Текст книги "Жена ярла (СИ)"

Автор книги: Кира Левина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7

После той сцены в зале она ждала гнева, кары или очередного ледяного унижения. Но ничего не произошло. И это оглушительное отсутствие реакции было хуже любого наказания. Оно означало, что её бунт был настолько ничтожен, что не удостоился даже крупицы его внимания.

Отчаявшись, она начала совершать более долгие и бесцельные прогулки по внутреннему двору. Старый Бьярни, её вечная тень, по-прежнему следовал за ней в нескольких шагах, но его присутствие стало привычным, почти частью пейзажа, как крики чаек или порывы ветра с фьорда.

Именно так она впервые оказалась на краю тренировочного поля.

Сначала это был просто оглушительный хаос: лязг стали о сталь, грубые выкрики, тяжёлое и хриплое дыхание. Лера остановилась в тени деревянной галереи, прижавшись спиной к шершавой и прохладной стене, готовая в любой момент отвернуться и бежать. Но нечто зацепило её взгляд и заставило замереть.

Посреди утоптанной земли, окружённый десятком вспотевших воинов, стоял Хальвдан. Он был без шлема, в простом потёртом кожаном доспехе, с утяжелённым тренировочным топором в руке. Но дело было не в его физической мощи, которая и так была очевидна и подавляла. Дело было в его глазах.

Он не просто дрался. Он руководил.

– Стену! – его низкий и чётки голос резал воздух, не нуждаясь в крике. – Йорунд, левый фланг сжимай! Не давай им прорвать строй! Щиты вместе! Дышите в лад!

Воины, с налитыми кровью лицами, послушно сомкнули щиты, образовав сплошную деревянную стену. Другая группа, "нападающие", яростно обрушилась на них.

– Видите? – Хальвдан отступил на шаг и острым взглядом скользил по строю, отмечая каждую щель. – Они бьют в центр. Ждут, когда мы дрогнем. А мы... – он сделал резкий, отточенный взмах рукой, – ...размыкаемся. "Клещи".

Строй "защитников" не рухнул, а словно разошёлся в стороны, пропустив ударную группу противника внутрь и тут же молниеносно сомкнувшись за её спиной. Нападающие оказались в ловушке, как рыба в верше.

– Сила – ничто без головы, – Хальвдан говорил спокойно, почти бесстрастно, обращаясь к своим хёрдам, стоявшим рядом с каменными лицами. Его собственное лицо было сосредоточено, а в глазах горел холодный и ясный огонь. – Ингвар любит давить числом. Как стадо. А мы будем резать его стадо по частям. Пока он не останется один со своим страхом.

И в тот миг в сознании Леры рухнул последний оплот её первоначального представления о Хальвдане, как простом и безжалостном воине. Этот человек мыслил. Стратегически и хладнокровно. Он был воином-учёным на своём, кровавом и жестоком, поле боя.

Следующим утром она сидела в зале, уставившись в свою деревянную миску с кашей, но в ушах у неё всё ещё звучали его слова, отчеканенные, как монета: "Сила – ничто без головы". Её собственная голова, так долго пребывавшая в спячке, лихорадочно работала, пытаясь переработать шок.

Собравшись с духом, после завтрака она обратилась к Ингрид.

– Библиотека, – выдохнула Лера, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал твёрже. – Мне нужно... мне нужны книги. Свитки. Всё, что есть.

Цепкий взгляд Ингрид скользнул по её лицу и рукам, сжатым в белых от напряжения костяшках.

– Там пыльно, – буркнула она безразлично. – И мышей полно.

– Мне всё равно, – неожиданно твёрдо произнесла Лера.

Женщина пожала костлявыми плечами.

– Как знаешь. Возьми ключ у старого Торбьёрна. Скажи, что я разрешила.

Библиотека оказалась не библиотекой, а мрачной и запылённой каморкой под самой лестницей, больше похожей на заброшенный склад. Воздух здесь был густым и спёртым, пропахшим вековой пылью, сырой плесенью и кисловатым духом старого пергамента. На грубо сколоченных полках лежало несколько потрёпанных кожей кожаных кодексов, но в основном тут были груды деревянных дощечек с руническими надписями и свёртки пергамента, покрытые густым, угловатым и трудным для чтения почерком.

Но для Леры это был настоящий храм.

Она погрузилась в чтение с жадностью утопающего, сдувая пыль веков с хроник и саг. Язык, который она так долго изучала по стерильным учебникам, оживал здесь, на этих шершавых страницах, повествуя о долгих походах, о жгучих предательствах, о родовой вендетте и суровых и неумолимых законах чести.

Она читала о "Хирде" – не просто дружине, а священном братстве, скреплённом клятвой верности до самой смерти. О "Гриде" – всепоглощающем позоре, который ложится на весь род из-за подлого поступка одного его члена. И по крупицам, словно археолог, раскапывающий погребённый под слоями пепла город, она начала выстраивать новое и пугающе сложное понимание Хальвдана.

Его холодность, его отстранённость, его жестокость той ночью...

Она смотрела на это теперь через призму прочитанного.

Это была его броня.

Броня человека, который, судя по намёкам и полустёртым записям в хрониках, потерял свою прежнюю семью от руки предателя из собственного окружения. Броня того, кто вынужден вести войну на два фронта: против открытого врага, Ингвара, и против невидимой, куда более опасной угрозы: шёпота за спиной, яда в кубке или подкупленной стражи у ворот.

Его заявление отцу на их свадьбе "Рука, что поднимется на неё, поднимется и на меня" было не просто констатацией права собственности. Это был щит. Он брал её, дочь ненадёжного союзника, под свою защиту, делая частью своего хирда. Своей ответственности. А долг для него, как и для ярла Сигурда, был превыше любых личных чувств, симпатий или антипатий.

Жестокость первой ночи...

Лера содрогалась, вспоминая. Но теперь она с ужасом и озарением видела в этом и ритуальное, лишённое всяких эмоций действие, ожидаемое от воина и правителя. Доказательство состоятельности брака для его людей, для соседних ярлов, для всех, кто сомневался в прочности этого вынужденного союза. Вынесенная на всеобщее обозрение простыня была не столько актом унижения, сколько публичным контрактом, печатью на договоре, понятной каждому в этом суровом мире.

Да, это знание не оправдывало его. Боль никуда не ушла, глубокий шрам на душе не затянулся и вряд ли когда-нибудь затянется. Но её слепящая острота притупилась, уступив место сложному, горькому, но пониманию. Она смотрела на него теперь не как жертва на палача, а как учёный на сложный и предельно опасный исторический артефакт, чью логику она, наконец, начинала постигать.

Однажды, возвращаясь из своей каморки-библиотеки с охапкой потрёпанных пергаментов, она почти столкнулась с ним в узком тёмном коридоре. Он шёл от кузницы, в потной рубахе, с закатанными до локтя руками. Их взгляды встретились в полумраке, и Лера не отвела глаз. В его глазах не было ни гнева, ни удивления, ни интереса. Лишь та же привычная и непробиваемая стена.

Но теперь она знала, что скрывалось в её тенях.

Лера молча прижала бесценные свитки к груди и прошла мимо, чувствуя, как его тяжёлый и испытующий взгляд долго провожал её в спину.

Глава 8

Сон Леры был беспокойным. Ей снились призрачные огни большого города, длинные светящиеся полосы фар и далёкий уютный голос, читающий лекцию о погребальных обрядах эпохи викингов. Но сквозь эту хрупкую ткань воспоминаний пробивался иной настойчивый звук. Глухой, металлический, похожий на удары топора о ворота.

Она открыла глаза в полной темноте и услышала крики.

Это не был сон.

Где-то далеко, за толщей камня, слышался оглушительный лязг железа и тот самый грохот, что ворвался в её грёзы. Сердце заколотилось, застряв в горле колючим комом. Лера метнулась с постели, и босые ноги тут же вжались в ледяной каменный пол.

Нападение.

Мысль пронеслась с кристальной, леденящей душу ясностью.

Она прижалась к стене возле узкой бойницы, пытаясь что-то разглядеть в кромешной и непроглядной тьме ночи. Внутренний двор был погружён во мрак, но из-за стен доносился нарастающий, как прилив, шум битвы. Рёв, стоны, дикий боевой клич. Внезапно с башни над воротами раздался предупреждающий звук рога, но его гордый зов был резко оборван сначала пронзительным воплем, а потом зловещей тишиной.

И тут её осенило.

Самый страшный звук доносился не из-за стен. Он был внутри. Протяжный, предательский скрип тяжёлых железных петель.

Ворота.

Кто-то открыл ворота изнутри.

В следующее мгновение дверь в её покои с оглушительным грохотом поддалась, вырвавшись из засова, и в проёме возникла фигура. Мужчина. Не Хальвдана, не его стражника. Чужой. Высокий, бородатый, в потрёпанной, тускло поблёскивающей кольчуге, с окровавленным топором в руке. Запахло потом, кровью и чем-то кислым.

Их взгляды встретились в полумраке. В его глазах не было ни ярости, ни ненависти. Лишь плоская и животная жадность.

Он шагнул к ней.

Его рука с топором опустилась, другая, с грязными ногтями, потянулась, чтобы схватить её за рубашку.

Во Лере всё сжалось в один сплошной, недышащий комок ужаса. Мыслей не было. Была лишь давящая темнота за спиной и этот человек перед ней. Она инстинктивно отшатнулась, ударившись спиной о массивный деревянный стол. Рука, двигаясь сама по себе, нащупала что-то тяжёлое и холодное – большой бронзовый подсвечник.

Незнакомец хрипло рыкнул что-то неразборчивое, снова сделав шаг.

Внутри Леры что-то щёлкнуло. Не в голове. Глубже. В мышцах. В костях. Смутный обрывок из другой жизни. Спортивная секция самообороны, перекошенное лицо тренера, отчаянное движение, отточенное когда-то до автоматизма.

Лера не думала. Она действовала.

Рванув подсвечник со стола, она изо всех сил, с тихим всхлипом, размахнулась и ударила мужчину по виску. На его лице застыла глупая и непонимающая гримаса. Он замер и рухнул на пол, как подкошенный. Топор с оглушительным лязгом откатился в сторону.

Лера стояла над ним, вся дрожа, сжимая в онемевших пальцах липкий от воска подсвечник. Дышала рвано, жадно, свистяще, не в силах оторвать взгляд от неподвижного тела. Адреналин пел в крови оглушительную, дикуюу, первобытную песню.

Руки немели от отдачи.

В этот миг в дверном проёме, заполнив его собой, возникла новая тень. Большая, грозная, дышащая смертью.

Хальвдан.

Он был похож на воплощение самого Одина в день битвы. Его лицо и голые по локоть мощные руки были забрызганы тёмными брызгами чужой крови. В одной руке он сжимал свой боевой топор, с широкого лезвия которого медленно стекала алая струйка. Его грудь тяжело вздымалась, волосы, выбившиеся из-под простого шлема, слиплись от пота на лбу. От него исходила аура ярости и неумолимой силы.

Его взгляд, быстрый и всевидящий, как у хищной птицы, скользнул по её бледному, искажённому ужасом лицу, по её дрожащим рукам, судорожно сжимающим подсвечник, а затем упал на тело у её ног. В его глазах не было ни одобрения, ни гнева. Лишь холодная и мгновенная оценка ситуации. Признание факта.

– Оставайся здесь, – его голос прозвучал хрипло.

Он не ждал ответа. Развернулся и скрылся в коридоре, откуда доносились яростные крики и звон боя.

Лера не могла просто стоять.

Первоначальный страх сменился странной, иррациональной отвагой, пьянящим чувством, что она ещё может хоть что-то контролировать. Она выбежала из комната и, босая, сбежала вниз по лестнице.

Ад.

Двор замка превратился в филиал преисподней. Полыхали факелы, брошенные кем-то в разбросанную солому. В задымлённом воздухе стояли оглушительный звон стали, рёв ярости и предсмертные хрипы. Хальвдан и его верные воины, спина к спине, отбивались от толпы нападавших, оттесняя их к главному входу в длинный дом.

И тут её взгляд, наученный годами изучения саг и хроник, выхватил из хаоса деталь, которая заставила её кровь похолодеть. На крыше длинного дома, почти невидимые в клубящейся дымной мгле, копошились несколько тёмных фигур. Одна из них, пригнувшись, бежала к краю, держа в руках не оружие, а тяжёлый, уже тлеющий сверток.

Солома.

Они поджигали крышу.

Не думая, повинуясь инстинкту, она высунулась из укрытия, вложив в крик всю силу своих легких, всю ярость, страх и отчаяние, что копились в ней все эти недели.

– Хальвдан! Крыша!

Её голос, высокий и пронзительный, как клинок, разрезал грохочущий гул битвы. На мгновение всё замерло. Его воины, его хёрды, с изумлением уставились на неё, а потом, как один, повернули головы вверх.

Но Хальвдан не смотрел на крышу. Его взгляд, острый как лезвие его же топора, нашёл её в дверном проёме. Он не удивился. Он пронзил её взглядом, в котором читался один-единственный, жгучий, невысказанный вопрос. "Откуда?"

Этот взгляд длился меньше секунды.

Хальвдан рванул с места, отдавая своим людям новые, отрывистые приказы. Часть воинов тут же отхлынула от входа, начав сбивать пламя и отстреливать поджигателей из луков.

Лера отшатнулась и, прислонившись к холодной стене, медленно и обессиленно сползла на пол. Всё тело дрожало мелкой и непрекращающейся дрожью. Она слышала, как битва на дворе меняла свой характер, как крики врагов стали отчаяннее, а боевые кличи людей Хальвдана – увереннее, победнее.

Но в ушах у неё всё ещё стоял тот немой вопрос, который она прочла в его глазах.

И она поняла, что ответа у неё для него нет.

Никакого, кроме правды, в которую он никогда не поверит.

Глава 9

Лера стояла посреди своей комнаты и не могла остановить мелкую дрожь, пробивавшуюся изнутри. Адреналин отступил, как морской прилив, оставив после себя ватную, обессиливающую слабость и леденящую пустоту. Она машинально терла ладони одна о другую, пытаясь стереть липкое ощущение крови и холодного прикосновения металла. Воздух в комнате был густым и спёртым, пропахшим дымом, едким потом и собственным страхом.

Дверь отворилась без стука.

Лера вздрогнула и инстинктивно отпрянула к стене. Сердце тут же сорвалось в бешеный и неистовый галоп.

В проёме стоял он.

Хальвдан.

Он скинул окровавленные доспехи, остался в простой тёмной полотняной рубахе, насквозь мокрой от пота и, возможно, воды, которой он пытался смыть с себя следы бойни. Волосы, тёмные и тяжёлые, были слипшимися, на лице застыла сажа и усталость, проступившая сквозь маску боевого оцепенения. Он вошёл и захлопнул дверь, и в комнате сразу стало тесно. Его присутствие заполняло собой всё пространство, давило на виски, безжалостно вытесняя воздух.

Хальвдан прошёл к столу, медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом. Его взгляд скользнул по глиняному кувшину с водой, потом остановился на ней.

– Я взял тебя в жены, чтобы скрепить союз с твоим отцом, – сказал он. В нём не было ни привычной ледяной отстранённости, ни злобы. Лишь усталая правда, высказанная впервые. – Человеком, которого я не уважаю и которому не доверяю.

Его взгляд, тяжёлый и безжалостно пронзительный, скользнул по её бледному лицу, измятой запачканной рубахе, по рукам, всё ещё судорожно сжатым в кулаки, будто всё ещё держащим тот подсвечник.

– Я ожидал испуганную мышь, которую нужно будет кормить и охранять. Но ты... не мышь.

Эти слова повисли в воздухе между ними, густые и осязаемые, как дым. Они не звучали как комплимент. Это была констатация факта.

Хальвдан сделал паузу, давая ей прочувствовать весь вес сказанного, позволив этим немногим словам проникнуть в самое нутро, достигнуть той части её, что уже смирилась с ролью беспомощной пленницы, и встряхнуть её.

– Ты думаешь, я жестокий человек, – произнёс он без вопросительной интонации, словно читал её самые потаённые мысли. – Возможно, ты права. Мир жесток. Но я не бью беспомощных. И я плачу по долгам.

Он шагнул ближе. На этот раз Лера не отпрянула, загипнотизированная этой внезапной искренностью, опасной в своей прямоте.

– Ты спасла мой дом сегодня. Своим умом и своей рукой. Это долг.

Он потянулся к своему поясу и с лёгким шелестом кожи извлёк оттуда кинжал. Не богато украшенный, а рабочую смертоносную вещь в простых, но добротных, потемневших от времени ножнах.

Он протянул его ей.

Лера смотрела на узкую и удобную рукоять, на тёмную и потёртую кожу, не решаясь пошевелиться и боясь спугнуть хрупкий миг.

– Возьми, – его голос не оставлял места для сомнений или споров.

Её пальцы дрожали, когда она взяла кинжал. Он был тяжёлым. Холодным. Пугающе реальным.

– Носи его. Всегда, – его взгляд стал твёрдым. В нём вновь мелькнула та самая сталь, что она видела в пылу битвы. – Если кто-то попытается тебя тронуть – даже я, – ты знаешь, что делать.

От этих слов у неё перехватило дыхание, сжав лёгкие.

"Даже я".

Она сжала рукоять, почувствовав, как шероховатая поверхность кожи впилась в ладонь, оставив на коже память о себе. В этой непривычной тяжести была странная уверенность.

Хальвдан отвернулся, резким движением, словно сказал всё, что собирался, и теперь их разговор был исчерпан. Его спина, широкая и несущая на себе груз усталости, была обращена к ней, пока он шёл к двери.

Но на пороге он остановился. Не оборачиваясь, произнёс последнее, и его голос прозвучал приглушённо, почти для себя, но она расслышала каждое слово:

– И смой с себя кровь.

И он вышел, оставив её стоять посреди комнаты с холодным кинжалом в дрожащей руке и с хаосом в душе, где страх, обида и ледяное отчаяние вдруг столкнулись с чем-то новым, тёплым и пугающим.

С чем-то, что слабо, но неумолимо начинало походить на хрупкую надежду.

Глава 10

Тишина казалась обманчивой. Замок, и без того мрачный, погрузился в траур.

Сначала хоронили павших воинов. Для них, по старому обычаю, сложили высокие погребальные костры на скалистом мысу, выходящем в море. Пламя пожирало не только тела, обряженные в кольчуги, но и их сломанные мечи, погнутые щиты – всё, что должно было сопровождать их в путешествии к пиршественным залам Вальгаллы. Ветер уносил в серое небо густой, сладковато-горький дым, смешанный с запахом горящей смолы и плоти, а жёны и матери стояли поодаль, и их плач сливался с треском огня и воем ветра. Слуг и всех тех, кто оказался не в том месте и не в тот час, хоронили в сырой земле у восточной стены с горстью монет на дорогу в мир иной.

Лера не знала, чем помочь. Её знания из другого мира были обрывочны и бесполезны против заражённых ран и горячки. Она видела боль в глазах людей, и её собственная, затаённая глубоко внутри, казалось, ненадолго притуплялась, растворяясь в этом всеобщем горе.

И в самые чёрные из этих дней рядом оказывался Хальвдан. Он не произносил речей утешения. Он был как утёс, о который разбивалась волна отчаяния. Лера видела, как он, сжав кулаки до побелевших костяшек, выслушивал доклады о потерях. Как молча склонил голову перед телом юного воина, едва успевшего отрастить первую щетину. В его глазах не было слёз, лишь та же сталь, что и в его клинке. Холодная, негнущаяся и бесконечно прочная.

Однажды, когда она, обессиленная, прислонившись к косяку двери, смотрела в глубину двора, залитого бледным утренним светом, вдруг к ней подошёл Хальвдан.

– Они умерли не зря, – лишь тихо сказал он.

Не ожидая ответа, он ушёл, но в груди у Леры что-то дрогнуло. Это была не надежда на счастливый исход, нет. Это было странное, горькое утешение в том, что её боль и её ярость разделял кто-то ещё. Что они стояли по одну сторону стены, за которой были хаос и смерть.

Это новое и хрупкое чувство общности невозможным образом сделало последующие дни немного светлее.

Они завтракали как всегда молча. Но это молчание было иным. Не враждебным и не тягостным, а скорее общим, разделённым. Он протянул ей краюху хлеба, когда её чаша опустела, и их пальцы на миг соприкоснулись. Когда он встал, чтобы уйти, его взгляд на мгновение задержался на ней. Тяжелый, испытующий, но без прежней ледяной стены.

Хрупкое перемирие, повисшее между ними, окрепло, обрастая плотью из этих случайных прикосновений и общих вздохов. Лера все ещё носила в себе память о первой брачной ночи: жгучую боль, вросшую в душу подобно занозе. Но теперь, поверх этого старого шрама, эти минуты тихого понимания будили в глубине души трепетный и пугающий росток настоящей надежды.

Она ловила себя на том, что, пересекая двор, невольно искала глазами его высокую мощную фигуру. Что, слыша за дверью его твёрдые шаги, замирала, прислушиваясь, не замедлятся ли они, не скрипнет ли засов.

Её разум взывал к осторожности, напоминая о жестокости и холодности его мира. Но сердце, изголодавшееся по капле человеческого тепла, цеплялось за эти скупые знаки, как утопающий за соломинку.

Именно эта новая хрупкая надежда сделала новый удар таким сокрушительным.

Однажды на рассвете, выскользнув из покоев в предрассветной синеве, она стала свидетельницей сцены, что вонзилась в сердце подобно отточенному кинжалу.

Из двери в дальнем конце коридора, ведущей в покои пышноволосой Рагнхильд, бесшумно вышел Хальвдан. Он был без плаща, в одной простой полотняной рубахе. Его обычно тщательно собранные волосы были слегка растрёпаны, а на обычно суровом, словно высеченном из гранита лице застыло выражение мимолётной и усталой расслабленности.

Их взгляды встретились в сыром полумраке коридора – острое, как клинок, и короткое, как выдох, столкновение. В его глазах, холодных и прозрачных, как воды зимнего фьорда, мелькнуло что-то – не вина, не смущение, а скорее отстранённое, почти равнодушное признание свершившегося факта. Он кивнул ей с привычной немногословной сдержанностью и лишь прошёл мимо.

Но для Леры этот миг растянулся в мучительную вечность.

Горячая, ядовитая волна накатила на неё с такой силой, что у неё захватило дух и застучало в висках. Это была не просто обида, не укол женской гордости. Это было горькое унизительное прозрение, обрушившееся с кристальной и беспощадной ясностью: его холодность в их брачной постели была не только ритуалом и "бронёй" человека, которого предали.

Она была выбором.

Для неё, для его законной жены, – долгая и безэмоциональная пытка, исполнение долга без единой искры участия. Для другой же – тихий утренний выход из тёплой комнаты.

Все её попытки понять его через призму культуры и обычаев дали сокрушительный сбой, разбившись о простую реальность. Он предпочитал другую. И этот простой, грубый факт ранил куда больнее, чем любая жестокость.

Она стояла, вжавшись спиной в ледяную стену, и слушала, как его шаги затихали в конце коридора. А внутри всё пылало. Пылало от ревности. Острой, жгучей, всепоглощающей.

И это болезненное открытие показало Лере одну простую и ужасную вещь. Её отношение к ярлу стало куда сложнее, чем просто страх пленницы и желание выжить.

Теперь были замешаны её собственные чувства.

И это делало её уязвимой, как никогда прежде.