Текст книги "Жена ярла (СИ)"

Автор книги: Кира Левина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 11

Уединение конюшни стало единственным пристанищем Леры.

Здесь, в бархатной тьме, пропитанной запахом терпкого сена, лошадиного пота и смолистого дерева, пахло простой жизнью. Здесь, в закутке за дальним стойлом, шестеро слепых и тёплых комочков, жалобно поскуливая, тыкались в её ладони.

Брошенную суку позавчера нашли закоченевшей у лесной опушки, а её потомство – чудом живым и ещё хранившим материнское тепло. Лера тайком проносила им глиняную миску с овсяной болтушкой и парным молоком. В этой заботе была её отчаянная попытка выстроить хрупкую плотину против всепоглощающего одиночества. В безоговорочной потребности щенков в её тепле, в том, как их крошечные сердца отзывались на её прикосновение, она находила крупицу спасения. Они не видели в ней ни жену ярла, ни чужеземную душу. В этой конюшне Лера была просто источником жизни.

В ту ночь сон принес ей не забвение, а новую пытку.

Она стояла в своей старой квартире. За окном плыл знакомый гул мегаполиса, на столе громоздились стопки ещё не проверенных студенческих работ, а в воздухе витал знакомый дуэт книжной пыли и остывшего кофе. Она подошла к зеркалу в прихожей, старому, в позолоченной раме, и резко отшатнулась, наткнувшись спиной на вешалку.

В отражении была она, настоящая Лера, в своей застиранной футболке и с растрёпанными волосами. Но глаза... Глаза были не её. Широко распахнутые от испуга... глаза Астрид.

"Кто ты?" – прошептало отражение.

"Нет, кто ты? И что ты сделала с моей жизнью?" – хотела крикнуть Лера, но горло сжалось тугой петлёй, не пропустив ни звука.

И всё же та, по ту сторону стекла, услышала.

"Я должна была уйти, – голос Астрид был тихим, как шелест засохших листьев. В её тонких пальцах возникло лезвие, маленькое, изящное, с костяной рукоятью. – Я всё сделала так, как велела она... Я принесла жертву. Потому что это не моя судьба. Не моя..."

Отражение поднесло острие к своему запястью, и Лера почувствовала на своей коже обжигающе-ледяную полоску боли.

Лера проснулась с криком, застрявшим где-то в горле, и села на кровати, обеими ладонями прижимаясь к вискам, где набатом стучала кровь. Комната тонула в мертвенно-сером предрассветном свете. Она пыталась отдышаться, смахнув с лица липкую паутину кошмара.

И в этот миг её взгляд, ещё мутный от сна, упал на её собственные руки.

Тонкие, уже почти белые линии. Едва заметные, будто следы от карандаша, шрамы. Несколько аккуратных, параллельных надреза на внутренней стороне каждого запястья. Приговор, подписанный отчаяньем.

Лера медленно провела подушечками пальцев по этим призрачным меткам.

Слова из сна прозвучали в памяти с пугающей ясностью: "Я должна была уйти..."

Но куда? Куда можно уйти, вспоров вены?

Охваченная леденящей душу догадкой, Лера, не дожидаясь утренней суеты, накинула плащ поверх тонкой сорочки и почти бегом, крадучись по спящим коридорам, пустилась в библиотеку.

Воздух в каменной темнице был неподвижным и спёртым, пах пылью веков, тленом пергамента и тайной. Она отбросила в сторону привычные свитки с батальными тактиками и сухими законами. Теперь её интересовало нечто иное, тёмное, забытое, сокрытое в самых старых, почерневших от времени фолиантах.

Она искала до тех пор, пока пальцы не покрылись серой пылью, а в глазах не поплыли от усталости круги. Перебирая хрупкие страницы и вглядываясь в замысловатые вязи рун и полустёртые чернила, она, наконец, нашла. Запись была скудной, обрывочной, написанной на архаичном диалекте, который знали лишь посвящённые.

"Худшифте".

"Смена кожи".

Ритуал отчаяния.

Древнее колдовство, позволяющее душе, исполненной великой воли и принёсшей великую жертву, сорваться с крючка собственной судьбы. Покинуть тело в надежде обрести новое, не тронутое болью. Это не было самоубийством. Это был побег. Побег ценой жертвенной крови, на самом острие между жизнью и смертью, когда душа, вырвавшись из оков плоти, могла, если боги не отвернутся, отыскать себе иной приют.

Астрид не пыталась умереть. Она пыталась совершить невозможное. Сбежать. Испариться. И, судя по тому, что здесь оказалась Лера, у неё получилось.

Для этого были нужны лишь жертва и воля.

Тревожные мысли посетили Леру в тот момент. Сможет ли..?

Теперь, зная, как вернуться, сможет ли она взять в руки нож и повторить этот кровавый языческий акт? Её рациональный ум, все инстинкты, сама плоть, помнившая боль из сна, восставали против этого, сжав горло тошнотой. Обряд требовал жертвенной крови. Требовал добровольного шага за грань.

Её взгляд, помутневший от внезапных слез, упал в узкую амбразуру окна, на тёмные, свинцовые воды фьорда, яростно бившиеся о подножие скал. Утёсы вздымались к небу черными зубами. Высота была головокружительной, а вода внизу – холодна, как сама смерть.

Падение с высоты...

Это ведь тоже жертва. Быстрая. Решительная. Не требующая от неё того немыслимого мужества, на которое когда-то отважилась Астрид. Не нужно водить лезвием по собственной коже, чувствовать, как плоть расступается, а жизнь истекает струйкой. Достаточно одного шага. Одного мига свободного падения.

Мысль сформировалась.

Жестокая и неумолимая.

Если "Худшифте" требовал жертвы и воли, то падение станет её жертвой. А её воля... её воля была сломлена вдребезги. Она не могла больше быть вечной изгнанницей, призраком в чужом теле, не могла дышать воздухом, которым должна была дышать другая, не могла носить на своей коже шрамы чужого отчаяния.

Решение созрело. Холодное и твёрдое, как скала.

Это случится этой ночью.

Глава 12

Решение, принятое в тишине библиотеки, не принесло покоя. Оно залегло на дне души тяжёлым и холодным булыжником, отдававшим ледяным звоном при каждом ударе сердца. Лера прожила этот день, как в густом тумане. Она глотала ставшую безвкусной пищу, бродила по двору, навестила щенков... но мир словно отдалился, отделившись от неё толстым и глухим стеклом.

Возвращаясь из конюшни, она почти столкнулась в дверях с Гуннхильд. Служанка несла стопку свежевыстиранного белья.

– Осторожнее, госпожа, – тихо сказала Гуннхильд, отступив в тень. Её глаза скользнули по лицу Леры, и в них мелькнула обычная для неё отстранённая учтивость. – Вы сегодня бледны. Прикажете принести мёду с тёплыми травами?

– Нет, – коротко ответила Лера, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Не надо.

– Как знаете, – Гуннхильд кивнула. – Вы выглядите очень уставшей. Иногда кажется, что весь мир давит, и нет нигде покоя. Но, говорят, утро вечера мудренее. Отдохнёте, и всё покажется не таким уж мрачным.

Она произнесла это с обычным своим бесстрастием, словно просто озвучивала общую житейскую мудрость, и проследовала дальше по коридору.

"Нет нигде покоя".

Это была правда, которую Лера носила в себе. А "утро", о котором говорила служанка, было для неё лишь иллюзией, ещё одним днём в чужой жизни, где ей отведена роль несчастной жены.

Когда сумерки, наконец, вползли в замок, а в коридорах затихли шаги, Лера поняла, что время пришло. Небо было безлунным, затянутым тяжёлым одеялом туч, из которых вот-вот должна была хлынуть буря.

Ночь станет её сообщницей.

Она накинула темный плащ, а пальцы на мгновение сомкнулись на рукояти кинжала, того самого, что вручил ей Хальвдан. Его дар защиты, символ хрупкого доверия, стал последней нитью, связывавшей е с этим местом. Она оставила его на грубом сундуке. Пусть знает. Она уходит по своей воле, не возлагая вины.

Коридор был пуст и погружён в спящий мрак. Она скользила по нему, как призрак, прижимаясь к холодным камням стен.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Каждый шаг по ледяному камню отзывался эхом в опустошенной душе. Она была лишь тенью, мелькающей между угасающих факелов, мимо дверей, за которыми текла чужая и неведомая ей жизнь.

Наконец, Лера отыскала узкую потерну, ведущую к забытому выходу к морю. Воздух здесь пах солью, рыбой и гниющими водорослями. Последний затхлый вздох этого мира.

Она выскользнула наружу.

Ветер, дикий и пронизывающий, ударил ей в лицо, сорвав капюшон и вцепившись в волосы ледяными когтями. Он выл, как души проклятых, и этот вой почти заглушал грохот прибоя внизу.

Лера подошла к самому краю. Черная бездна зияла под ней, пенилась и билась о скалы в бессильной ярости. Высота вызывала головокружение, но страха не было. Лишь холодный и безразличный покой. Конец пути. Освобождение. От чужого тела, от навязанной судьбы, от чужой боли, успевшей прорасти в её собственную душу.

Она сделала глубокий прощальный вдох, наполнив легкие солёным ветром. Закрыла глаза, готовая шагнуть в пустоту.

– АСТРИД!

Его голос, яростный, надсадный, прорезал вой ветра, словно удар раскалённого клинка. Она обернулась, и её сердце замерло. Из боковой двери у подножия башни вырвалась его высокая знакомая фигура. Хальвдан мчался к ней по мокрым камням, а его лицо было бледным пятном во тьме, искажённым гримасой, в которой она с изумлением прочла чистый ужас.

– Нет... – прошептала она.

Это слово было обращено не к нему, а к самой Судьбе, насмешливо отнимавшей у неё последнее право на достойный уход. Она не хотела, чтобы он видел. Не хотела, чтобы такой его образ стал её последним воспоминанием.

Зажмурив глаза, Лера отвернулась. От его крика. От его мира. От него.

И шагнула вниз.

Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Ветер свистел в ушах безумным хором, яростно рвал плащ, волосы хлестали по лицу. Она не кричала. Летела в оглушительной тишине собственного сердца, разрывавшего грудь.

Удар о воду был оглушающим. Мир взорвался ледяной болью и хаосом. Холод, пронзивший её, был не просто холодом воды. Он был самой смертью, впившейся в плоть, сковавшей мышцы и выжимавшей последний воздух из лёгких. Темнота сомкнулась над головой, затянув её в беззвучную и ледяную пучину. Она не боролась. Позволила ей унести себя, чувствуя, как сознание начало расплываться, окрашиваясь в бархатный чёрный цвет.

И сквозь этот нарастающий туман, словно в последнем бредовом видении, она увидела тёмный силуэт, рассекающий воду над ней. Он был огромным, яростным, как сам бог моря, поднявшийся из глубин. Сильная рука вцепилась в ткань её плаща, а затем и в саму руку, с такой силой, что хрустнули кости. И резко, безжалостно, потащила к поверхности, навстречу отдалённо мерцающему свету.

Это был Хальвдан.

Он прыгнул за ней.

Глава 13

Сознание возвращалось к ней медленно, пробиваясь сквозь толщу ледяного оцепенения. Первым пришло ощущение тяжести, будто все кости наполнили свинцом, после – глухая и ноющая боль в каждом мускуле, отдававшая в висках ровным и изматывающим гулом.

Лера лежала в своей постели, укутанная в грубые сухие шерстяные одеяла, пахнущие дымом и травами.

Память возвращалась обрывками.

Вой ветра, солёные брызги на губах, тёмные воды, затягивающие в объятия небытия... и та рука. Железная, неумолимая, вцепившаяся в её запястье и вырвавшая из ледяной пустоты обратно, к жизни, которая ей была не нужна.

Лера медленно повернула голову. В кресле у камина, откинувшись на спинку, сидел Хальвдан. Он не спал. Его взгляд, как всегда тяжёлый и испытующий, был прикован к ней. В камине трещали поленья, отбрасывая на его лицо тревожные пляшущие тени. Он казался уставшим до самого основания души.

Тишина в комнате была густой, звенящей, наполненной невысказанными словами и вопросами.

– Зачем?

Его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на пол-октавы ниже обычного. В нём не было ярости или привычной повелительной твёрдости.

Лера отвела взгляд к стене, сжав пальцы в кулаки под одеялом.

Что она могла ему сказать? Что это тело было ей не своим? Что та жизнь, в которой она задыхалась, не была её жизнью? Слова казались бесполезным и абсурдными. Они застревали в горле комом страха и отчаяния.

– Я думал, ты сильнее, – в его голосе прозвучал не упрёк, а странная, несвойственная ему нота разочарования.

Хальвдан ждал ответа, и его молчание было настойчивее любого крика.

– Я не могу здесь быть, – сипло прошептала Лера в стену – Ты не понимаешь.

– Объясни, – его ответ был коротким, как удар топора. Прямым и требующим ответа.

Она сжала веки, почувствовав, как предательские слезы подступили к глазам. Объяснить? Сказать, что она из будущего? Что она чужая душа в теле его жены? Он сочтёт её безумной.

Внезапно он поднялся с кресла.

Его тень накрыла её с головой. Он подошёл к кровати, но не сел, стоя над ней.

– Щенки, – вдруг произнёс он.

Это слово прозвучало так нелепо и неуместно, что Лера ошарашенно округлила глаза.

Откуда Хальвдан узнал про них?

Она невольно повернула к нему лицо. Он смотрел на неё с тем же суровым выражением, но в его глазах читалось странное усилие, попытка найти хоть какую-то лазейку, чтобы вернуть её к реальности через что-то простое и осязаемое.

– Щенки? – хрипло переспросила Лера.

– Кроме тебя до них никому дела нет. Умрёшь ты – и они сдохнут с голода.

Эта абсурдная, неуклюжая забота о брошенных животных, исходящая от него, этого каменного великана, растрогала её до слёз и одновременно взбесила. Он пытался достучаться до "Астрид", до той, кем она не была. Он видел лишь испуганную девушку, дочь своего врага, ставшую ему женой, а не потерянную душу из другого времени.

И тогда слова вырвались сами. Тихо, но отчётливо.

– Я не могу быть здесь, потому что.. Я не та, кем кажусь. Там, на краю... ты звал другую.

Хальвдан замер.

Воздух в покоях застыл, став густым и тягучим. Лера видела, как напряглись мышцы его челюсти, как тень от углей замерла на его лице. Он не отшатнулся, не рассмеялся. Он просто смотрел, и его молчание было страшнее любого крика.

Наконец, он тяжело выдохнул, и в этом звуке не было гнева или насмешки. Лишь усталое разочарование.

– Лихорадка бредит тобой, – произнёс он глухо, отводя взгляд к очагу. – Тебе нужен покой.

Хальвдан наклонился чуть ближе. Его тень окончательно поглотила её.

– Ты моя жена, Астрид, дочь Сигурда. И этот замок теперь твой дом, а твой долг – жить.

Он сделал паузу. Его последние слова прозвучали как приговор, как заклинание, словно он пытался изгнать её безумие.

– Забудь о скалах.

Хальвдан развернулся и вышел, не оглядываясь. Из коридора тут же донёсся его приглушенный голос, отдающий приказ служанке о горячем питье и дополнительных шкурах.

Он не поверил. Ни единой искры сомнения, ни тени раздумья не мелькнуло в его глазах. Для него её слова были лишь бредом, порожденным отчаянием и холодом. Болезнью, которую нужно переждать.

Лера лежала и смотрела в потолок, ощутив, как ледяное спокойствие отчаяния сменилось новой, ещё более страшной волной одиночества.

Горечь подступила к горлу.

Его мир, высеченный из гранита и крови, не имел места для таких безумств, как переселение душ.

Её тайна была в безопасности.

Потому что она была невозможна.

Глава 14

Несколько дней слабость не отступала, цепляясь за кости ледяной изморозью. Но даже в полусне Лера слышала ритм замка, гул голосов, скрип колес, звон кузнечного молота. И этот ритм бесповоротно стал фоном её новой жизни.

Когда ей, наконец, разрешили покидать покои, она возобновила свои обходы, но теперь её шаги были твёрже, а взгляд цепче. В ней что-то изменилось. По капле к ней возвращалась воля. Твердая, как клинок, отточенный отчаянием.

Он вытащил её обратно. Он приказал жить. Что ж, она покажет ему, что значит жить по-настоящему. Не покорной пленницей, не испуганной тенью, а силой, с которой придется считаться. Если этот мир признавал только право сильного, она станет сильной. Не мускулами, так умом. Не мечом, так знанием. И пусть они все увидят, на что способна женщина, в чьей груди бьется сердце воина из другого времени.

Она будто сбросила невидимые цепи.

Лера открыто навещала конюшню, где в укромном углу под присмотром старого конюха подрастали её подопечные, и уже, не таясь, выхаживала подобранных щенков, чья безоговорочная преданность стала для неё тихим убежищем от суровых реалий замковой жизни. Однажды, разминая в миске тепловатое козье молоко с крошками хлеба, она заметила у амбара чумазую девочку лет пяти, которая, затаив дыхание, наблюдала за кормлением. Большие глаза ребёнка следовали за каждым движением её рук.

Лера не стала звать ребёнка, не сделала резких движений. Она медленно опустилась на корточки, поставив миску на землю, и мягко кивнула девочке. Та, завороженная, сделала несколько неуверенных шагов. Лера взяла крохотную ладонь ребенка в свою, помогла ей зачерпнуть немного размоченного хлеба и осторожно поднести к самому маленькому щенку. Малыш робко лизнул протянутую руку, и на лице девочки расцвела восторженная улыбка.

С такой же улыбкой поднявшись с колен, Лера почувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд. С тренировочного поля, поверх голов своих воинов, на неё смотрел Хальвдан. Она не опустила глаз и не отпрянула в тень, встретив его взгляд спокойно, без страха и вызова, после развернулась и, кивнув старому конюху Эйнару, ушла прочь, оставив ярла с его мыслями и непривычным образом жены, которая нашла своё место в этом мире среди соломы, пота и верных собачьих сердец.

Однажды она застала Хальвдана в большом зале, когда он и несколько его хёрдов, самых доверенных воинов, стояли над грубым столом, на котором была рассыпана песчаная пыль и разложены камешки, ракушки и щепки.

– ...зайдём сюда, в узкую бухту, – говорил седой викинг по имени Торстейн, передвинув крупный камень, изображавший их драккар. – Сожмём их, как орех. Число на нашей стороне.

Лера замерла в тени галереи. Сердце вдруг заколотилось чаще.

Узкая бухта.

Она знала эту тактику. Знала по сагам и хроникам, которые иногда разбирала со студентами. Это была классическая ловушка, но не для врага, а для самих нападающих.

– Их корабли меньше и вертлявее, – раздался низкий голос Хальвдана. Он вглядывался в "карту", его брови была нахмурены. – Они не станут лоб в лоб. Они отступят глубже.

– Пусть отступают! – отмахнулся Торстейн. – Мы их там и раздавим!

– А если они разделятся? – тихо спросил Хальвдан, и в его тоне послышалась тревога, которую, похоже, не слышал никто, кроме Леры. – Одна часть заманит, а вторая...

"Перекроет выход из бухты, – мысленно закончила за него Лера. – И расстреляет ваши корабли из луков, как в тире. Вы все окажетесь в ловушке".

Она видела это так же ясно, как если бы читала описание в учебнике. Стратегия Ингвара была написана в этих камешках, и она была смертельной для её мужа и его людей.

Инстинкт – тот самый, что заставлял её поправлять студента, делающего фатальную ошибку в разборе текста, – оказался сильнее страха. Прежде чем разум успел остановить её, ноги сами понесли её по лестнице вниз.

Она вошла в зал, и разговоры смолкли.

Все взгляды, удивлённые, настороженные, враждебные, уставились на неё. Хальвдан медленно поднял голову. Его глаза сузились, но он ничего не сказал, дав ей возможность либо оправдать своё вторжение, либо удалиться.

Её взгляд был прикован к столу.

Она подошла, чувствуя, как её спина горела под тяжёлыми взглядами. Не говоря ни слова, она протянула руку и передвинула несколько мелких ракушек, изображавших вражеские корабли. Она расставила их не в бухте, а по её краям, у входа, смоделировав фланговую атаку. Потом её палец провёл линию в море, обозначив то самое сильное приливное течение, о котором она неделю назад подслушала разговор двух старых рыбаков у причала. Течение, которое могло бы вынести корабли Хальвдана прямо на вражеские копья или, если использовать его грамотно, позволить им стремительно ударить с неожиданного направления.

Она закончила и отступила на шаг, наконец, подняв глаза. И встретила взгляд Хальвдана.

В его глазах не было гнева. Не было и одобрения. Лишь ледяная и сконцентрированная ярость охотника, у которого на пути внезапно выросла незнакомая преграда. Он смотрел на неё, после на изменённую схему на песке.

В зале повисла гробовая тишина. Торстейн смотрел на неё, как на сумасшедшую, а его лицо побагровело от возмущения.

Хальвдан медленно выпрямился. Его взгляд, всё ещё прикованный к карте, был тяжёлым и нечитаемым. Затем, одним резким движением, он провёл ладонью по столу, уничтожив и старый план, и её поправки.

– Сделаем, – сказал он своим хёрдам. Его голос был низким и не терпящим возражений, – как показала моя жена.

Он не поблагодарил её. Не взглянул на неё снова. Он просто повернулся к карте, словно её вмешательство было лишь мелким эпизодом. Но для всех присутствующих, и для неё самой, в этот миг что-то переломилось.

Лера развернулась и молча вышла из зала, оставив за спиной гул нарастающего обсуждения.

Она шла по коридору, и странное спокойствие наполняло её. Не триумф, ибо до него было далеко. Это было холодное и ясное осознание: мост сожжен. И отступать некуда. Тень, за которой она пряталась, рассеялась. Теперь они все знали, и Хальвдан знал, что в стенах его замка живет не призрак, а женщина с волей и умом, способным оспорить его воинов.

И пусть он не смотрел ей вслед. Пусть не бросил ни слова.

Молчание Хальвдана было красноречивее любой похвалы или угрозы.