Текст книги "Северное дело (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Эпилог 2. Год спустя, плюс-минус

Эпилог 2. Год спустя, плюс-минус

Прошёл год. Плюс-минус – я перестала вести точный счёт, что для следователя и дочери генерала, выросшей на культе точного учёта, само по себе достижение, граничащее с перерождением.

За этот год выяснилось много нового про совместную жизнь двух людей, которые всю предыдущую жизнь прожили в обороне.

Выяснилось, например, что Игорь по утрам делает кофе раньше меня – всегда, как бы рано я ни встала, он встаёт раньше, я так и не поняла когда, подозреваю, он вообще не спит, а только делает вид, караулит. Выяснилось, что он раскладывает вещи по местам с военной аккуратностью, а я раскидываю их по всей квартире, как улики на месте преступления, и что это единственное, из-за чего мы по-настоящему ругаемся, и что эти ругательства – самое уютное, что есть в моей жизни. Выяснилось, что человек-крепость во сне обнимает так, будто боится, что я уплыву, и что я, оказывается, тоже во сне его не отпускаю, мы утром распутываемся, как два недовязанных свитера.

Выяснилось, что быть не одной – этоне клетка .

Это, как ни странно, оказалосьсамой большой свободой , какую я знала. Куда большей, чем та, которую Игорь так берёг и которую я так защищала. Потому что свобода в одиночку – это свобода никому не быть нужной. А это, если разобраться, не свобода. Это простокрасиво обставленное одиночество .

Я променяла его на человека, который делает кофе раньше меня.

Не жалею ни секунды.

* * *

Донцова теперь стоитна видном месте .

Целая полка. В гостиной. Корешками наружу, с собачками на обложках, на всеобщее обозрение, и я больше не прячу её под гречку, и когда приходят гости и поднимают бровь, я говорю: «Да, я это читаю. И мой муж читает. У нас на этой почве крепкая семья. Идите мимо со своими бровями».

Игорь, кстати, дочитал всё. Всю серию. Теперь он спорит со мной о методах сыщицы Дарьи на равных, и наши вечерние споры о том, могла ли собака опознать убийцу по тапку, длятся иногда до полуночи и заканчиваются, как все хорошие споры, тем, что мы оба правы и идём спать.

Папа однажды застал нас за таким спором. Послушал минут пять – как взрослый следователь и взрослый бывший спецназовец на полном серьёзе обсуждают сюжет иронического детектива про собаку, – и сказал:

– Я тридцать лет ловил настоящих преступников. А вы спорите про книжную собаку.

– Это методология, пап, – сказала я.

– Это маразм, – сказал папа. И, уходя на кухню к маме, добавил, не оборачиваясь: – Носчастливый маразм. Завидую. Я в вашем возрасте про собак не спорил. Зря, наверное.

Это, от моего папы, было почти стихами.

* * *

Работаем мы теперь иногда вместе.

Официально Игорь – консультант. Неофициально – он мой человек на засадах, тех самых, на которые мне по-прежнему не дают людей, потому что мои дела по-прежнему считаются «несерьёзными» теми, кто не понимает, что несерьёзных дел не бывает, бывают несерьёзные следователи. Я к нимне отношусь .

Мы сидим в засадах, в моей машине (за рулём по-прежнему я, мы договорились, это мой пунктик, он уступил), едим орехи, я пересказываю ему детективы, он делает вид, что не знает развязку, хотя давно прочитал, и мы ловим всякую мелкую дрянь, которая обижает хороших людей. И это, как ни странно, и есть счастье. Не свадьба, не лебеди из льда, не «я тебя люблю» на мостках – а вот это: засада, орехи, его плечо, тёплая машина и общее дело.

Счастье оказалосьне событием . Счастье оказалосьпривычкой .

Кот Кнут, кстати, иногда ездит с нами. Соня с Глебом подарили нам котёнка – своего, кнутова сына, такого же наглого, мы назвали его Грифом, в честь моей покойной папки «не моё, списать на работу», которая наконец обрела достойное воплощение в виде кота, который тоже ничего не желает списывать и делает что хочет. Гриф ездит на засады, спит на торпеде и презрительно смотрит на всех, кого мы пасём. Прирождённый оперативник. Папа говорит, из Грифа выйдет толк. Папа Грифа уважает. Они нашли общий язык – два существа, которые любят командовать и которых невозможно переспорить.

* * *

А вот про Жанну надо рассказать отдельно.

Потому что на нашей с Игорём годовщине, которую банда, разумеется, отмечала с размахом, ватманами и (Жанна настояла) маленьким, скромным, всего одним лебедем из льда, – случилось нечто, чего не видел никто и никогда.

Жаннукто-то не послушался .

Это был мужчина – кто, я пока не скажу, потому что сама толком не разобралась, а я не люблю строить версии без улик. Скажу только, что он пришёл с кем-то из гостей, что он крупный, спокойный и говорит мало, и что когда Жанна, по своему обыкновению, начала им командовать – переставлять, поучать, гнуть, как она гнёт поставщиков и мелкие государства, – он посмотрел на неё, выслушал, а потом сказал что-то тихое, короткое, чего я не расслышала.

И Жанназамолчала .

Жанна.Замолчала .

Я следователь. Я видела многое. Я видела, как раскалываются матёрые преступники, как сдаются крепости, как генералы признают свою неправоту. Но Жанну, потерявшую дар речи от одной короткой фразы крупного спокойного мужчины, – такого я не видела никогда.

Она потом весь вечер делала вид, что ничего не было. Командовала громче обычного. Дважды поправила лебедя. Трижды переставила меня с Игорём для фотографии. А сама нет-нет да и косилась в сторону, где сидел тот мужчина, и в глазах у неё было выражение, которое я слишком хорошо знала, потому что сама носила его три месяца, пока ловила афериста и делала вид, что не влюбляюсь.

Выражение человека, который встретил того,на кого не действуют его обычные приёмы .

Банда, конечно, всё заметила. Ева переглянулась с Полиной. Полина – с Соней. Соня – со мной. И мы все одновременно, без слов, поняли одно: у насновое дело .

Жанна, которая сто дней вела меня к моему счастью, которая сватала, похищала, вешала ватманы и рыдала в парус, – сама, кажется,попалась . И теперь наша очередь. Теперь мы поведёмеё . С засадами. С операцией. С котом. И с лебедями из льда, на которых она теперь не имеет морального права жаловаться, потому что сама их всем навязывала.

Я уже предвкушаю. Я даже завелапапку .

Эпилог 3. Все наши

Эпилог 3. Все наши

Это, наверное, лишний эпилог. Третий по счёту. Любой нормальный следователь сказал бы: дело закрыто, подшито, сдано в архив, расходимся. Но я, во-первых, не нормальный следователь, а во-вторых, мне не хочется расходиться. Мне хочется напоследок обойти всех. Как обходят дом перед тем, как выключить свет и лечь спать, – заглянуть в каждую комнату, убедиться, что все на местах, все живы, всемтепло .

Так что пойдёмте. Я вас проведу. По всем нашим.

* * *

Полина и Артём.

Их я знаю меньше всех – они из самой первой истории, до меня, я застала только отголоски. Но я видела достаточно, чтобы понять: Артём, который когда-то, по его собственному признанию в том гараже, чуть не потерял Полину, потому что решал за неё, – научился. Теперь он смотрит на неё так, будто каждое утро заново не верит своему счастью. А Полина, которая плачет от счастья по любому поводу (и без повода), при нём как-то особенно светится – тихо, ровно, как настольная лампа в кабинете, при которой хорошо работается и не страшно засиживаться допоздна.

У них, по слухам, скоро будет прибавление. Полина пока не говорит вслух – суеверная. Но Жанна уже считает дни (Жанна всё считает) и втайне вяжет что-то маленькое, отчаянно скрывая это от всех и паля себя клубками, которые торчат из её сумки.

Артём недавно сказал мне одну вещь, которую я записала – не в папку, папок у меня больше нет, просто в память. Он сказал: «Знаешь, в чём фокус? Перестать беречь её от жизни и начать проживать жизнь вместе с ней». Я передала это Игорю. Игорь кивнул и сказал: «Я знаю. Я долго до этого шёл». И эти двое, такие разные, поняли друг друга без слов – два мужчины, которые научилисьне запирать тех, кого любят.

* * *

Ева и Кирилл.

Эти – отдельный вид искусства. Ева, стальная, дерзкая, читающая людей, как я читаю протоколы, и Кирилл – единственный человек в этой компании, который никого не читает, считает вероятности и говорит фактами. Казалось бы, лёд и калькулятор. А на деле —самая надёжная пара из всех, что я знаю.

Потому что Кирилл – этоземля под Евиными ногами. Она может быть сколько угодно острой со всем миром, но рядом с ним она снимает лезвия, и я однажды видела, как Ева – Ева! – заснула у него на плече посреди шумного застолья, доверчиво, как ребёнок, и Кирилл сидел не шевелясь час, чтобы её не разбудить, и считал что-то в уме, чтобы не уснуть самому.

Ева теперь иногда заходит ко мне «просто так» – что для Евы равносильно признанию в дружбе, потому что Ева ничего не делает «просто так». Мы пьём вино, она язвит, я язвлю в ответ, и это, наверное, и есть женская дружба двух людей, которые не умеют говорить о чувствах, поэтому говорят колкостями. «А тывыросла , Варвара Андреевна», – сказала она мне недавно. И это, от Евы, дороже любых нежностей.

* * *

Соня и Глеб.

Моя порода. Соня – единственная, кто понял меня с первого взгляда, потому что сама была такой: тихой, закрытой, уверенной, что её нельзя любить, что она для дела, а не для жизни. Соня прошла этот путь раньше меня и протянула мне руку с того берега, когда я ещё барахталась. Я ей за это благодарна так, как не умею сказать вслух, поэтому говорю здесь, на бумаге, где она не услышит и не смутит меня своим тихим всё понимающим взглядом.

Глеб теплеет рядом с ней по-прежнему – на свой фирменный один градус, который для Глеба то же, что для нормального человека объятия с песнями. Они тихие, эти двое.Самая тихая пара в шумной банде. Но в их тишине столько всего, что иногда рядом с ними хочется говорить шёпотом, чтобы не спугнуть.

Это они подарили нам Грифа – кнутова сына, нашего кота-оперативника. Соня, вручая котёнка, сказала: «Ему нужна семья, где много происходит. У вас происходит много. Ему понравится». И была права. Гриф обожает засады. Гриф – наш человек. То есть кот. Нопо сути человек .

* * *

И мы. Игорь и я.

Про нас вы всё знаете – вы три месяца сидели со мной в засадах, ели мои орехи, краснели за меня в подъезде и на балконе, переживали тёмную ночь и радовались лебедям из льда. Вы знаете про нас больше, чем знает мой папа, а у папы агентура везде.

Скажу только, чем всё это обернулось.

Я была уверена, что я создана быть одной. Что любовь – это слабость, клетка, потеря контроля, что меня нельзя любить, потому что я неудобная, колючая, читаю всех насквозь и не подпускаю никого. Я построила вокруг этого целую жизнь. Хорошую, между прочим, жизнь – с делами, с раскрываемостью, с папками.

А потом в кусты сирени, где я с сырком караулила мелкого жулика, вошло дело о брачном аферисте. И через это дело – человек, который читает всех, кроме меня и одного афериста. Который полюбил менянастоящую раньше, чем я сама позволила себе быть настоящей. Который научился спрашивать «можно» и стоять в трёх шагах. Который читает Донцову и переживает за садовника.

И всё, во что я верила про себя, оказалось неправдой.

Яне создана быть одной.Никто не создан быть одним. Мы все просто иногда слишком долго в это верим – потому что так безопаснее, потому что броню снимать страшно, потому что а вдруг не примут.

Принимают.

Если найти своих – принимают.

* * *

Вчера мы всей бандой собрались за городом. Без повода – повод теперьне нужен , мы собираемся просто потому, что хотим друг друга видеть, и это, оказывается, и есть высшая роскошь, какую я знаю.

Жанна командовала шашлыком. Полина с Артёмом сидели в обнимку, и Полина украдкой трогала живот, думая, что никто не видит (все видели). Ева с Кириллом спорили о чём-то – она азартно, он со статистикой. Соня с Глебом молчали вдвоём в углу веранды, и это былосамое громкое молчание на участке. Папа – да, теперь и папа с мамой иногда приезжают, банда их усыновила, и папа-генерал, который всю жизнь никому не доверял, на старости лет обрёл компанию, которой можно командовать, и счастлив. Мама кормит всех борщом. Гриф и Кнут гоняют друг друга по всему двору, отец и сын, два наглых кота, два прирождённых оперативника.

А мы с Игорём сидели на крыльце, чуть в стороне, и смотрели на всё это.

– Корсаков, – сказала я. – Ты помнишь, каким ты был год назад?

– Помню, – сказал он. – Один. Свободный. С машиной, домиком и обороной.

– Скучаешь?

Он подумал. Он всегда думает, прежде чем сказать важное.

– Нет, – сказал он. – Знаешь, что я понял? Что та свобода была не свобода. Это был простопустой дом , в котором я заранее выключил свет, чтобы не ждать никого к ужину. – Он обвёл рукой двор, банду, котов, моих родителей, дым от шашлыка. – А это —полный дом , в котором всегда горит свет. И кто-то всегда приходит к ужину. Даже когда не зовёшь. Особенно когда не зовёшь.

Я взяла его за руку.

– Дело о двух одиночкахзакрыто , – сказала я. – Окончательно.

– С каким приговором? – спросил он.

–Оправдательным , – сказала я. – Для обоих. За то, что наконец перестали обороняться от собственного счастья.

– Хороший приговор, – сказал он. – Обжалованию подлежит?

– Не подлежит, – сказала я. – Бессрочно. Без права на отход. Ты сам подписывал, помнишь.

– Помню, – сказал он. – Подписал не глядя. Я тебе доверяю.

И мы сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как наши люди – наши, все наши – живут, шумят, любят, спорят про собаку и тапок, гоняют котов и собираются без повода.

И я думала, что вот оно.

Вот то, ради чего стоило снять броню.

Вот то, что не подшить ни к одному делу, не списать ни на какую работу, не спрятать ни под какую гречку.

Дом, в котором всегда горит свет.

И все наши —на местах .

Конец