Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Голоса в пользу мира раздавались теперь и в палате депутатов, и в буржуазной прессе. Даже в газетах, известных своей «воинственностью», таких, как «Виктуар», появлялись отдельные статьи, намекавшие на возможность заключения «выгодного» и «почетного» мира в результате переговоров.

Однако курс на «войну до победы» французскими правящими классами был взят. Во внутренней политике это означало курс на дальнейшее «завинчивание гаек».

В сентябре 1917 г. в Парижском районе и в самом Париже забастовало 50 тыс. рабочих авиационной промышленности. Они были недовольны установленным для них тарифом. Стачка проходила бурно, грозила расшириться. Власти добились ее прекращения, предъявив рабочим ультиматум: если они через 24 часа не выйдут на работу, молодые забастовщики будут посланы на фронт, пожилые – должны будут работать по любым предложенным им расценкам, «хоть за 5 су в день», как писала «Эвр»^{275}. Стачка прекратилась.

У французских шовинистов она вызвала взрыв классовой ненависти. «Фигаро» потребовала от рабочих сравнивать свои заработки не с прибылями капиталистов, а с заработками солдат на фронте^{276}. «Тан» писала, что стачки на военных предприятиях – это измена^{277}. «Нация не может терпеть подобные стачки, не подавляя их безжалостно». «Обостряясь, они грозят привести Францию в такое же положение, в каком находится эта бедная Россия!» – вопил Эрве^{278}.

Считая, что правительство все еще недостаточно «энергично», правые звали своих единомышленников объединиться и «создать большую национальную партию»^{279}. «Наступил тот час, когда люди, на это уполномоченные, должны выразить волю консервативной Франции… и сказать тем, кто возьмет власть, какими, по их мнению, способами надо направить к победе усилия нации», – писал Баррес^{280}.

Уже с конца мая 1917 г. в парижских политических кругах пошли толки о возможности сформирования кабинета Клемансо. За «тигра» были сторонники «решительных действий» – правые партии и партии парламентского центра, против него – приверженцы «демократического метода управления»: радикал-социалисты, социалисты. В парламенте они имели большинство. Но численное соотношение, как известно, не всегда определяет исход борьбы. Да с течением времени начало изменяться и оно.

Французские буржуа устали от страхов. Они боялись революции во Франции и революции в России. Боялись народных выступлений, которые принесет с собой мир. Боялись военного поражения Франции и боялись, что французские солдаты, прогнав немцев, пойдут на снедаемый внутренними распрями Париж. Страх перед возобновлением солдатских мятежей не оставлял их с мая – июня 1917 г. ни на минуту. Они боялись войны и боялись мира.

Клемансо во французских политических кругах не любили и опять-таки боялись. Его считали саркастичным, взбалмошным и неуживчивым. Но с именем Клемансо буржуа связывали надежду на твердую власть, на «войну до победы». И Клемансо как-никак, был «своим человеком», парламентарием, неоднократно заявлявшим о верности основным принципам французской конституции. Его методы управления представлялись многим слишком жесткими, но поздней осенью 1917 г., когда политика «священного единения» потерпела неудачу, а Мальви оказался скомпрометированным происками реакции, значительная часть недавних противников Клемансо готова была увидеть в нем и в его жестких методах защиту от революционной угрозы.

«Все, даже Клемансо, только не Советы!» – истерически восклицал Эрве, лично Клемансо не любивший^{281}.

Однако в сентябре 1917 г., когда отставка Мальви повлекла за собой отставку всего кабинета Рибо, «час Клемансо» еще не пробил. Он не пробил и в октябре 1917 г., когда вновь сформированный кабинет Пенлеве висел на волоске, вот-вот готовом оборваться. Многие противники Пенлеве вотировали ему тогда доверие, опасаясь, что отставка Пенлеве расчистит путь для прихода Клемансо к власти.

Но 9 ноября 1917 г. во французских газетах появилось сообщение о победе «восстания максималистов» (как буржуа называли большевиков) в Петрограде. И 13 ноября Пуанкаре, пригласив Клемансо в Елисейский дворец, поручил ему сформировать правительство.

* * *

Весной 1917 г. стачки во французском тылу и восстания в действующей армии проходили одновременно. Они поставили французскую правящую верхушку в исключительно трудное положение. Они заставили многих французских политических деятелей думать, что революция во Франции «уже началась».

Однако французское командование сумело подавить стихийные и некоординированные солдатские выступления с помощью системы мероприятий, в которой жесткие меры устрашения сочетались с частичными реформами, улучшением солдатского быта и т. п. Борьба с забастовочным движением в тылу выпала на долю министра внутренних дел радикал-социалиста Мальви. Политика, им проводимая, была политикой «священного единения». Сам он определял ее как «политику доверия» ко всем слоям французского общества: от крайне правых групп буржуазии до пролетариата. Практически это означало, что министр предпочитал договоренность с шовинистическими лидерами рабочего движения открытому насилию (отнюдь не отказываясь в случае нужды от последнего).

Со стачечной волной мая – июня 1917 г. Мальви боролся своими обычными методами. Он выступал посредником между рабочими и их хозяевами, лавировал, уговаривал, примирял, внес даже в парламент проект закона об английской рабочей неделе (который парламент в спешном порядке принял). Мальви удалось добиться полюбовного прекращения многих стачек и предупредить возникновение некоторых крупных забастовок. Он не сумел, однако, помешать рабочим выступлениям принять антивоенный характер, так же как не сумел помешать дальнейшему росту антивоенных настроений в стране.

Борьба по вопросу о методах управления, шедшая во французских правящих кругах летом и осенью 1917 г., была по сути борьбой из-за тех немногих буржуазно-демократических учреждений и прав, которые еще пощадила во Франции война. Сохранить ли их? Уничтожить? Многие сторонники «сильной власти» и «решительных действий» выступали в поддержку последнего. Они требовали от правительства и от французских политических деятелей перестать петь «вместе с комитетами, Советами и правительством Петрограда гимн демократии»^{282}. Требовали ареста рабочих лидеров, роспуска рабочих организаций, запрета всех рабочих собраний. Попытки Временного правительства во главе с Керенским установить в России летом и осенью 1917 г. свою диктатуру служили для французской реакции примером и образцом для подражания.

Борьба между сторонниками «завинчивания гаек» и приверженцами либеральных концепций осложнялась во Франции серией политических скандалов (реакция их раздувала и использовала в своих интересах). Эта борьба привела в конечном счете к отставке, а затем и к осуждению Мальви и к приходу к власти кабинета Клемансо, поддержанного не только консерваторами, но и наиболее реакционными группами и партиями.

Ратуя за «жесткие методы» во внутренней политике и дальнейшее «завинчивание гаек» во французском тылу, Клемансо не отказывался в то же время (во всяком случае официально) от буржуазно-демократического, парламентского метода управления государством.

Глава 3

ИТАЛИЯ

В общей цепи стран четвертного союза^[20] Италия была самым слабым (после России) звеном. Экономически отсталая, отягощенная феодальными пережитками, она и до войны не могла сама прокормить свое население (20–25 % потребляемого в стране зерна ввозилось из-за границы, главным образом из России), не имела своего промышленного топлива, многих видов сырья. С войной ее потребность в заморском ввозе еще более возросла, а возможность получать товары из Европы сократилась. Зерно теперь приходилось привозить из-за океана (в основном из Америки), а для этого не хватало судов.

Участие в мировой войне было непосильным для Италии, и она очень скоро попала на буксир к своим более богатым западным союзникам, в первую очередь к Англии, которая давала ей займы, снабжала ее промышленным сырьем и углем, перевозила на своих судах ее грузы. Делала это Англия (которой и самой приходилось в войну нелегко) малыми дозами – так, чтобы Италии «ни жить, ни умереть». Страна оказалась посаженной на голодный паек.

Это не значит, однако, что итальянская промышленность в годы войны не развивалась. Война предъявляла свои требования. Ей нужно было все больше орудий, боеприпасов, и в Италии, как и в других странах, возникали (получая от правительства в централизованном порядке дефицитное топливо, сырье, нередко и на его средства) все новые оружейные, авиастроительные, моторостроительные и другие военные фабрики и заводы, усиливалась концентрация капитала^[21], завершалось – с опозданием по сравнению с передовыми капиталистическими странами – перерастание «свободного» итальянского капитализма в империализм. Предприятия гражданской промышленности, лишенные помощи «сверху», не выдерживали военных трудностей и во множестве прекращали работу. Процесс «сжатия» (сворачивания) гражданской промышленности был опять-таки свойствен в те годы всем воюющим странам. В Италии он шел особенно быстрыми темпами, разорял многих фабрикантов.

Политический режим в Италии после ее вступления в войну был более суров, чем в Англии и Франции. Правительство, получив чрезвычайные полномочия, издавало законы помимо парламента. Последний собирался редко и в основном лишь для утверждения временного бюджета (срок действия которого к моменту его рассмотрения парламентом обычно бывал уже на исходе). Военной цензуре подлежала не только информация о войне, но и данные о рабочем движении и антивоенных выступлениях народных масс. Любая организация, если власти сочтут ее опасной, могла быть немедленно распущена, ее помещение могло быть обыскано и заперто, ее бумаги – конфискованы.

Уличные шествия, демонстрации были запрещены, открытые, т. е. доступные для всех желающих, собрания– тоже.

Предприятия, связанные с военными поставками, были милитаризованы. На каждом таком предприятии находились представители военного командования, следившие за соблюдением рабочими чрезвычайно жесткого внутреннего режима. За малейшее нарушение этого режима рабочие (в том числе женщины и подростки) карались штрафами, заключением в карцер, тюрьму. Например, в апреле 1917 г. был присужден к четырем месяцам тюрьмы рабочий одного из милитаризованных предприятий Турина, который отказался выполнить порученную ему работу. В тот же день перед судом предстал рабочий другого туринского предприятия, который вместе со своими товарищами пытался протестовать против несправедливо налагаемых на них штрафов. Он также был присужден к четырем месяцам тюрьмы.

За более серьезные проступки рабочие подлежали суду военного трибунала по военным законам. Так, за «самовольный» (без разрешения властей) переход с одного милитаризованного предприятия на другое им «причиталось» от двух до шести месяцев тюрьмы; за «самовольное» (пусть всего на несколько дней) прекращение работы на милитаризованном предприятии – от двух месяцев до года. Рабочие, имевшие бронь, и тем более солдаты, откомандированные из армии для работы в промышленности, могли быть за любой проступок и без всякого проступка отправлены на фронт. Стачки были запрещены. Вокруг стен милитаризованного предприятия, а подчас и внутри его дежурили, «охраняя порядок», отряды вооруженных солдат и карабинеров (жандармов).

Круг милитаризованных фабрик и заводов все более расширялся, и в 1917 г. в их число входили едва ли не все предприятия тяжелой и добывающей промышленности, многие текстильные, обувные, стекольные, консервные и другие, вплоть до предприятий по производству мармелада.

К концу года общее количество рабочих милитаризованных предприятий составляло около 700 тыс. (в том числе 160 тыс. женщин и 45 тыс. подростков).

И все же, как ни суров был в Италии военный режим, какой-то минимум политических свобод в стране сохранялся. Парламент мог отказать правительству в доверии и этим вызвать его отставку. Военная цензура нередко «взрывалась» изнутри накалом политических и социальных страстей. Читая между строк, из итальянских газет удавалось почерпнуть много больше сведений, чем из французских.

Итальянская социалистическая партия (ИСП) занимала в войну антивоенную позицию, и многие ее члены были в годы войны арестованы и высланы в отдаленные районы страны, многие социалистические клубы и другие рабочие организации – распущены, многие провинциальные социалистические газеты – закрыты. Но партия в целом запрещена не была, и ее центральный орган – газета «Аванти», редактируемая Дж. М. Серрати^[22] и группировавшая вокруг себя наиболее последовательных и убежденных антимилитаристов, продолжала выходить, хотя нередко испещренная белыми пятнами цензурных изъятий. Публичные собрания были запрещены, но закрытые – разрешались. И если в далекой Апуании профсоюзная деятельность в годы войны пошла на спад, или вовсе отсутствовала^{283}, а в маленьком пьемонтском городке Фоссано рабочие, боясь лишиться брони и попасть на фронт, собирались на свои собрания «в домах товарищей, ночью, как заговорщики»^{284}, то в таких крупных промышленных центрах, как Турин, квестуре (полиции) приходилось смотреть сквозь пальцы на закрытые рабочие собрания, где произносились антивоенные речи и раздавались возгласы «Долой войну!».

И как ни суров был военный режим милитаризованных предприятий, кары за его нарушение обрушивались в основном на одиночек. На массовые репрессии по отношению к рабочим власти вплоть до августа 1917 г. обычно не решались^[23].

Некоторая возможность проводить политику «национального единения» существовала, таким образом, и в Италии. Проводником ее в 1917 г. был Витторио Эммануэле Орландо.

Профессор, создатель итальянской школы государственного права, положивший в основу своих правовых концепций тезис о том, что современное ему государство базируется на «принципе свободы», Орландо являлся в первое десятилетие XX в. одним из ведущих деятелей итальянского либерализма и неоднократно занимал пост министра в либеральных кабинетах Дж. Джолитти^[24]. Выступив в 1914–1915 гг. за участие Италии в войне на стороне Антанты и став в 1916 г. министром внутренних дел в «национальном кабинете»^[25] П. Бозелли, Орландо стремился проводить в Италии политику, аналогичную той, какую Мальви проводил во Франции.

Антивоенная позиция ИСП делала, однако, положение Орландо очень сложным, ибо он мог рассчитывать на содействие не всей социалистической партии, а лишь ее правого крыла. Это крыло, возглавленное Ф. Турати и К. Тревесом, скрыто, а подчас и открыто оборонческое, всячески тормозило антивоенную борьбу левых социалистов и итальянских народных масс в целом.

А так как Турати и его единомышленники еще пользовались в те годы определенным влиянием в ИСП (в их руках находилась социалистическая фракция парламента и им принадлежали руководящие посты в итальянских профсоюзах), то ставка на «молчаливый союз» с ними играла во внутренней политике Орландо важную роль и в значительной мере ее определяла. А это в свою очередь определяло политику Орландо по отношению к выступавшей против войны Итальянской социалистической партии.

«Турати и Тревес стремятся сдержать и сделать невозможными эксцессы Кароти и его товарищей (т. е. левых социалистов. – К. К.). Но если запретить ИСП, их умиротворяющее воздействие на партию (т. е. их призывы к легальной борьбе. – К. К.) станет невозможным», – откровенничал Орландо в строго конфиденциальной беседе^{285}.

«Политика, которую я проводил, – писал позднее Орландо, – давала государству достаточную возможность для вмешательства и репрессий. Если эта политика не доходила до запрета политической партии, открыто выступавшей против войны (т. е. ИСП. – К. Я.)… то это происходило не от фетишистского уважения к принципу свободы… а из соображений пользы»^{286}, ибо чрезмерные репрессии, преследования или насилия могли вызвать реакцию, вредную для государства.

Политика Орландо пользовалась поддержкой не всех правящих кругов страны. Эти последние еще в период нейтралитета Италии (т. е. с августа 1914 по май 1915 г.) раскололись на сторонников сохранения нейтралитета («нейтралистов») во главе с Джолитти и на сторонников выступления на стороне Антанты («интервентистов»).

После того как Италия в войну вступила, нейтралисты заявили, что они «склоняются перед свершившимся фактом». Сложилось парадоксальное положение, при котором скрытые противники войны поддерживали войну и палата депутатов, в которой большинство принадлежало нейтралистам, аплодировала милитаристским речам и принимала милитаристские резолюции. Старый спор, однако, не был окончен (и даже старые названия – «нейтралисты», «интервентисты» – в последующие годы войны в итальянской прессе и публицистике сохранились, хотя сами нейтралисты и предпочитали теперь называть себя интервентистами). Меняя свое конкретное содержание, но в конечном итоге неизменно сводясь к вопросу о скорейшем окончании или продолжении войны, этот спор вспыхивал в 1915–1918 гг. в итальянских политических кругах вновь и вновь. Одним из его аспектов был спор о внутренней политике. Интервентисты, стремясь к «войне до победы» (и следовательно, к дальнейшей затяжке войны), считали для этого необходимым возможно крепче «взнуздать» народные массы. С обострением внутреннего кризиса в стране проводимая Орландо политика «национального единения», представлялась им все менее нужной и эффективной. Наиболее рьяными противниками этой политики были, как мы увидим, интервентисты-экстремисты (в основном националисты и руководимые Б. Муссолини^[26] «фаши» – союзы). Их отдельные выпады против либерального министра внутренних дел начались уже в 1916 г.

Нейтралисты – в основном либералы (джолиттианцы) и часть католиков – хотели скорейшего окончания войны и мира путем переговоров. Жесткие меры, к которым звали интервентисты, представлялись им ненужными и опасными.

Весной 1917 г. внутреннее положение Италии уже было весьма напряженным. Военные монополии процветали, но уродливая однобокость экономики военных лет сказывалась с особой силой. Процесс «сжатия» гражданской промышленности шел форсированными темпами: что ни день закрывались все новые цементные, стеклодувные, бумажные, парфюмерные, кондитерские и другие фабрики и заводы. Владельцы еще работавших предприятий гражданской промышленности жили в каждодневном ожидании банкротства. В стране возрождалась исчезнувшая было в первые годы войны безработица.

Переход с закрывающихся предприятий гражданской промышленности в военную был для рабочего делом не простым. Ведь он требовал перемены профессии, иногда и места жительства. В Италии 1917 г. это приводило к существованию районов массовой безработицы наряду с районами, в которых не хватало рабочей силы. В одном и том же городе строители и печатники оставались без работы, в то время как военные заводы испытывали потребность в сверловщиках и токарях.

Работа, даже военных предприятий, принимала лихорадочный, «астматический», как выразился один итальянский промышленник, характер. Им все чаще недоставало то дефицитного топлива, то сырья.

Продовольственное положение страны становилось все более трудным. Немецкие подводные лодки топили корабли с зерном, направлявшиеся в итальянские порты, а в самой Италии около половины всех взрослых мужчин, занятых в сельском хозяйстве, были мобилизованы. Многие крестьяне ушли в поисках заработка на военные заводы в город, во многих деревнях оставались только женщины, дети и старики. Немало земель – на юге Италии до 30 % всех посевных площадей – осталось в 1917 г. необработанными. Урожаи, и до войны невысокие, падали все ниже.

На местах теперь отсутствовали даже минимально необходимые запасы муки. Достаточно было любого перебоя в работе железнодорожного транспорта, а они случались каждодневно, чтобы без муки и хлеба оказывались города и провинции. Но и тогда, когда все шло «нормально», жителям даже больших городов приходилось по многу часов простаивать в очередях за хлебом, мясом, сахаром, овощами. Не было топлива, и жены рабочих тщетно обходили квартал за кварталом в надежде купить ведро угля или связку щепок. У продовольственных лавок и угольных складов скоплялись гневные толпы народа.

В отдаленных от «жизненных центров» местечках и городках положение было еще хуже. Здесь дело доходило порой до настоящего голода.

Вступая в 1915 г. в войну, правящие круги Италии обещали народу (а в значительной степени и верили в это сами), что победа будет легкой, война – короткой. Но война все затягивалась, жить становилось все трудней, и ненависть итальянского народа к войне, ярко проявившаяся уже в период нейтралитета, вспыхнула с новой силой.

Еще зимой 1915/16 г. начались погромы продовольственных лавок и магазинов. Следующей зимой (1916/17 г.) во многих городах Италии прошли антивоенные демонстрации, вспыхнули народные волнения.

К весне 1917 г. народные выступления участились. По улицам итальянских городов и деревень – на юге и на севере страны, на западе и на востоке ее – что ни день проходили, демонстрируя, шумные толпы истомленных войной женщин и подростков. Они шли, выкрикивая: «Да здравствует мир!», «Верните наших мужей и отцов из окопов!», прорываясь сквозь полицейские кордоны, нередко вступая в рукопашные схватки с карабинерами и полицией. Страна изнемогала от военной усталости, лишений, и вопрос о заключении мира был для ее населения вопросом «номер один».

I

Весть о свержении русского самодержавия итальянские трудящиеся восприняли восторженно и бурно^{287}.

Русскую революцию они с первого дня поняли как «революцию мира», революцию в первую очередь антивоенную. Ежедневно, чуть ли не ежечасно, ожидая выхода революционной страны из войны, итальянские рабочие и крестьяне страстно желали добиться того же у себя на родине.

Отсюда лозунг «Сделать, как в России!», уже в марте 1917 г. родившийся в промышленной столице Италии – Турине. В ту пору лозунг этот еще не имел четкого социального содержания и являлся лозунгом в основном антивоенным. И уже в 20-х числах марта в Турине произошла первая, еще очень неумелая попытка его реализовать. Стихийно возникшие рабочие демонстрации направлялись в те дни к помещению туринской палаты труда, требуя «сделать, как в России», т. е. добиваться конца войны. До объявления всеобщей антивоенной забастовки в крупнейшем индустриальном центре страны оставался «один шаг»^{288}.

Правым социалистам Турина удалось уговорить демонстрантов вернуться на предприятия, но лозунг «Сделать, как в России!» подхватили рабочие других промышленных центров^[27]. Антивоенные выступления в стране участились. Жажда мира, особенно нетерпеливая теперь, когда конец страданий казался близким, с повой силой охватила трудовую Италию.

Угроза потери России в качестве военного союзника тревожила, как мы видели, и англичан, и французов. Для итальянских правящих классов эта угроза была особенно страшна. Ведь Италия, объявив войну всем державам центрального блока, вела военные действия практически только против Австро-Венгрии, с которой, кроме нее, боролась практически только одна Россия. Русско-австрийский и итало-австрийский фронты взаимозависели. Они делили между собой австрийские силы и оказывались как бы двумя концами одного рычага. Ослабление русского натиска на Австро-Венгрию влекло за собой усиление австрийского натиска на Италию, и наоборот. В 1915–1916 гг. русская армия принимала на себя основную тяжесть австрийских ударов и это позволяло итальянцам не только вести войну на территории врага, но и неоднократно переходить в наступление.

Многочисленные итальянские наступления были стратегически бесплодны. Они уносили сотни тысяч солдатских жизней и приносили Италии, как правило, лишь несколько километров каменистой почвы. Наступления эти имели, однако, для итальянской правящей верхушки особое значение: подымая праздничную шумиху вокруг каждого завоеванного населенного пункта, итальянские правители надеялись разжечь шовинистические инстинкты народных масс.

А ранней весной 1917 г. множились к тому же признаки готовящегося австро-германского наступления на Италию (оно состоялось позднее), и мысль о том, что его придется встретить один на один с врагом, не рассчитывая на помощь России, тревожила итальянских политических деятелей, генералов, журналистов чрезвычайно. Итальянские буржуазные пацифисты не замедлили сделать из этого свои выводы.

Еще зимой 1917 г. их представитель, некий Карбоне, завязал с австро-венгерским послом в Швейцарии фон Ромбергом неофициальные переговоры на тему о сепаратном мире Италии с Австро-Венгрией. Переговоры продвигались медленно и к весне 1917 г. еще находились в начальной стадии. Но после свержения русского самодержавия темпы ускорились, и в 20-х числах марта Карбоне явился к фон Ромбергу с вполне конкретным предложением – заключить мир на условии передачи Италии Трентино и Триеста и предоставления ей преобладания в Истрии. Он торопил с ответом и уверял, что, если соглашение будет достигнуто, мирный договор Италии с Австро-Венгрией может быть заключен в течение двух недель.

Итальянское предложение обсуждалось 25 марта на совещании министра иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернина с немецким канцлером Т. Бетман-Гольвегом. Оно было отвергнуто после того, как Чернин передал своему собеседнику слова австрийского императора о том, что тот готов скорее «провалиться сквозь землю», чем отдать итальянцам хотя бы один квадратный метр «своей» земли.

Однако в апреле 1917 г. Карбоне вновь явился в австрийское и немецкое посольства в Швейцарии, предлагая заключить сепаратный мир и требуя для Италии на этот раз уже только Аквилеи и тех провинций Трентино, которые населены в основном итальянцами. Мотивировал он это предложение боязнью революции в Италии. Итальянский министр иностранных дел С. Соннино (убежденный сторонник «войны до победы»), по словам посредника, о нем не знал, а сделано оно было с согласия большой политической партии, возглавленной Джолитти, и исходило от короля. Но Австро-Венгрия отвергла и это предложение.

Интервентисты, не менее джолиттианцев встревоженные русской революцией, выступали все же за «войну до победы». Революционизирующее воздействие русских событий на итальянские народные массы представлялось им поэтому особенно опасным. Уже 19 марта группа видных интервентистов явилась к Орландо. Они потребовали от министра внутренних дел запрета провинциальных социалистических еженедельников и даже «Аванти», если эта газета и впредь сохранит свой «бунтовщический» характер, запрета всех (в том числе закрытых) рабочих собраний. Как сообщала «Аванти», они настаивали также на «суровых мерах» по отношению к тем, кто, пусть даже в частной беседе, выскажется против войны. «Наша смерть» иронически озаглавила «Аванти» 20 марта сообщение о демарше интервентистов.

Орландо отверг эти требования, и большая часть интервентистских групп, еще стоя на конституционной платформе, их также не поддержала.

Надо сказать, что даже наиболее рьяные экстремисты отнюдь не стремились бороться с антивоенными настроениями масс с помощью одних только «зажимов» и запретов.

Всю весну, лето и осень 1917 г. лидеры интервентистов и всевозможные интервентистские лиги, союзы, собрания, съезды и т. п. выступали с непрестанными призывами пропагандировать войну в массах. Они принимали резолюции о том, чтобы «всеми средствами убедить народ в необходимости продолжать войну до победы», указывали, что события в России «заставляют объяснять массам… причины и цели этой ужасной войны». Как из рога изобилия сыпались заверения в намерении вести пропаганду войны «в каждом городе, каждой деревне», в тылу и на фронте, среди солдат, студентов, рабочих.

Далеко не все подобные намерения и решения проводились в жизнь. Во многих провинциях для систематической пропаганды в народе у интервентистов не хватало ни сил, ни средств. Но и там, где они имелись, перед организаторами и вдохновителями кампании (не говоря уже о рядовых пропагандистах) неизменно вставал вопрос: что именно надо рабочим и крестьянам говорить и какими именно доводами следует их в необходимости «войны до победы» убеждать?

Кризис идей, постигший в войну правящие классы большинства европейских стран и усиленный в 1917 г. революцией в России, сказывался в Италии очень остро. Итальянских политических деятелей, журналистов, будь они нейтралистами или интервентистами (и особенно тех из них, кто был достаточно чуток, чтобы уловить настроения масс), не оставляло ощущение зыбкости, непрочности окружающего мира, сознание краха старых устоев, доктрин. «Сколько предвидений, считавшихся неопровержимыми, сколько людских расчетов было опрокинуто и развенчано войной… Дипломатические соглашения, труды терпеливых социологов… все это рухнуло в один момент… Что будет завтра с человечеством, пережившим ужасный катаклизм, который его потряс?» – читаем мы в католической «Оссерваторе романо»^{289}. «Куда мы идем? К каким неведомым берегам влечет нас трагическая судьба старой Европы?.. Мы находимся перед лицом двух ужасных сил – войны, с одной стороны, желания обновить мир – с другой!» – восклицал корреспондент «Секоло»^{290}. А редакционная передовая этой интервентистской газеты горестно констатировала, что «вчерашние идеи больше не служат, новые находятся в состоянии брожения и полны противоречий». Всюду «клокочет жизнь, которую старые формулы не в силах более сдержать»^{291}.

Понимая, что в массах «зреют новые мысли и чувства»^{292}, итальянские интервентисты напряженно искали идею, которая помогла бы им повести за собой массы. Самым простым, казалось, было перенять если не все, то хотя бы отдельные идеи русской революции. Один из лидеров социал-реформистов А. Беренини действительно уже в марте 1917 г. призывал своих единомышленников сказать бойцам в окопах, что итальянцы сражаются за «те же цели, ради которых свергла царское иго Россия»^{293}.

Аргументация «от России» широкого применения в ин-тервентистской прессе, однако, не получила. По мере углубления русской революции призыв следовать ее идеалам представлялся милитаристам все более опасным и они предпочитали от него воздерживаться.

Пытались интервентисты представить войну и как «оборону отечества» и «необходимость». «Когда вы дадите понять итальянскому народу, что война необходима и что тот, кто участвует в пей, борется не только за свою страну, но и за собственное существование, тогда вы сможете с большим успехом вести войну», – внушал в июле 1917 г. в Монтечиторио (где заседала палата депутатов) своим коллегам депутат Э. Чикотти.