если кого-то подпустить – это слабость, которая тебя погубит. – Она помолчала. – Это не слабость. Я очень поздно это поняла. Чуть не слишком поздно.

– Я не понимаю, о чём вы, – сказала я. Соврала. Профессионально.

– Понимаешь, – сказала Соня мягко, ровно так, как я говорю «понимаете» подследственным, которые всё прекрасно понимают. – Просто ещё не готова подшить к делу.

Я уставилась на неё.

– Откуда вы…

– Это моя фраза, – сказала Соня и улыбнулась. – В смысле – выражение в этом духе. Мы тут все так разговариваем. Профессиональная деформация. Иди в зал, Варя. И перестань так держать оборону. Я десять лет держала. Знаешь, что в итоге? Устала. И сдалась. И это было лучшее, что я сделала.

* * *

Я вернулась в зал.

Игорь по-прежнему сидел на отведённом ему стуле, окружённый, обстреливаемый, обложенный со всех сторон, и держался с тем тихим достоинством, с каким, наверное, держат осаждённую крепость, в которой кончилась вода, но не кончилась гордость.

Он поймал мой взгляд. И в его лице – на два миллиметра, на те самые, которые я научилась читать лучше протоколов, – мелькнуло что-то вроде «спасите меня» и одновременно «но если что, мне тут не так уж плохо».

Я села обратно. Рядом. На заговорщицкий стул.

– Ну как, – спросила я тихо. – Сдаётесь крепость?

– Крепости не сдаются, – сказал он. – Крепости берут измором. – Пауза. – Эти умеют измором.

– Эти всё умеют, – сказала я.

Мы помолчали, плечо к плечу, под одобрительный гул застолья, которое сделало вид, что не следит за нами, и следило за нами в четыре пары глаз.

И я поймала себя на странной, тёплой, абсолютно непрофессиональной мысли.

Что яне против.

Что если меня будут вот так похищать каждую пятницу – лишать свободы передвижения, вводить в заблуждение про «часик» и усаживать на заговорщицкий стул рядом с этим невыносимым человеком, – то я, пожалуй, не стану писать заявление.

Хотя могла бы. У меня и состав есть, и потерпевший в наличии.

Потерпевший сидел рядом, пах сдержанным, и был, кажется, ровно так же не против, как и я.

Мы оба, два мастера читать чужие секреты, весь вечер очень старательно не читали один, общий, который к десерту был виден уже даже коту.

Кот, кстати, по имени Кнут, пришёл, оглядел нас двоих, презрительно мяукнул – мол, и эти туда же – и улёгся ровно между нашими стульями.

Даже кот всё понял.

Только мы двоедержали оборону.

Глава 11. На арденалине

Глава 11. На арденалине

Я полезла туда одна. Без Игоря. И да, я знаю, что это была глупость, – мне об этом потом сообщат, причём дважды, причём один раз с поклоном.

Но в свою защиту скажу: я следователь, а не барышня, которой нужен сопровождающий до калитки. У меня была зацепка – мать, пятиэтажка, третий этаж. У меня был свободный вечер. И у меня было то, что губит всех хороших следователей и всех героинь моих стыдных книжек, – нетерпение пополам с уверенностью, что уж со мной-то ничего не случится.

Я решила просто посмотреть. Подобраться к дому, осмотреться, может, перекинуться парой слов с соседками – старушки у подъездов знают про жильцов больше, чем все базы данных вместе взятые, это медицинский факт. Никакого риска. Разведка. Я даже Игорю не сказала – отчасти потому, что он бы увязался, отчасти потому, что мне хотелось доказать себе, что я и сама с усами, без двухметрового страхующего шкафа.

Гордость – это, как говорит мой папа, то, что у Воронов вместо инстинкта самосохранения.

В кои-то веки папа был прав.

* * *

Сначала всё шло прекрасно.

Я нашла дом. Нашла подъезд. Нашла даже старушку – золотую, словоохотливую, на лавочке, – которая за десять минут и две конфеты выложила мне, что в третьей квартире живёт Зинаида Павловна, тихая, болеет, а сын у неё «то появится, то пропадёт, важный такой, на машинах разных приезжает, а к матери раз в сто лет, ирод».

«Разные машины» и «ирод» легли в мою картину идеально. Я почти мурлыкала.

А потом во двор въехала одна из этих разных машин.

И из неё вышел не «Артур».

Из неё вышел другой мужчина – я его не знала, не из моих фото, не из дела, – и пошёл к тому самому подъезду с уверенностью человека, который тут не впервые. И я, вместо того чтобы тихо сидеть с золотой старушкой и доедать разведданные, сделала то, за что хороших следователей и убивают: пошла за ним. В подъезд. Потому что – а вдруг подельник, а вдруг сейчас всё и сложится, а вдруг я тут, прямо сейчас, размотаю весь клубок и приду к Игорю не с зацепкой, а с готовым делом и фразой «а я же говорила».

Тщеславие. Ещё одна вещь, которая у Воронов вместо инстинкта самосохранения. У нас вообще богатый ассортимент того, что заменяет здравый смысл.

* * *

В подъезде было темно и пахло кошками и чужой жизнью.

Мужчина поднялся на третий, я – следом, на пол-пролёта ниже, тихо, как умею. Он не пошёл в третью квартиру. Он остановился на площадке, достал телефон и стал ждать – а я застряла между этажами, потому что идти дальше было некуда, а уходить – поздно, шаги бы услышал.

И вот тут всё пошло не по плану.

Потому что снизу, от входа, хлопнула дверь, и поднялся ещё один. И я оказалась там, где следователь оказываться не должен ни при каких методах Донцовой: между двумя незнакомыми мужчинами в темном подъезде, без прикрытия, без страховки, и единственный, кто знал, где я, была золотая старушка, которая через час забудет, что вообще меня видела.

Тот, что снизу, поднимался. Тот, что сверху, обернулся на шаги. И я, зажатая между ними на пол-пролёта, в чужом подъезде, поняла с холодной ясностью, которая приходит слишком поздно: я влипла. По-настоящему. Не по-книжному, где сыщицу в последний момент спасает удачно подвернувшийся фонарный столб. По-настоящему.

– Девушка, – сказал тот, что снизу, нехорошим голосом, останавливаясь. – А вы тут к кому?

И я открыла рот, чтобы соврать что-нибудь блестящее.

И не успела.

* * *

Потому что входная дверь внизу хлопнула в третий раз – коротко, без скрипа, как хлопает дверь, которую открыл человек, умеющий открывать двери тихо, – и по лестнице, не торопясь и очень быстро одновременно (я до сих пор не понимаю, как так можно), поднялся Игорь.

Он не сказал ни слова тем двоим. Он вообще на них почти не смотрел. Он смотрел на меня – и от этого взгляда мне стало страшнее, чем от обоих незнакомцев, потому что в этом взгляде была не злость. В нём был ужас. Тот самый, который человек испытывает, увидев близкого на краю.

Он просто поднялся, встал между мной и тем, что снизу, – спокойно, без позы, заняв ровно столько места, сколько нужно, чтобы стало ясно: дальше не пройти, – и сказал, обращаясь куда-то в пространство между двумя мужиками, ровным голосом, от которого у меня волосы зашевелились:

– Мы уходим. Вы нас не видели. Все расходимся, и никому ничего не было.

И почему-то я потом полночи думала, почему они разошлись. Тот, что снизу, переглянулся с тем, что сверху, оценил Игоря одним взглядом, понял что-то, чего я не понимала, и решил, что связываться не стоит. Иногда не нужно ничего делать. Иногда достаточно быть тем, с кем не хотят связываться. Игорь умел быть таким, не пошевелив пальцем.

Он взял меня за локоть – крепко, не больно, надёжно – и свёл вниз, на улицу, на воздух, под фонари, к жизни.

* * *

На улице меня начало потряхивать.

Не от страха даже – страх пришёл и ушёл, я привычная. От адреналина, от запоздалого осознания, от того, что вот только что всё могло закончиться очень, очень плохо, и не закончилось только потому, что один человек, которому я не сказала, куда поехала, всё равно знал, куда я поехала.

– Вы за мной следили, – сказала я. Зубы чуть стучали. – Вы… вы приставили ко мне хвост. К следователю. Меня. Вели.

– Да, – сказал Игорь.

Не оправдывался. Не юлил. Просто —да.

– Как вы смеете, – сказала я, и голос у меня поднялся, потому что адреналину надо было куда-то деться, и он выбрал ярость, как самое привычное. – Я взрослый человек! Я при исполнении! Я не нуждаюсь в няньке, которая…

– Вы зашли в темный подъезд за незнакомым человеком, – сказал он. Тихо. И от этой тишины я заткнулась. – Одна. Никому не сказав. Вас зажали двое. Ещё минута – и я бы не успел. Вы понимаете это? Ещё. Одна. Минута.

– Я бы выкрутилась, – сказала я. Уже без уверенности.

– Нет, – сказал он. – Не в этот раз.

И вот тут он сделал то, чего я от него, человека-крепости, человека-стены, не ждала никогда. Он шагнул ближе, взял моё лицо в ладони – большие, тёплые, чуть подрагивающие, и это подрагивание сказало мне больше, чем все его слова, – и посмотрел так, будто проверял, цела ли я, вся ли я тут, не приснилось ли ему худшее.

– Никогда так больше не делайте, – сказал он. – Слышите? Никогда. Я не…

И не договорил.

Потому что я, Варвара Андреевна Ворон, следователь, которая всё держит под контролем, на адреналине, на чужих тёплых ладонях, на запоздалом ужасе и раннем, очень раннем счастье, – сделала то, чего не планировала, чего не было ни в одном плане, ни в одной книжке, ни в одном протоколе.

Я притянула его за ворот ипоцеловала .

* * *

Я ждала, что он отстранится. Что замрёт. Что включит крепость.

Он не включил.

Он поцеловал меня в ответ – не как стена, не как танк, не как человек, который полжизни никого не подпускал, а как человек, который полжизни ждал ровно этого и боялся, что не дождётся.

Жадно .

Бережно. Так, что у меня подломились колени, и он это почувствовал, и придержал, потому что он всё чувствует, в этом и беда, в этом всегда и была беда.

Мы целовались в темном дворе пятиэтажки, под фонарём, у которого, я уверена, всё было записано на подкорку, как у той золотой старушки, и мне было совершенно, абсолютно всё равно, что нас видно, что это непрофессионально, что я только что чуть не провалила дело и саму себя.

Потому что впервые за очень долгое время я не считала.

Ни выходы, ни риски, ни секунды, ни его миллиметры. Ничего.

Я просто целовала человека, который приехал, потому что знал, что я полезу куда не надо. Который всегда будет знать. Который, кажется, и приставил ко мне хвост, потому что не мог иначе – не потому что я следователь, а потому что я – я.

* * *

Оторвались мы, только когда воздух закончился у обоих.

Он смотрел на меня сверху вниз, как всегда, но смотрел уже не как крепость. Стена дала трещину. Большую, через всю кладку. И в трещину было видно человека, и человек был – мой.

– Это, – сказала я, потому что кто-то должен был что-то сказать, а молчать он умел лучше, значит, говорить выпало мне, – было непрофессионально.

– Крайне, – согласился он.

– Я списываю это наадреналин .

– Спишите, – сказал он. И, помолчав, добавил – тихо, с теми самыми двумя миллиметрами, которые теперь были не улыбкой даже, а чем-то большим: – Только адреналин у меня держится уже три недели. Не проходит. Я проверял.

Я засмеялась. Уткнулась лбом ему в грудь – в тёмную рубашку, пахнущую сдержанным и теперь ещё мной, – и засмеялась, потому что иначе бы заплакала, а Вороны не плачут, у нас вместо слёз гордость, я же говорила.

– Везите меня домой, Корсаков, – сказала я в его рубашку. – И в этот раз я сяду спереди. Без обсуждений.

– Спереди, – согласился он.

И впервые за весь вечер ни один из нас не стал ничего списывать на дело.

Дело могло подождать.

Дело, в кои-то веки, былоне главным.

Глава 12. Кто кого поцеловал

Глава 12. Кто кого поцеловал

Утром я проснулась с одной мыслью, и мысль была не про дело.

Мысль была: я его поцеловала.

Я. Поцеловала. Его.

Первая.

Сама.

Схватила за ворот, как разбойница на большой дороге, и поцеловала взрослого мужчину, который меня ни о чём таком не просил, который вообще, кажется, собирался произнести что-то важное, а я ему не дала, потому что мне срочно понадобилось занять его рот другим делом.

Я лежала, смотрела в потолок и медленно осознавала масштаб катастрофы.

Где это видано. Где, я вас спрашиваю, это видано, чтобы Варвара Андреевна Ворон – следователь, дочь генерала, женщина, которая на свиданиях (в те редкие геологические эпохи, когда они случались) держала дистанцию строже, чем конвой держит подследственного, – сама, добровольно, первая бросилась на мужчину в подъезде, как будто это последний мужчина, отгружаемый в этом районе.

Я не бросаюсь на мужчин. Это мужчины должны бросаться на меня и пугаться на полпути – таков естественный, веками отлаженный порядок вещей в моей личной жизни.

А я взяла и всё сломала. Своими руками. Точнее, своим ртом.

* * *

Я попыталась посмотреть на это профессионально. Как на чужое дело.

«Гражданка В., – сказала я себе строго, – находясь в состоянии аффекта, вызванного выбросом адреналина после инцидента в подъезде, совершила действие, которое в нормальном состоянии не совершила бы. Действие квалифицируется как… как…»

Как поцелуй, гражданка В. Давайте называть вещи своими именами, вы же это любите. Вы его поцеловали. Долго. С чувством. И вам понравилось. И – вот это самое страшное место протокола – вы бы сделали этоснова .

Я застонала и накрылась подушкой.

Под подушкой лежала книжка с собачкой на обложке. Я достала её, открыла наугад – нужен был совет от профессионала, – и попала на сцену, где героиня тоже целовала следователя в самый неподходящий момент. «Это была ошибка, – думала героиня. – Прекрасная, непоправимая ошибка».

– Спасибо, Дарья, – сказала я книжке. – Очень помогла. Прямо вынула из меня душу и положила на страницу.

Книжка скромно умолчала, что делать дальше. Книжки всегда умалчивают самое нужное. Как и мужчины.

* * *

Потому что – и это была вторая катастрофа дня – Игорь молчал.

Со вчерашнего вечера. Ни звонка. Ни сообщения.

Ничего.

Я, разумеется, тоже не писала – потому что я уже сделала первый шаг (см. выше, подъезд, ворот, позор), и теперь, по всем законам жанра, божеским и человеческим, шаг был за ним. Я своё отшагала. Я отшагала за весь следующий год вперёд. Теперь его очередь.

Он не шагал.

И я, взрослая женщина, следователь, гроза Гнидиных, провела первую половину дня, занимаясь тем, чем занимаются шестнадцатилетние: я смотрела на телефон. Клала его экраном вниз. Брала снова. Проверяла, не отключился ли звук. Звук не отключался. Телефон работал прекрасно. Молчал тоже прекрасно.

– Это унизительно, – сказала я телефону.

Телефон промолчал, солидарно с Корсаковым.

* * *

К обеду я взяла себя в руки тем единственным способом, которым умею, – закопалась в дело. Дело меня ещё ни разу не предавало. В отличие от собственного рта.

А по делу у меня, между прочим, был прорыв, и я чуть не забыла о нём за всей этой подростковой трагедией с телефоном.

Мать. Зинаида Павловна. Третий этаж. Болеет. Сын приезжает «раз в сто лет, ирод».

Это была не просто зацепка. Это былключ . Потому что мой аферист – человек без лица, без имени, без настоящего адреса, скользкий, как намыленный угорь, – имел одну-единственную точку, которую не мог подделать. Больную мать в пятиэтажке. К ней он не приезжал «Артуром-виноделом». К ней он приезжал собой. А «собой» – это и есть то, что я ловлю.

Мне не нужно было ловить десять его масок. Мне нужно было дождаться его у одной двери, к которой он приходит без маски.

Это было красиво. Это было профессионально. Это было – чего уж там – прямо как в книжке, где сыщица вычислила оборотня по тому, что он каждое полнолуние навещал могилу матери. (Оборотень оказался сентиментальным. Они часто сентиментальные, злодеи. Это, кстати, их и губит.)

Я разложила план. Хороший план. Без дыр.

В нём была только одна проблема, и проблема была ростом под два метра.

* * *

Потому что и для свиданий-приманок, и для будущей засады у материнского подъезда мне снова нужен был человек, который умеет ждать в темноте, не выдавая себя.

То есть мне снова был нужен Игорь.

А Игорь молчал. А я ему звонить не могла – потому что если я ему сейчас позвоню, он подумает, что я звоню не по делу. А я звоню по делу! По чистому, профессиональному делу! Просто это дело по случайному совпадению требует присутствия человека, которого я вчера поцеловала в подъезде и который с тех пор молчит, как партизан на допросе!

Я ходила по квартире кругами и вела сама с собой переговоры, как опытный кризисный психолог с захватчиком заложников.

– Ты позвонишь ему по делу, – говорила я себе. – Сугубо по делу. Деловым голосом.

– Он решит, что это предлог, – отвечала я себе.

– Это и есть предлог!

– Вот именно!

Я проиграла эти переговоры сама себе вчистую. Обе стороны остались недовольны.

* * *

Спас меня, как ни странно, он.

В три часа дня телефон наконец ожил. Я бросилась к нему с достоинством пантеры и выдержкой школьницы, посмотрела на экран – и увидела одно слово.

«Вторник?»

Всё. Одно слово. Вопросительный знак. Гений эпистолярного жанра.

И ведь по делу – не подкопаешься. Вторник у нас рабочий: вторник – день, когда мой аферист выходит на охоту, и у меня на этот вечер назначена очередная встреча с «Артуром». То есть «вторник?» означало буквально: «у тебя свидание с фигурантом, я снова страхую?» Чистая работа. Ни слова лишнего.

Я смотрела на это «Вторник?» и понимала сразу несколько вещей.

Первое: он не пропал. Он думал. Молчал и думал – он всё делает молча, я уже знаю.

Второе: он сделал шаг. По-своему. По-корсаковски.

Не «нам надо поговорить», не «давай обсудим вчерашнее» – а «вторник?», что на его языке, я уже начинала понимать этот скупой диалект, означало: «я никуда не делся, я рядом, и я по-прежнему с тобой в одной машине, в одном деле и, кажется, в одной истории, просто не умею про это словами, поэтому давай через дело – дело это то, в чём мы оба смелые».

Третье, и главное: я расшифровала «вторник?» как объяснение в чувствах – и это означало, что я окончательно, бесповоротно пропала. Потому что нормальный человек видит в «вторник?» вопрос про вторник. А я увидела целое признание. Влюблённый следователь – это профессиональная катастрофа. Я начинала читать уликив свою пользу .

Я набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Стёрла. Боже, я редактировала ответ из одного слова, как будто от него зависел приговор по особо тяжкому.

В итоге написала:

«Вторник. Заеду за тобой. За руль не пущу».

И, выдохнув, добавила, потому что не смогла удержаться, потому что я Ворон, а у Воронов вместо тормозов – то самое, что заменяет инстинкт самосохранения:

«И мы не будем обсуждать подъезд».

Ответ пришёл через минуту. Тоже короткий. Но я уже научилась читать его миллиметры даже в буквах.

«Не будем. Пока».

«Пока».

Я смотрела на это «пока» и улыбалась в пустой квартире, как дурочка, держа телефон обеими руками.

Потом спохватилась, что улыбаюсь, как дурочка, оскорбилась за себя, положила телефон экраном вниз – и продолжила улыбаться уже без телефона, что было, объективно, ещё глупее.

* * *

В тот вечер я записала в дело две вещи.

В рабочую папку: «Вторник – встреча с „Артуром“. Корсаков страхует. Параллельно – готовить засаду у матери (день вычислить по слежке: ездит бессистемно)».

И в ту, другую, внутреннюю папку, которая у меня в последнее время распухла так, что не закрывалась, – папку под грифом «не моё, списать на работу», в которую я складывала всё, что не хотела признавать:

«Списать на работу больше не выйдет. Дело о брачном аферисте официально переквалифицировано. Теперь это дело о том, что я, кажется, влюбилась в человека, который отвечает на поцелуй словом „вторник“ и считает это достаточным.

И самое позорное: мне этого достаточно».

Подшила. Закрыла папку.

Папка не закрылась. Слишком толстая стала.

Прямо как у того афериста – вычищено всё, кроме одной точки, которую не спрятать.

У меня этой точкой был двухметровый молчун, который пишет «вторник?» вместо «я тоже».

И, как и мой аферист, я очень надеялась, что по этой точке меня никто не вычислит.

Хотя меня, конечно, уже вычислила вся банда. И кот. И, кажется, золотая старушка с лавочки.

Все, кроме меня самой. Я держалась дольше всех. Профессиональная деформация.