Текст книги "Жена ярла (СИ)"

Автор книги: Кира Левина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 15

Лера стояла чуть в стороне от других женщин, втянув в себя холодный воздух, пока длинные, змеевидные корабли один за другим отчаливали от берега. Ветер трепал платки жён и вдов и выл в такелаже, наполняя полосатые паруса.

Кажется, всего месяц назад она на дрожащих ногах ступила на этот берег, а теперь на этом же причале провожала Хальвдана, как... кого? Мужа? Союзника? Того, от чьего взгляда сердце ни с того, ни с сего билось быстрее?

Он стоял на носу своего драккара, отдавая последние распоряжения. Перед тем, как развернуться к открытому морю, его взгляд нашел её в толпе. Не искал, а именно нашёл, будто знал, где она стояла. Всего одно мгновение. Ледяные глаза, в которых читалось нечто большее, чем просто долг. Не прощание, но обещание. Или ей так лишь хотелось? Затем он отвернулся, и скоро его корабль стал лишь чёрной точкой на свинцовой воде.

Те дни ожидания тянулись мучительно. Каждый шум за воротами заставлял сердце колотиться, каждый крик часового – замирать. И вот, наконец, рог на стене возвестил о возвращении.

Не просто воинов, а победителей.

Пир в честь удачного похода в главном зале гремел, как будто сам Тор скакал по его стропилам. Воздух был густым и обжигающим: пар от горячего мяса смешивался с едким дымом смолистых поленьев и тяжёлым духом перебродившего мёда. Голоса воинов, хриплые и раскатистые, сливались в сплошной гул, в котором тонул лязг оружия и стук деревянных кружек о дубовые столешницы.

Лера сидела на почётном месте рядом с Хальвданом, словно изваяние, облачённое в струящееся платье из тонкой шерсти цвета морской волны, отделанное по горловине и рукавам скромным, но искусным серебряным шитьём. Хальвдан по возвращению вручил её сверток из мягкой кожи. Молчаливый дар. Видимо, плата за верную тактику.

Он, неподвижный, как утёс, вел размеренную беседу со своим хёрдом Ормом. Пламя от очага золотило суровые грани его профиля, и Лера словила себя на мысли, что наблюдала за живой сагой.

И в этот миг мимо их стола прошла Рагнхильд.

Пышноволосая служанка несла тяжёлый глиняный кувшин, и её бедра плавно покачивались в такт шагу. Её взгляд, скользнувший по ярлу, был дерзким и полным тайного понимания. Проходя мимо стула Хальвдана, Рагнхильд на мгновение замерла, и Лера увидела, как её губы сложились не в улыбку, а в нечто более интимное.

Сердце Леры сжалось, будто её снова окунули в ледяную воду фьорда.

Та самая сцена в коридоре – Хальвдан, выходящий из комнаты служанки с усталой расслабленностью в плечах – вспыхнула перед глазами с мучительной яркостью, что перехватило дыхание.

Он не ответил на знак. Не дрогнул и мускул на его лице. Но для Леры этого было мало. Его пассивность, его молчаливое принятие этой фамильярности, обожгло сильнее, чем открытая насмешка. Ядовитая волна ревности и обиды, горячая и незнакомая, поднялась из самой глубины её души, сметая осторожность и страх.

И в этот миг сама судьба подкинула ей повод.

Рагнхильд, ставя кувшин на стол, неловко двинула локтем и задела край Лериной чаши. Несколько капель тёмной медовухи упали на светлое дерево стола, как чёрные слезы.

Пространство вокруг стола замерло. Звуки пира отступили, будто кто-то заткнул уши ватой. Прежде чем Орм или кто-либо другой успел издать звук, Лера подняла на служанку взгляд. Не гневный, а ледяной и бездонный, каким она взирала на неубедительные оправдания нерадивых студентов. Её голос прозвучал тихо, отточенно и ясно, будто удар маленького стального колокольчика, и эта тишина пронесла его через гул зала.

– Рагнхильд, милая, – почти ласково сказала Лера. – Я восхищаюсь твоей... выносливостью. Но, видно, даже твои руки так усердствуют в ночной работе, что к вечеру ловкость их покидает.

Лера медленно, с преувеличенной аккуратностью, вытерла пролитое своим платком, не отрывая от девушки пронзительного взгляда.

– Не тревожься. Я всё понимаю. Когда все помыслы поглощены одним, на такие сущие пустяки сил уже не остаётся. Но будь же осторожней впредь. Ступай.

Она не кричала и не метала обвинений. Но каждый, кто слышал эти сахарные и отравленные слова, понял их двойное дно. Убийственный намёк, облачённый в аристократичную вежливость, поразил точнее любого копья. Лицо Рагнхильд перекосилось: сперва оно вспыхнуло густым багрянцем унижения, затем отлило мертвенной бледностью ярости. Не проронив ни звука, она, будто призрак, шмыгнула прочь из зала под аккомпанемент сдержанного хихиканья и шёпота.

Лера медленно перевела взгляд на Хальвдана.

Он смотрел на неё.

Без гнева или одобрения, а с тяжёлый и непроницаемым вниманием, будто разглядывал только что проявившийся на карте неизвестный берег.

Он не сказал ни слова. Не вступился за служанку. Не упрекнул жену. Просто поднял свой рог, отпил медленным и глубоким глотком и снова повернулся к Орму, словно ничего не случилось.

Но в звенящей тишине, повисшей над их столом, этот простой жест прозвучал громче любого крика.

Хрупкое перемирие между ними было разрушено.

Глава 16

В её покоях уже погасли факелы, и лишь отсветы догорающего камина метались по стенам, словно испуганные духи, готовые вот-вот уйти в каменную толщу. Лера сидела на грубой табуретке, вцепившись пальцами в шершавый подол нового платья. Воздух был густым, пропитанным дымом, медовой сладостью с пира и горьким осадком собственной дерзости. В ушах всё ещё стоял гулкий звон её слов, а в глазах – тот тяжёлый и нечитаемый взгляд Хальвдана, что обжег её сильнее пламени.

Дверь отворилась без стука.

Он стоял на пороге, заслонив собой весь свет из коридора и, казалось, весь остальной мир. Огромный, тёмный, пропахший ночным холодом и крепким хмелем. Шагнув внутрь, он захлопнул дубовую дверь с такой силой, что защёлка дрогнула и лишь жалобно звякнула.

– Ляг, – его низкий и густой голос прозвучал негромко.

Он даже не смотрел на неё. Его прицельный взгляд был прикован к постели в глубине комнаты.

Лера медленно поднялась. Ноги подкашивались и вдруг стали ватными, но внутри всё заледенело, собравшись в один твёрдый, холодный и острый комок.

– Нет.

Он резко повернул голову. В полумраке его глаза сверкнули узкими щелями, как у загнанного в угол волка.

– Что? – это был не вопрос, а низкое рычание, обещавшее бурю.

– Нет, – повторила она недрогнувшим, к её собственному изумлению, голосом.

Вся униженная ревность, вся жгучая боль от его связи с Рагнхильд, весь до дрожи живой ужас от их первой ночи – всё это сплелось в единый и неудержимый порыв отказа.

Хальвдан сделал шаг к ней, и комната внезапно съёжилась, став тесной и душной. Он казался теперь ещё больше, заполнив собой не только пространство, но и весь воздух, которого ей так отчаянно не хватало.

– Ты моя жена, – прорычал он. Каждое слово падало, как камень. – И твой долг делить со мной ложе. Я не намерен просить дважды, чтобы взять своё.

Угроза висела в воздухе. Тяжёлая, осязаемая, пахнущая железом и мужской силой. По спине пробежал ледяной холодок животного страха.

Но она уже стояла на краю обрыва. Она уже смотрела в бездонное лицо смерти в ледяных водах фьорда. Угроза силой была ужасна, но не нова.

Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, подняв подбородок, и впилась взглядом в его глаза. В ту самую непробиваемую броню, которую пыталась разглядеть и понять.

– Тогда делай, что должен, ярл, – выдохнула она. В её голосе зазвучала горькая и беспощадная насмешка, отточенная болью. – Используй свою силу и власть. Позови своих хёрдов, чтобы держали меня. Снова докажи, что ты именно тот, кем я считала тебя с самой первой ночи. Трус, умеющий брать "своё" лишь силой.

Слова повисли в воздухе. Отравленные, точные и смертельно опасные.

Хальвдан замер.

Ярость, вскипевшая в нём, достигла накала, что став ужасающе беззвучной. Его лицо, обычно неподвижное, исказила гримаса, в которой читалось оскорбленное недоумение и слепое бешенство. Он шагнул к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и резкий запах хмеля от дыхания. Его мощная рука сжалась в кулак, и она на мгновение зажмурилась, внутренне сжимаясь в ожидании удара, который неминуемо должен был обрушиться.

Но его не последовало.

Вместо этого он издал короткий и хриплый звук, не то рычание, не то сдавленное проклятие, резко развернулся и, не проронив больше ни слова, вышел, с такой силой хлопнув дверью, что та задрожала на петлях, а с полки упала глиняная кружка, разбившись с сухим треском.

Лера стояла неподвижно, вся дрожа, как натянутая тетива, готовая лопнуть.

Адреналин, подпитывавший её все это время, резко отступил, сменившись леденящей и горькой пустотой.

Он ушёл.

Яростный, оскорблённый, униженный.

И она не сомневалась, куда теперь направится его пыл. Туда, где его ждали мягкие и понимающие руки, где его примут без упрёков, без колких слов, без этого невыносимого и чужеродного интеллектуального превосходства.

Рагнхильд.

Ноги сами подкосились, и Лера медленно опустилась на колени перед камином, больше не в силах держаться. Горячие и горькие слёзы, которые она так долго и тщательно сдерживала, наконец, хлынули из её глаз неудержимым потоком. Она не рыдала, лишь тихо плакала, содрогаясь всем телом и чувствуя, как солёная влага жгла щёки и капля за каплей падала на безразличный камень пола.

Она выиграла эту ночную битву. Она отстояла своё тело, свой крошечный островок контроля в этом чужом и жестоком мире. Она бросила ему вызов и не сломалась.

Но почему же тогда её охватило такое сокрушительное, полное и унизительное ощущение поражения? Потому что в глубине души, за всеми обидами и страхами, она с ужасом понимала, что, оскорбляя его, на самом деле надеялась пробиться сквозь его броню. А вместо этого лишь оттолкнула его ещё дальше. Прямо в объятия другой.

И эта мысль ранила куда больнее, чем любая угроза силой.

Глава 17

Неделя тянулась мучительно медленно, словно густая смола.

Лера проводила дни в своём привычном уединении, но теперь оно было отравлено едкой и разъедающей душу тревогой. Даже в укромном уголке конюшни, где тёплые и пахнущие молоком и сеном щенки тыкались в её ладони мокрыми носами, она не находила покоя. Её взгляд, словно предатель, сам выискивал в полумраке высокую и мощную фигуру, а уши прислушивались к знакомому скрипу кожаных ремней или звону стали. Но замок, обычно кипящий его присутствием, был пуст.

Ярла Хальвдана будто скрыла сама земля.

Его отсутствие она воспринимала как горькое, но ожидаемое подтверждение. Он нашёл утешение в мягких объятиях Рагнхильд, а строптивая жена, осмелившаяся бросить ему вызов, ему более не интересна. Эта мысль жгла изнутри, как раскалённый уголь, подпитывая её гнев и давая ложное ощущение правоты.

Но постепенно она начала собирать иную мозаику. Стоя в прохладной тени амбара и прижавшись спиной к шершавым доскам, она подслушала разговор двух служанок, нёсших корзины с бельём:

– ...словно раненый вепрь в загоне мечется, – донёсся до Леры сдавленный шёпот первой служанки. – Слышала, что он вчера в оружейной двое тренировочных чучел в ярости в щепы разнёс? Жалко смотреть.

– Да уж, – вздохнула вторая. – Чего чудит-то, сходил бы к Рагнхильд, облегчил бы... душу...

Служанки захихикали, но смех их прозвучал нервно.

– От Эльги, подружки её, сегодня утром слышала, что та совсем уж в слезах, дурить начала. Работу кинула, лишь в окно смотрит, как девица несчастная.

– ...злость в себе копит. Завтра в поход, а он с невыпущенным гневом в бой пойдет. Прямо на копья вражеские сам кинется, лишь бы подраться.

– Ох, не говори... Легко голову сложить в таком-то состоянии...

– Ладно, пойдём быстрее. Наше дело до вечера управиться.

Слова "голову сложить" вонзились в Леру, как отточенное лезвие, и на мгновение перехватило дыхание.

Он... не ходил к Рагнхильд?

Вся её ревностная и выстраданная уверенность вдруг пошатнулась, дала глубокую трещину, из которой хлынули сомнения. Вместо ожидаемого злорадного удовлетворения её накрыла новая, куда более сложная и тревожная буря.

С одной стороны Леру охватило мелкое, горькое и постыдное торжество. Он не нашёл утешения у другой женщины. Его ярость была настолько всепоглощающей и настолько личной, что даже этот привычный мужской выход оказался для него закрыт. Он был в ярости на неё, и только на неё. Эта мысль странным образом согревала и пугала одновременно.

Но следом пришло жуткое и пугающее осознание. Его гнев был не просто обидой воина, оскорблённого в своём достоинстве. В нём была какая-то иная, более глубокая и опасная причина, которую она не могла понять. И теперь, благодаря болтовне служанок, она знала, что завтра он ведёт своих людей в бой. С невыпущенной яростью, с этой чёрной тьмой, клубящейся в его душе. Пойдёт ли он в сечу осторожным и расчётливым воином, каким она видела его на тренировках? Или же, как слепой, бросится под вражеские секиры, ища на острие копья избавления от своих демонов?

Эта мысль парализовала, леденила душу.

Она не знала о походе. Он ей ничего не сказал. Ни слова.

Почему?

Потому что после их ссоры она снова стала для него пустым местом? Или потому что их последний разговор, её отравленные слова всё ещё висели между ними непроходимой стеной, выше и крепче любой каменной кладки?

Мысли путались, сплетаясь в тугой и болезненный узел.

Её гнев, такой жгучий и праведный всего день назад, таял, как иней под утренним солнцем, уступая место холодному тошнотворному страху, сковавшему внутренности. Она все ещё помнила ту первую ночь, его холодность, ту глубокую рану, что сидела в ней занозой. Но мысль о том, что он может погибнуть из-за этой их ссоры, из-за её колких слов, из-за его собственного неумения или нежелания просить...

Эта мысль была острее любой физической боли.

Она сидела в своей комнате, уставившись в потухающие угли камина, но видела перед собой его лицо в ту роковую ночь. Искажённое не просто гневом, а немой и всесокрушающей яростью. Он не пошёл к Рагнхильд. Он носил свой гнев в себе, как носил бы в теле обломок вражеского копья, отравляя нутро. И завтра он мог истечь из-за неё кровью на каком-то безымянном поле.

И в этот миг с мучительной и ослепляющей ясностью Лера поняла, что её собственный гнев бесследно испарился, смытый леденящей волной одного-единственного чувства.

Всепоглощающего страха.

Не за себя.

За него.

Глава 18

Сумерки сгустились в синеву, а потом и в чернильную темень, когда он вошёл без стука. Дверь отворилась бесшумно, впустив в комнату его высокую фигуру и струю леденящего воздуха из коридора, пахнущего дымом и влажным камнем.

– Я ухожу на рассвете, – бросил Хальвдан, застыв посреди комнаты.

Его тяжёлый и пристальный взгляд скользнул по её простому серому платью и впился в лицо, выхваченное из мрака неровным светом камина.

Лера, сидевшая у огня с книгой, которую не в силах была прочесть вот уже который час, медленно подняла голову. Сердце ёкнуло и забилось частой дробью, на это раз не только от привычного страха. От чего-то нового, тревожного и горького. От знания, что получила сегодня. От леденящей душу мысли, что это их последняя ночь перед... чем? Разлукой долгой? Или вечной?

Она положила книгу на колени, сжав пальцы, чтобы скрыть дрожь.

– И зачем ты пришёл? – хриплым от напряжения спросила она.

Он не шелохнулся.

– Ты знаешь.

В его голосе не было прежней приказной властности, лишь тяжёлая и неотвратимая констатация. Да, она знала.

Хальвдан пришёл за своим правом.

За долгом, который она, его жена, должна отдать перед тем, как он уйдёт на войну.

– Ты уже получил свой ответ, ярл, – сказала она. В усталых словах зазвучала та самая сталь, что она в себе открыла.

Лера встала и демонстративно повернулась к нему спиной, сделав вид, что её куда больше занимают чёрные квадраты окон, за которыми выл ветер.

Он резко, почти со свистом выдохнул, словно это её очередное неповиновение сорвало в нём какой-то внутренний стержень.

Его шаги за спиной были тяжёлыми, уставшими, но быстрыми. Он не направился к постели. Он не направился к ней. Хальвдан шёл к двери. Чтобы уйти. Снова.

И в этот миг в ней что-то переломилось.

Все обиды, вся злость за первую ночь, за холодность, за Рагнхильд, вся её гордость и жажда отстоять свою независимость... Всё это рассыпалось в прах, как подкошенный сухостой, перед лицом одного простого, животного и безоговорочного страха.

Он уйдет.

Сейчас.

И, быть может, она больше никогда его не увидит. Быть может, он погибнет там, в ледяных морях, под вражескими топорами, с её ядовитыми словами в сердце и её холодным отказом в памяти.

Она резко обернулась. Его рука уже лежала на тяжелой железной скобе, готовая рвануть дверь на себя.

– Стой.

Слово вырвалось тише шёпота, сорвавшимся, надтреснутым. Но в гробовой тишине комнаты оно прозвучало, как удар хлыста.

Хальвдан замер. Не обернувшись.

Его спина, широкая и напряжённая, неестественно подалась вперед, будто он все ещё продолжал движение, застыв в нём. Затем, медленно, словно против воли, он отпустил скобу и повернулся.

Вся ярость, все напряжение, что копились в нём все эти долгие дни, разом ушли из его плеч, сменившись тяжелой и почти осязаемой усталостью.

Он не двинулся с места, не сделал к ней ни шага. Он просто стоял и смотрел.

И в этой тягучей и звенящей тишине, натянутой между ними, как струна, рухнула последняя стена. Её защита, её гордость, её обида рассыпались в прах, оставив лишь голую правду. Она боялась его потерять. И этот страх был сильнее всего на свете.

Лера не помнила, кто сделал первый шаг. Возможно, она. Возможно, это было одновременное, отчаянное движение двух людей, изможденных битвой, которую они вели друг с другом. В следующее мгновение он был уже рядом, и его руки поднялись, чтобы коснуться её лица. Не с силой, не с требованием, а с почти нерешительной осторожностью, которую она никогда бы не ожидала от этого сурового воина. Будто он впервые в жизни боялся совершить ошибку.

Его пальцы, шершавые от железа и старых шрамов, коснулись её щеки, провели по линии скулы, отодвинули в сторону прядь волос. Она не отпрянула. Она стояла, затаив дыхание, глядя в его глаза, в которых бушевала целая буря. Недоумение, накопленная боль, ярость и ожидание.

– Не уходи, – прошептала она.

И это уже была не просьба, а мольба.

Хальвдан не ответил. Он наклонился и прижался лбом к её лбу, тяжело и прерывисто дыша. Это был жест такой неожиданной, такой обнажённой нежности, что у неё внутри всё оборвалось и поплыло. Она закрыла глаза, позволяя теплу его тела, знакомому запаху кожи, дыма и холодной ночи заполнить собой всё её существо.

Их первая ночь была войной. Эта же... стала капитуляцией. Полной и безоговорочной.

Его прикосновения на этот раз были медленными и исследующими. Он словно заново открывал каждую линию её тела, ища в нём не доказательство состоявшегося брака, а отклик, согревая своим дыханием холодную кожу. И она, к своему собственному изумлению, отвечала ему. Сквозь робость и призрачную память о прошлой боли пробивалось странное, но согревающее изнутри чувство. Не страсть. Пока ещё нет. Но доверие. Признание. Прощение.

Когда, наконец, наступила тишина, сломленная лишь убаюкивающим треском огня и их уже спокойным дыханием, Лера лежала, прижавшись щекой к его груди и слушая под ухом размеренный стук его сердца.

Хальвдан не говорил слов любви. Она не ждала их. Но в тишине, что царила между ними, было больше правды и понимания, чем в тысяче громких клятв.

На рассвете он поднялся так же бесшумно, как и пришёл. Он одевался в сером свете зари, и каждый приглушенный звук, лязг пряжки, шелест шерсти, отзывался в ней острой, режущей болью предстоящей разлуки. Он подошёл к кровати и посмотрел на неё сверху вниз. Его лицо в утреннем сумраке было усталым, но спокойным.

Хальвдан протянул руку и коснулся её волос, запустив пальцы в спутанные пряди.

– Не дай погаснуть очагу в нашем доме, жена, – лишь тихо сказал он.

Затем он развернулся и вышел.

Дверь закрылась беззвучно.

Лера лежала, прислушиваясь к его шагам, затихавшим в коридоре. Потом донёсся короткий окрик, и вскоре замок погрузился в давящую тишину его отсутствия.

Она потянулась к его половине постели, всё ещё хранившей тепло и запах его тела, и сжала в кулаке грубую шерсть одеяла. Впервые за всё время её пребывания в этом теле, в этом чужом и суровом мире, её сердце сжималось не от страха или отчаяния, а от острой и пронзительной тоски.

Он ушёл.

И теперь ей предстояло дождаться.

Просто дождаться.