Текст книги "Северное дело (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 13. Деловое предложение

Глава 13. Деловое предложение

Во вторник он заехал за мной в семь. Минута в минуту, как всегда, – этот человек, кажется, физически не способен на «плюс-минус».

И вот тут выяснилось, что между нами появилось кое-что новое. Кроме дела, афериста и привычной пикировки. Между нами появилсяпоцелуй , который мы оба договорились не обсуждать, – и который от этого занимал в машине столько места, что я удивилась, как мы оба ещё поместились.

– Здравствуйте, – сказала я, садясь.

– Здравствуйте, – сказал он.

И всё. Дальше – тишина. Не та уютная тишина, в которой мы молчали в засаде. Другая. Деревянная. Тишина двух взрослых людей, которые вчера (ну, позавчера) целовались в подъезде, а сегодня делают вид, что это случилось с какими-то другими, менее достойными людьми.

Я смотрела в окно. Он смотрел на дорогу. Оба – с прямыми спинами и каменными лицами, как два памятника самим себе, которым неловко стоять на одной площади.

– Хорошая погода, – сказала я.

Я. Сказала.Про погоду.

Я, Варвара Андреевна Ворон, которая на допросах ломает людей одним молчанием, заполняла паузу разговором про погоду, как девочка на первом свидании. Если бы меня сейчас видел папа, он бы наконец перестал переживать за мою личную жизнь – он бы понял, что переживать поздно, личная жизнь уже наступила и отшибла мне профессиональные навыки.

– Облачно, – согласился Игорь.

И на этом светская беседа двух мастеров слова исчерпала себя до самого ресторана.

* * *

В ресторане стало легче – потому что появилась работа, а на работе мы оба были собой.

Игорь сел в стороне, со своим вечным кофе, в роли скучающего водителя. Я заняла столик. И, надо сказать, расположение «грустного водителя» в зале меня уже не нервировало, а наоборот – успокаивало, как успокаивает знание, что у тебя за спиной стоит кто-то, кто поймает, если что. Я отметила это про себя и привычно занесла в распухшую папку «не моё».

«Артур» пришёл – отрепетированно, обаятельно, с цветами (одна роза, не букет; букет – это пошло и недорого выглядит дорого, а одна идеальная роза стоит как букет и кричит о вкусе; я мысленно поставила ему пятёрку за реквизит).

И в этот вечер он наконец сделал то, чего я ждала неделями.

Он заговорил о деле.

Не сразу, конечно. Он же профессионал. Сначала был ужин, тепло, внимание, отрепетированная нежность. Потом – невзначай, между десертом и кофе, тем самым доверительным тоном, которым он, я уверена, уже развёл четверых, – он сказал:

– Варя, я хочу с вами кое-чем поделиться. Не как с… – он сделал паузу, выверенную до миллиметра, – не как с женщиной, которая мне очень дорога. А как с человеком, которому я доверяю. Это редкость, знаете. Доверие.

«Началось», – подумала я и сделала самое внимательное лицо из своего арсенала. У меня есть лицо «расскажи мне всё, я твоя единственная опора в этом жестоком мире». Я его берегу для особых случаев. Случай был особый.

* * *

Он рассказал. Красиво. О «закрытой возможности» – войти в дело, в которое «пускают только своих», под очень большой процент, очень ненадолго, очень конфиденциально. Деньги нужны были «вот прямо сейчас, окно закроется через неделю». Сумма была – я чуть не присвистнула – солидная. Он не мелочился. Он работал по-крупному.

И всё это он подавал не как «дай мне денег», а как «я впускаю тебя в свой сокровенный мир и делюсь сокровенной возможностью». Гениально. Я почти восхищалась. Если отключить следователя – со мной только что поделились мечтой. Я не отключила следователя. Но галочку «работает виртуозно» поставила жирную.

– Это так неожиданно, – сказала я, включив лёгкое смятение польщённой женщины. – Мне нужно подумать. Это же серьёзные деньги.

– Конечно, – сказал он с пониманием святого. – Думайте. Только окно… – мягкая, печальная улыбка, – окно закроется. Но если не успеем – значит, не судьба. Я не из тех, кто торопит.

Он был из тех, кто торопит. Просто он делал это так, что жертва сама бежала впереди него, умоляя взять её деньги.

* * *

Я вышла из ресторана в прекрасном настроении.

Потому что теперь у меня было всё. Он назвал сумму, назвал сроки, обозначил «дело» – то есть перешёл от обаяния к составу преступления. Мне оставалось дать ему понять, что я «согласна», довести до момента передачи денег – и взять с поличным. Финишная прямая. Я уже видела, как пишу рапорт, как Дениска давится своим «состава нет», как папа узнаёт, что его дочь раскрыла дело, о котором месяц шептался весь город.

Я была так довольна, что забыла про деревянную тишину в машине.

Зря.

Потому что в машине тишина ждала меня в засаде.

– Он сделал ход, – сказала я, садясь. Деловым голосом. Деловой голос – это территория, на которой я чувствую себя в безопасности. – Назвал сумму. Окно неделя. Конфиденциальное «дело», в которое «пускают своих». Классика. Теперь я тяну до передачи и беру его на ней.

– Хорошо, – сказал Игорь.

И снова замолчал. Но это было не рабочее молчание. Я уже различала его молчания, как сомелье различает вина. Это было молчание, в котором что-то зрело.

– Что? – спросила я.

– Ничего.

– Корсаков. Я допрашиваю людей десять лет. «Ничего» с такой интонацией означает «очень даже чего, но я не скажу, пока ты не вытащишь из меня клещами». Считайте, я достала клещи. Что?

Он помолчал ещё. А потом сказал – глядя на дорогу, очень ровно, слишком ровно:

– Когда он сказал, что вы ему дороги, вы улыбнулись.

– Я работала, – сказала я. – Это называется «легенда». Я изображала польщённую женщину.

– Я знаю, – сказал он. – Я видел. Профессионально изобразили. – Пауза. – Просто мне этоне понравилось.

Я повернулась к нему.

* * *

И вот тут, в тёмной машине, между нами снова сел тот самый поцелуй, который мы договорились не обсуждать, – сел поудобнее и приготовился слушать.

– Корсаков, – сказала я медленно. – Это сейчас было профессиональное замечание? Или вы ревнуете к человеку, которого я завтра посажу?

– Я не ревную, – сказал он. – Ревность непрофессиональна.

– Безумно непрофессиональна, – согласилась я.

– Я просто отметил, – сказал он, – что мне не нравится смотреть, как вы улыбаетесь другому. Даже по работе. Это, – он впервые за вечер запнулся, и эта запинка стоила больше всех слов, – новое для меня ощущение. Я его ещё изучаю.

Я смотрела на него – на этого огромного, каменного, несгибаемого человека, который только что, глядя на дорогу, признался, что ревнует, и тут же назвал это «новым ощущением, которое он изучает», как будто речь о незнакомом приборе, а не о чувстве.

И поняла, что пропала ещё глубже, чем думала вчера. А вчера казалось, что глубже некуда.

– Мы же договорились не обсуждать подъезд, – сказала я тихо.

– Мы и не обсуждаем подъезд, – сказал он. – Мы обсуждаем ресторан.

– А, – сказала я. – Ну тогда конечно. Ресторан – это совсем другое дело.

– Совсем другое, – согласился он.

И мы оба замолчали – но это молчание было уже не деревянным. Оно было тёплым. Опасным. Тем самым, в котором двое умных людей одновременно понимают, что договорённость «не обсуждать» долго не протянет.

* * *

Он довёз меня до дома. Заглушил мотор. И мы оба сидели ещё секунду дольше, чем требовалось, – ту самую лишнюю секунду, в которую и происходит всё важное.

– Спасибо, что страховали, – сказала я.

– Это работа, – сказал он.

– Корсаков, – сказала я, берясь за ручку двери. – Можно вопрос? Профессиональный.

– Можно.

– Когда вы говорите «это работа» – вы сами-то в это ещё верите?

Он посмотрел на меня. Долго. В свете фонаря – да, опять под фонарём, у меня, видимо, судьба объясняться под фонарями – его лицо было совсем близко и совсем не каменное.

– Нет, – сказал он. —Уже нет.

И это «нет» было лучше любого «да», которое мне когда-либо говорили.

Я вышла из машины раньше, чем успела сделать что-нибудь непрофессиональное второй раз за неделю. Дошла до подъезда. Обернулась.

Он ждал. Как всегда. Пока я не зайду. Пока не убедится, что я в безопасности.

Я махнула ему. Он не уехал, пока за мной не закрылась дверь.

И, поднимаясь по лестнице, я поймала себя на том, что напеваю. Я. Напеваю. Варвара Андреевна Ворон, гроза Гнидиных и брачных аферистов, поднималась по лестнице и напевала какую-то глупую песенку, и мне было всё равно, что это непрофессионально.

Папка «не моё» больше не закрывалась совсем.

Я пересталапытаться .

Глава 14. Сыщица Дарья

Глава 14. Сыщица Дарья

Он впервые оказался у меня дома в четверг, и виновата в этом была сломавшаяся кофемашина.

То есть формально виноват был аферист – мы засиделись допоздна, расписывая, как я буду тянуть «Артура» до передачи денег, и делали мы это у меня, потому что моя квартира была ближе, а время – позже некуда. Но если копать вглубь, как я люблю, то корень зла был в кофемашине, которая выбрала именно этот вечер, чтобы издать предсмертный хрип и отказаться варить кофе двум уставшим людям, которым ещё работать.

– У меня есть турка, – сказала я. – Где-то. Поищите на кухне, я пока разложу бумаги.

Это была ошибка. Не разложить бумаги – а пустить Игоря Корсакова, человека, который читает помещения как раскрытые дела, одного, без присмотра, в мою кухню.

Потому что в моей кухне, в нижнем ящике, под турками и пакетами с гречкой, жила моя тайна.

* * *

Я услышала тишину.

Особенную тишину. Тишину человека, который что-то нашёл и теперь решает, как с этим быть. Я эту тишину знаю с обратной стороны – сама её произвожу на обысках.

Я влетела на кухню.

Игорь стоял посреди моей кухни и держал в руках – бережно, двумя руками, как держат вещественное доказательство, – книжку. Мою книжку. С собачкой на обложке. А за его спиной зиял открытый нижний ящик, в котором обнаружился весь мой позор: не одна книжка. Не две. Стопка. Башня. Коллекция всей жизни, тщательно спрятанная под гречкой именно для того, чтобы её никогда, ни при каких обстоятельствах, не нашёл ни один человек с двумя метрами роста и привычкой искать турку слишком тщательно.

– Это, – сказала я голосом, которым обычно зачитывают права, – не то, что вы подумали.

– Это, – сказал Игорь, разглядывая обложку, – «Гадюка в сиропе». Дарья Донцова.

– Я могу объяснить.

– Тут целая полка, – сказал он, заглянув в ящик. – Под гречкой.

– Гречка – это маскировка, – сказала я с достоинством обречённого. – Никто не ищет под гречкой.

– Я нашёл.

– Вы – отдельный случай! Вы профессионально деформированы! Нормальный человек варит кофе и не лезет под гречку!

* * *

Я стояла посреди собственной кухни, пойманная с поличным, и чувствовала себя так, как, наверное, чувствовали себя все те, кого я за десять лет ловила на горячем. Теперь я их понимала. Теперь я им сочувствовала. Стыд – мощная вещь. Я бы созналась сейчас в чём угодно.

Потому что это была не просто книжка. Это была МОЯ ТАЙНА. То единственное, что я, человек, который весь на виду, который режет правду в глаза и гордится отсутствием слабостей, прятала ото всех. Серьёзный следователь не читает иронические детективы про сыщицу Дарью и её приключения. Серьёзный следователь читает кодексы, монографии и сводки. А я читала про то, как Дарья ловит убийцу по тапку, и – хуже того – я это любила, и – совсем уже непростительно – я этим пользовалась.

И вот теперь это знал он. Человек, перед которым мне почему-то особенно не хотелось выглядетьнесерьёзной .

Я приготовилась. Я знала, что сейчас будет. Сейчас будет вежливая каменная усмешка. Или того хуже – он ничего не скажет, просто молча положит книжку, и в его двух миллиметрах я прочитаю всё, что он подумал про следователя, который тайком читает дамское чтиво и строит на нём версии.

Я заранее ощетинилась, готовясь защищать свою Дарьюдо последнего.

* * *

– У вас тут не хватает, – сказал Игорь.

– Что?

– «Доллары царя Гороха», – сказал он. – В этой серии. У вас по порядку всё, а этой нет. Пропуск.

Я уставилась на него.

– Откуда, – сказала я очень медленно, – вы знаете, что в этой серии есть «Доллары царя Гороха»?

И вот тут – впервые на моей памяти – Игорь Корсаков, человек-крепость,смутился . На один миллиметр. Но я этот миллиметр поймала, потому что научилась.

– После той засады, – сказал он, разглядывая турку с преувеличенным вниманием, – вы всю ночь пересказывали мне сюжеты. Про собаку с тапком. Про отравленные пирожные. Я хотел понять ваш метод. Я не верю в то, чего не понимаю. – Пауза. – Я купил одну. Чтобы разобраться.

– Вы. Купили. Донцову.

– Я изучал методику, – сказал он с каменным лицом.

– Вы изучали методику, – повторила я. – Вы, Игорь Корсаков, бывший… кто вы там были, страшный человек с серьёзным прошлым, – пошли в магазин и купили книжку с собачкой на обложке.

– Не в магазин, – сказал он. – Я заказал. С доставкой. В магазин я бы не…

– Вы постеснялись купить её в магазине!

– Я не стеснялся, – сказал он тоном человека, который стеснялся со страшной силой. – Яоптимизировал процесс.

* * *

Я села на табуретку. Потому что ноги, честно говоря, не держали – но не от стыда уже, а от хохота, который во мне поднимался, и от чего-то ещё, потеплее хохота.

– И как вам? – спросила я. – Методика.

Он помолчал. Серьёзно, основательно, как взвешивают показания.

– Антинаучно, – сказал он наконец. – Недоказуемо. Половина выводов держится на совпадениях, которые в жизни не совпадают. Сыщица рискует так, что её бы уволили в первый же день, а лучше – посадили для её же безопасности. – Пауза. – Я прочитал за ночь. Потом ещё одну. Сейчас читаю третью.

– ТРЕТЬЮ?!

– Они затягивают, – сказал он мрачно, как сознаются в зависимости. – Это, я считаю, тоже непрофессионально. Но я уже не могу остановиться, мне нужно узнать, кто отравил садовника.

Я смотрела на этого огромного, серьёзного, каменного человека, который посреди моей кухни, с туркой в одной руке и «Гадюкой в сиропе» в другой, признавался, что не может бросить иронический детектив, пока не узнает, кто отравил садовника, – и понимала, что вот теперь точновсё .

Что вот этого – мужчину, который, чтобы понять меня, тайно прочитал три книжки, которых стыдятся, и втянулся, и переживает за садовника, – я не смогуразлюбить уже никогда, как бы ни старалась, а я дажене собиралась стараться .

* * *

– Садовника отравила экономка, – сказала я. – Из ревности. Это в конце.

Он посмотрел на меня с таким искреннимвозмущением , что я чуть не упала с табуретки.

– Зачем, – сказал он. – Я же не дочитал.

– Простите, – сказала я, давясь смехом. – Не сдержалась. Профессиональное. Я всегда называю убийцу первой, это мой главный недостаток как собеседника.

– У вас много недостатков, – сказал он, ставя турку на плиту.

– Спасибо.

– Это был комплимент, – сказал он. – Я их коллекционирую. Ваши недостатки. У меня уже целая… – он покосился на ящик, – целая полка. Под гречкой.

И вот тут я поняла, что Игорь Корсаков, оказывается, умеет шутить не только сухо и насмерть. Он умеет шутить ещё и нежно. А это, я вам скажу, самое опасное оружие из всех, что я встречала за десять лет службы. На него нет ни брони, ни протокола, ни папки под грифом «не моё».

Мы пили кофе из турки на моей кухне в час ночи, спорили о том, могла ли собака отличить тапок убийцы (он по-прежнему считал, что нет; я по-прежнему знала, что да), и я впервые за всю свою взрослую, гордую, одинокую жизнь не прятала свою собачку на обложке.

Я её, наоборот, демонстрировала.

И человек напротив не смеялся.

Он спорил по существу. А это, если разобраться, и есть любовь – когда человек не смеётся над твоей глупостью, а спорит с ней по существу, потому что отнёсся к ней всерьёз, потому что отнёсся всерьёз к тебе.

Дарья бы это записала. И я записала. В папку, которая давно не закрывается.

Только теперь я уже не пыталась её закрыть.

Я пыталась понять, как туда поместитьещё и его.

Глава 15. Спасательная операция

Глава 15. Спасательная операция

В следующую среду Жанна устроила приём.

Я узнала об этом не от Жанны. Я узнала об этом, когда Жанна позвонила мне в восемь утра и спросила, какой у меня размер платья, тоном, не предполагающим вопроса «а зачем».

– Жанна, зачем вам мой размер платья?

– Затем, что ты придёшь в нормальном, а не в том, в чём тебя хоронить собрались, – сказала Жанна. – Я уже всё купила. Три штуки. Выберешь. Сегодня в семь. У меня. Будут все.

– Кто все?

– ВСЕ, – сказала Жанна с нажимом, от которого у меня заложило ухо. – Повод есть. Отмечаем.

– Что отмечаем?

– Узнаешь, – сказала Жанна и повесила трубку.

Я сидела с телефоном и думала, что за последние пару месяцев меня похищали, сватали, переодевали и теперь вот вызывали на «отмечаем» без указания состава торжества.

Я, следователь, привыкла, что это я задаю вопросы и я знаю ответы. С этими людьми я разучилась и тому, и другому.

И, что самое тревожное, мне это начиналонравиться .

* * *

Повод выяснился сразу у входа.

Повод был написан от руки на куске ватмана, растянутом над дверью Жанниной квартиры, и гласил:

«100 ДНЕЙ С МОМЕНТА, КАК ВАРЯ ВОШЛА В НАШУ ЖИЗНЬ».

– Жанна, – сказала я, остановившись под транспарантом. – Это что.

– Это юбилей, – сказала Жанна гордо. – Сто дней. Я считала.

– Вы считали дни с момента нашего знакомства?

– Я всё считаю, – сказала Жанна. – Я бизнесвумен. И потом, надо же было что-то написать на ватмане. Кирилл предлагал«С ДНЁМ ПОИМКИ АФЕРИСТА» , но мы решили, что это сглазит.

За её спиной, в квартире, я разглядела накрытый стол, воздушные шарики (воздушные шарики!), и – в дальнем углу, с бокалом, к которому он не притрагивался, – знакомую двухметровую фигуру с лицом человека, которого опять «просто на часик».

Игорь поймал мой взгляд. И в его глазах я прочитала:

«Я не знал. клянусь, я не знал. меня привезли под предлогом охраны мероприятия».

Я мысленно отсалютовала ответ:

«Добро пожаловать в клуб похищенных, Корсаков. тут весело и не выпускают».

* * *

Внутри обнаружилась вся банда в полном составе и при полном боевом духе.

Полина с Артёмом – Артём, оказывается, умел улыбаться, я раньше не верила, думала, конструктивная особенность лица не позволяет.

Соня с Глебом – Глеб теплел всё на тот же один градус, я уже начала подозревать, что это его максимум, и что для Глеба один градус – это как для нормального человека объятия с рыданиями.

Ева с Кириллом – Ева оглядела меня в Жаннином платье и вынесла вердикт:

– О. В кои-то веки на тебе вещь, в которой тебяне хоронить. Запомни этот день.

– Это Жанна, – сказала я. – Я сопротивлялась.

– Плохо сопротивлялась, – сказала Ева одобрительно. – Растёшь.

И кот. Кот по имени Кнут, которого, как выяснилось, привезли отдельно, в специальной переноске, потому что «без Кнута не та атмосфера». Кнут выбрался из переноски, обозрел собрание, нашёл взглядом меня, потом Игоря, презрительно дёрнул хвостом – мол,опять эти двое и опять ничего не понятно – и пошёл укладываться ровно между нами, как делал в прошлый раз. У кота, видимо, была своя папка, и в ней наше с Игорём дело тоже не закрывалось.

* * *

Ужин превратился в то, что я могу описать только как координированную операцию по сведению двух взрослых людей, проводимую силами шести человек и одного кота.

Действовали они слаженно. У каждого была роль.

1.Жанна отвечала за грубую силу: она просто физически переставляла стулья, тарелки и людей так, чтобы мы с Игорём оказывались рядом, что бы мы ни предпринимали. Я пересела – рядом возник Игорь, передвинутый Жанной. Игорь встал у окна – Жанна принесла туда два бокала и сказала «постойте тут, тут сквозняк хороший». Сопротивляться Жанне было всё равно что сопротивляться приливу.

2.Полина отвечала за тонкую работу: она задавала вопросы. Невинные. «Варя, а вы любите за город?» (я: «не знаю». Игорь, неожиданно: «там тихо». Полина, удовлетворённо: «вот и Игорь любит за город».) Я не успевала отслеживать, как мои нейтральные ответы превращались в её устах в доказательства нашей с Игорём глубинной совместимости.

3.Ева отвечала за идеологию. Ева просто время от времени роняла в пространство фразы вроде «вообще-то самые крепкие пары – это два сложных человека, которые друг друга боятся» или «знаете, что хуже всего? когда два умных человека из гордости упускают друг друга», и смотрела при этом в потолок с видом философа, размышляющего о вечном, а не о сидящих напротив конкретных дураках.

4.Кирилл отвечал за статистику. Кирилл – финансист, и он, кажется, единственный воспринимал происходящее как нормальный человек, отчего был мне особенно мил. В какой-то момент он наклонился ко мне и сказал тихо, по-дружески:

– Не сопротивляйтесь. Я сопротивлялся. Год. Знаете, чем кончилось? – Он кивнул на Еву. – Вон тем. И, между нами, этолучшее , что со мной случилось. Так что экономьте силы.

* * *

В разгар вечера Глеб – молчаливый Глеб, от которого я за весь вечер слышала слов пять, – вдруг обратился к Игорю через стол.

– Игорь, – сказал он. – Помнишь, ты мне год назад сказал одну вещь?

Игорь напрягся. Я уже умела читать, когда он напрягается, – это очень незаметно, но я умела.

– Помню, – сказал он осторожно.

– Ты сказал, – продолжил Глеб с безжалостностью человека, который сам недавно прошёл через это и теперь имеет моральное право, – что свобода – это когда никому не должен и тебе никто. Что ты всё закрыл и больше ни за кого. Помнишь?

– Помню, – сказал Игорь ещё осторожнее.

– Ну и как, – спросил Глеб, и в его глазах зажёгся тот самый редкий, на один градус потеплевший огонёк, —свобода?

За столом стало тихо. Все смотрели на Игоря. Даже кот поднял голову.

Игорь молчал. Долго. Я видела, как он подбирает ответ – не чтобы соврать, а чтобы сказать правду так, чтобы она не стоила ему слишком дорого при свидетелях.

–Переоценена , – сказал он наконец.

И весь стол взорвался – хохотом, аплодисментами, Жанна что-то закричала про «я же говорила», Полина прослезилась (она плачет от счастья с лёгкостью, которой я завидую), а я сидела красная, как Жаннин транспарант, и понимала, что меня только что прилюдно записали в чью-то переоценённую свободу, и что я, кажется, совершенно не против.

* * *

Спаслись мы вдвоём. На балконе.

Сбежали туда одновременно, не сговариваясь, – два загнанных зверя, нашедших одну нору. Закрыли за собой дверь. За стеклом банда продолжала праздновать сто дней моего вторжения в их жизнь, а мы стояли на холодном балконе и дышали.

– Они невыносимы, – сказала я.

– Да, – сказал Игорь.

– Они лезут не в своё дело.

– Да.

– Они расставляют стулья, задают вопросы и вешают ватманы.

– Да.

– Корсаков, – сказала я. – Почему мы тогда оба сбежали на балкон вместе, а не в разные стороны?

Он помолчал. Посмотрел на меня. За стеклом Жанна как раз поднимала тост, Кнут охотился на воздушный шарик, Ева смотрела на нас через стекло с видом победителя, и даже не пыталась этого скрыть.

– Потому что, – сказал Игорь, – в разные стороны я больше не хочу.

И вот это – сказанное просто, без давления адреналина, без подъезда, без аферистов, на трезвую голову, на холодном балконе, под аккомпанемент чужого тоста, – это было первое, что он сказал прямо. Без «вторника». Без «это работа». Без двух миллиметров, которые надо расшифровывать.

Прямо.

– Я тоже, – сказала я.

Тоже прямо. Впервые.

А за стеклом банда сделала вид, что не подсматривает, и подсматривала в двенадцать глаз и одну кошачью морду.