Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

«Это самый скандальный митинг, на котором я когда-либо присутствовал», – записал Аддисон в своем дневнике^{68}.

Свистопляска цензуры началась, едва только митинг успел окончиться. Она убедительно свидетельствовала о растерянности в политических кругах.

Лондонское агентство новостей разослало редакциям столичных газет отчет о митинге уже 13 июля в 10 часов вечера. Вслед за этим редакции получили указание не упоминать в отчете имени Робертсона, а несколько позднее, но в ту же ночь на 14 августа, последовал запрет писать о митинге вообще.

На следующее утро стало известно, что о митинге писать все же можно, и редакции газет получили новый, «отредактированный», текст отчета. Он так разительно отличался от первого, что редакции некоторых газет предпочли его не печатать. «Публикация подобного отчета выглядела бы гротеском для тех, кто присутствовал на митинге, и ввела бы в заблуждение тех, кто на нем не был», – пояснила читателям «Таймс»^{69}.

Только через несколько дней, после того как слухи о «скандале в Вулвиче», разрастаясь, уже серьезно встревожили общественное мнение и после того как с запросом об этом «скандале» выступили в парламенте два его члена, цензурные ограничения были сняты и более или менее близкие к истине отчеты о митинге появились в прессе.

Вскоре стало известно, что при голосовании членов А. С. Е. по вопросу о «разводнении» большинство получили противники последнего.

На карьеру Аддисона все это оказало решающее влияние. В политических кругах Лондона уже после стачки машиностроителей начали говорить о неизбежной его отставке. 17 июля 1917 г. министром вооружения стал Уинстон Черчилль.

Его переговоры с машиностроителями были организованы с большим размахом. На конференции, которые он в ходе этих переговоров созвал, съезжались по 300–400 делегатов из различных районов страны. Уговорить машиностроителей примириться с «разводнением» Черчилль, как и Аддисон, не смог. Но у него хватило смелости, потерпев неудачу, сделать то, на что Аддисон не решился: в августе 1917 г. он внес в палату общин новый, исправленный, билль о «дополнениях» к Акту о производстве вооружения. В этом билле имелся пункт об отмене «свидетельств о проживании» (они были фактически отменены в октябре 1917 г.) и отсутствовал пункт о введении «разводнения» на частных предприятиях^{70}. Либералы, присутствовавшие на заседании палаты, окружили Черчилля, приветствуя его уступки рабочим, и он, как писала «Дейли кроникл», «с явным удовольствием выслушивал комплименты»^{71}. На рабочих эти уступки также произвели благоприятное впечатление.

IV

Мы говорили, что большая часть английских рабочих вслед за их лидерами увидела в русской революции победу в борьбе за политические свободы. Однако какая-то часть английских трудящихся восприняла события в России с точки зрения в первую очередь антивоенной.

Члены левого, антивоенного, крыла Независимой рабочей партии и особенно члены Британской социалистической партии (БСП) с первых дней свержения русского самодержавия подчеркивали, что революционные массы России хотят мира^{72}. И наиболее решительно и антивоенно настроенные английские рабочие уже в марте 1917 г. связали в своем сознании слово «Россия» со словом «мир».

Особенно отчетливо это проявилось в Глазго – одном из крупнейших центров рабочего движения на Британских островах. Здесь уже с весны 1917 г. проходили рабочие митинги, на которых возглас «Да здравствует мир!» сливался с возгласом «Да здравствует русская революция!»

Либералы – и местные, шотландские, и лондонские – прибегали ко всяческим уловкам, чтобы держать «в узде» рабочих Глазго. В конце июня 1917 г. в город приехал Ллойд Джордж. Он должен был получить звание и диплом почетного гражданина Глазго, пожалованные ему местными властями. В Сент-Эндрю-холле – лучшем в городе зале – состоялось по этому поводу торжественное собрание, на котором присутствовала вся городская знать. Оно еще не успело начаться, когда двухтысячная колонна рабочих подошла к зданию и устроила на площади перед ним митинг протеста. Когда Ллойд Джордж подъехал к Сент-Эндрю-холлу, этот рабочий митинг был в разгаре и на его трибуне гордо реял красный флаг. Многие из тех, кто находился в тот момент на площади, – кто с тревогой, а кто и с надеждой – ждали, что сделает глава правительства. Однако В. И. Ленин не случайно писал о Ллойд Джордже как о специалисте «по части одурачивания масс»^{73}. Старый лис снял цилиндр и поклонился красному флагу.

Но и в других городах Великобритании число рабочих, видевших в революционных событиях в России протест против империалистической войны, росло с углублением русской революции и по мере того, как английская пресса все чаще писала о русских революционерах как о людях, стремящихся к «позорному» (т. е. компромиссному) миру. Это приводило к быстрому росту популярности русской революции у антивоенно настроенной части английского пролетариата.

«Когда революция произошла, ее не приветствовали с таким энтузиазмом, как теперь, – говорил в начале июня корреспонденту «Дейли экспресс» один из профсоюзных деятелей Лидса. – Почему? Да потому, что английские газеты писали тогда, что единственная цель революции – это добиться более энергичного ведения войны»^{74}.

С именем В. И. Ленина и с партией большевиков английские рабочие – противники войны – свою борьбу за мир в то время еще не связывали, но в Англии, где не только либералы и консерваторы, но и лейбористы неустанно звали к «войне до победы», даже и меньшевистская формула русского мира, т. е. заключенного буржуазным правительством мира без аннексий и контрибуций, представлялась рабочим передовой и нередко навлекала на ее сторонников преследования властей.

Взгляды этой части английского пролетариата выразило движение английских Советов рабочих и солдатских депутатов. Решение об их создании принял в начале июня 1917 г. конвент в Лидсе, созванный левым, антивоенным, меньшинством английских рабочих организаций^{75}.

Цели Советов депутатов конвент в Лидсе точно не определил, и часть лидеров движения была склонна первоначально видеть в них орудие пролетарской революции в Англии. Так, 14 июня 1917 г. орган Британской социалистической партии газета «Колл» опубликовала статью члена БСП Тома Квелча, много сделавшего для организации английского движения советов. Статья называлась «Готовься действовать». «Час социальной революции близок. Мы не имеем права потерпеть неудачу. Вся Европа скоро последует примеру России», – говорилось в статье.

О том, что английские Советы депутатов должны стать «орудием социальной революции», Т. Квелч писал в «Колл» и неделю спустя^{76}.

У английских правителей подобные заявления еще более усиливали страх перед «революцией по русскому образцу». Председатель одного из крупных английских тред-юнионов Вилли Торн рассказывает об аудиенции, полученной им летом 1917 г. у английского короля. Георг V спросил профсоюзного босса, «не выйдет ли чего плохого из Лидской конференции и ее решений (т. е. из решения о создании Советов рабочих и солдатских депутатов. – К. К.)». Профсоюзный лидер заверил своего собеседника, что «в этой стране (т. е. в Англии. – К. К.) никогда не будет насильственной революции». «И это, – пишет он, – казалось, успокоило короля»^{77}.

Однако время шло. Радужные надежды на близкую революцию в Англии, которые март 1917 г. породил у некоторых английских социалистов, поблекли. Те, кто выступал за ограничение задач движения, брали верх, и 27 июля в сообщении Временного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, опубликованном за подписью того же Квелча, речь шла уже лишь о том, что Советы депутатов должны побудить английское правительство «принять формулу мира Временного правительства России». Английский народ, говорилось в сообщении, хочет мира без аннексий и контрибуций. Он хочет «освободиться от военной тирании и покончить с циничными хищениями спекулянтов продовольствием»^{78}.

В конце июля – первой половине августа должны были, по плану Временного комитета, собраться 13 районных конференций Советов депутатов: в Лондоне, Манчестере, Ньюкасле, Глазго и других городах Англии. Предполагалось, что конференции изберут по одному депутату во Временный совет движения, который превратится в результате в постоянный, а также примут резолюции, текст которых заранее подготовил Временный комитет. В резолюциях содержалось приветствие революционной России, выдвигалось требование мира без аннексий и контрибуций.

Движение Советов рабочих и солдатских депутатов было движением антивоенного меньшинства английского пролетариата и непосредственной угрозы для правящих классов не представляло, но его базой являлось то смутное недовольство войной, то стремление к миру, которые все шире распространялись в Англии. Это движение носило русское имя. Оно притягивало к себе, как писала «Таймс», «все недовольные элементы»^{79} и пыталось сплотить их вокруг «русской формулы мира». И уже это одно делало его опасным для правящих классов. Их опасения еще более усиливались оттого, что движению за создание Советов сопутствовали летом 1917 г. антивоенные выступления рабочих в различных городах Англии. Так, 1 июля 1917 г. в Лондоне и Манчестере состоялись, несмотря на полицейский запрет, массовые демонстрации солидарности с русскими рабочими, требовавшие мира. 8 июля на многолюдном митинге близ Глазго ораторы разоблачали «происки российских и британских империалистов» и т. п.

Консерваторы, встревоженные тем, что организаторы Советов «кипятят свой горшок на русском очаге», еще в дни Лидса требовали от правительства «решительных действий», т. е. запрета движения.

«Лишь самые невежественные журналисты могут настаивать на запрете Лидской конференции и на репрессиях против ее лидеров, – возражал им тогда либеральный «Нейшн». – Не будь русской революции, этим путем еще можно было пойти. Сегодня… мысли рабочих перестали быть мыслями их правителей. Помешайте свободному выражению этих мыслей, и Россия перестанет быть единственной в Европе страной революции»^{80}.

Нащупывая свой путь борьбы с движением, либералы противопоставляли Советам депутатов пресловутую английскую демократию. Решение о создании в Англии Советов депутатов «грозит уничтожить наши парламентские традиции… У нас есть конституция, парламент, правительственная система», – заявляла «Дейли ньюс»^{81}.

Ллойд Джордж подытожил эти «теоретические розыски», заявив, что «английские Советы депутатов – это палата общин»^{82}.

Но движение жило. С созывом районных конференций оно должно было вступить, как писала «Таймс», в «свою вторую фазу»^{83}, т. е. в фазу практической организации Советов на местах. Буржуа были обеспокоены, и теперь уже не только консервативные, но и некоторые либеральные органы печати заявляли, что создания Советов депутатов в Англии допустить нельзя.

Судя по ряду данных, политические круги особенно тревожил тот факт, что в Советы должны войти также и солдатские депутаты. Тревога не была необоснованной.

Можно привести много свидетельств того, насколько сильны были в 1917 г. антивоенные настроения в измученной войной английской армии. Так, английский священник, который вел в то время беседы с солдатами, пишет, что «их ненависть к войне и ко всей военной машине была горька свыше всякой меры. Это была почти всеобщая жалоба, что с ними обращаются скорее как со скотом, чем как с людьми… «Never тоге» (т. е. никогда больше не воевать. – К. К.) было требованием солдат»^{84}.

Рассказ о характерной для того времени сценке мы находим и в дневнике одного из репортеров «Таймс»: 14 сентября 1917 г. два специальных поезда прибыли с двух противоположных сторон на одну и ту же платформу Лондонского вокзала. В одном поезде были пленные немцы, привезенные прямо с поля сражения, – грязные, оборванные, небритые. Второй поезд вез английских «томми» (солдат) – чистеньких, подтянутых, гладко выбритых, по всей видимости ехавших на фронт впервые.

«Враги, бойцы! Как они должны были ненавидеть друг друга!» – пишет репортер. Но нет. Их общая несчастливая судьба породила у них чувство товарищества. «Они начали брататься. Немцы улыбались, приветственно махали руками и кричали: «Кашагас!! (товарищ). Томми… выходили из своих вагонов, чтобы кинуть немцам не бомбы и гранаты, а пачки табаку и шоколаду… Эта стихийная демонстрация, – заключает автор, – свидетельствует об отсутствии личной ненависти между рядовыми бойцами… Они убивают друг друга на полях сражения по приказу государственных деятелей и командиров, но их естественное желание – быть друзьями»^{85}.

Впечатление, произведенное на английских солдат Февральской революцией в России, было огромно, и английские политические деятели опасались, что участие английских солдат в Советах приведет к «разложению» армии, плохо скажется на ходе военных действий и усилит угрозу «революции по русскому образцу». «Почему они (организаторы английских Советов. – К. К.) так стараются втянуть в свое движение солдат? Да потому, что ни одна революция – ни в Англии, ни в других странах – не будет успешна, если армия не выступит на ее стороне. Русская революция – это солдатская революция, будь это не так, она никогда не победила бы», – говорил в палате общин уже знакомый нам Вилли Торп^{86}.

В начале августа представитель правительства заявил в палате общин, что солдатам запрещается не только быть членами Советов депутатов, но и присутствовать на их митингах и заседаниях.

На официальный запрет всего движения Советов правительство, однако, не шло, и сторонникам «решительных мер» приходилось в этом вопросе действовать на свой страх и риск (впрочем, и страх, и риск эти были, как мы увидим, не так уж велики).

Срыв и разгром антивоенных митингов нельзя назвать новинкой в «свободной» Англии. В годы войны это случалось на Британских островах не раз. Шовинистические иллюзии английской толпы, еще остававшейся и в 1917 г. И лагере сторонников «войны до победы», делали их возможными.

Техника «разгона» была проста. Где нибудь по соседству с антивоенным митингом созывался «патриотический». Ораторы, на нем выступавшие (обычно члены какой-либо из многочисленных в Англии в те годы шовинистических лиг), призывали собравшихся постоять «за наших павших» или «за наших парней в окопах». Распалив толпу, они вели ее разгонять антимилитаристов. Полиция им обычно не мешала.

Британская национальная рабочая лига, созданная в 1914 г. специально для борьбы с антивоенными настроениями и выступлениями рабочих, подталкивала правящие классы на этот испытанный путь еще в дни Лидса. Ее руководители публично заявляли тогда, что «настало время заговорить массам», и даже выражали готовность «пойти в промышленные центры поднимать народ»^{87} (что это на их языке значило, мы вскоре увидим).

Летом 1917 г. подготовка к разгону районных конференций Советов депутатов шла в Англии почти открыто.

Руководители Британской рабочей лиги со страниц «Таймс» и других консервативных газет звали народ «сказать свое слово», а «Дейли экспресс» – газета, одним из владельцев которой являлся лидер палаты общин консерватор Бонар Лоу, – из номера в номер поливала грязью движение английских Советов, которые «хотят привести Англию к такому же хаосу и развалу, какие царят в России».

Либералы отмалчивались. Они продолжали отмалчиваться и тогда, когда один из наиболее реакционных членов палаты общин майор Р. Хунт потребовал от правительства запрета намеченной на 28 июля конференции Советов депутатов в Лондоне. Парламентский секретарь министерства внутренних дел многозначительно ответил ретивому майору, что для запрета конференции оснований пока нет, но что правительство «бдит» и полиция – на страже^{88}.

Назавтра стало известно, что администрация лондонского Мемориал-холла, в котором должна была состояться конференция, взяла назад свое на это согласие. Организаторам конференции удалось в последний момент снять новое помещение. Они благоразумно отказались сообщить репортерам его адрес, но редакция «Дейли экспресс» все-таки узнала, что конференция состоится в одной из больших лондонских церквей – Бразерхуд-чёрч, и 28 июля опубликовала не только точный адрес этой церкви, но и номера автобусов, на которых к ней можно подъехать, а также время начала заседания^{89}. «Сегодня в 3 часа дня рядом с вами состоится митинг прогерманцев… – гласил анонимный циркуляр, расклеенный 28 июля в пивных в районе Бразерхуд-чёрч. – Будьте в Уитмер-род (откуда до церкви 15–20 минут ходу. – К. К.) в 2 часа 30 минут. Будьте готовы. Солдаты и другие пойдут к церкви показать этим изменникам, что они о них думают. Вспомните последний воздушный налет на Лондон и подымайтесь!»^{90}

Не полагаясь на одно только «печатное слово», организаторы кампании созвали, как то и делалось обычно в подобных случаях, на 2 часа дня неподалеку от Бразерхуд-чёрч шовинистический митинг. Разжигая толпу, они с трибуны этого митинга призывали разогнать противников войны^{91}.

К 3 часам дня на площади перед церковью собрались, почуяв сенсацию, журналисты и фоторепортеры. Приехал в автомобиле и почетный секретарь Британской рабочей лиги Виктор Фишер. Погромщики направились к церкви двумя колоннами, по нескольку сот человек в каждой. Они несли английский флаг и пели «Правь, Британия» и «Боже, храни короля». Во главе обеих процессий шли десятка два солдат британской армии – англичан, австралийцев, новозеландцев. «Идемте, мальчики, мы им покажем, чего мы хотим здесь, в Англии», – подбадривали солдаты остальных участников процессий.

Начался штурм церкви. Многотысячная, все возраставшая толпа на площади перед зданием (по одним данным там было 4, а по другим – 8 тыс. человек) поддерживала штурмовавших «патриотическими» возгласами и кидала камни в церковные окна. Массивные церковные двери, забаррикадированные изнутри депутатами конференции, не выдержали в конце концов напора. Погромщики ворвались внутрь. В церковном зале, где собрались делегаты конференции (среди них было много женщин), кто-то скомандовал: «Не двигайтесь! Сохраняйте спокойствие!» Его послушались, и большинство делегатов недвижно и безмолвно оставались на своих местах («Манчестер гардиан» писала позднее, что спокойствие делегатов их спасло). Лишь несколько человек, не выдержав, вступили в рукопашную схватку с налетчиками, да кто-то истошно кричал с галереи: «Подлецы! Подлецы! Подлецы!»

Завладев помещением, «патриоты» открыли в нем свой митинг и приняли резолюцию о «войне до победы». Когда они наконец убрались из церкви, в ней оказалось разбито и уничтожено все, что только можно было разбить и уничтожить: напрочь снесен алтарь, поломана мебель, выломаны из стен осветительная аппаратура и даже трубы водопровода, разбиты часы. Пол был устлан густым слоем осколков оконного стекла и сбитой со стен штукатуркой.

Пока налетчики бесчинствовали в церкви, полиция бездействовала. Но когда митинг «патриотов» закончился и налетчики разошлись, полицейские проявили наконец активность и предложили делегатам конференции также покинуть здание. Разъяренная толпа, все еще бушевавшая на площади перед церковью, встретила делегатов криками и свистом. Их толкали, награждали тумаками, срывали с женщин шляпки, за ними гнались. Некоторым делегатам удалось укрыться в соседних с церковью садах, других полицейские усадили в проезжавшие через площадь омнибусы и такси. Толпа продолжала их преследовать и стащила нескольких человек с трамвая. Многие делегаты получили в итоге телесные повреждения. Троих из них (юношу, женщину и старика) карета скорой помощи увезла в больницу.

Прошел не один час прежде, чем порядок на площади перед церковью был восстановлен^{92}.

О поведении полиции во время налета в последующие дни немало спорили в Лондоне. Власти уверяли, что полиция сделала «все, что могла», но что две сотни полицейских, бывшие во время налета в церкви и около нее, не в силах были справиться с погромщиками. Многие, однако, считали бездействие полиции преднамеренным. Они ссылались при этом на рассказы очевидцев и на снимок, сделанный фотографом «Дейли ньюс» (он не увидел света, но о нем много говорили в те дни в Лондоне): пять здоровенных лондонских «бобби» (полицейских) мирно взирают на то, как погромщик, размахивая креслом, точно тараном, старается высадить толстое стекло в одной из дверей здания.

В августе состоялся суд над тремя (всего тремя!) арестованными полицией участниками погрома. «Если бы мне не обещали выпивку, я бы там не был!» – заявил один из подсудимых.

Судья, рассматривавший дело, квалифицировал срыв антивоенного митинга как «серьезное нарушение закона». Все же он заявил, что не будет наказывать обвиняемых и что «те, кто сдал зал для такого митинга, должны были ожидать беспорядки»^{93}.

Судили и одного из участников конференции – за «употребление оскорбительных выражений». На суде он показал, что не был делегатом конференции – его послали на нее товарищи «только послушать». «Идите и скажите вашим товарищам, чтобы они вас на такие глупые митинги больше не посылали», – отпустил его судья^{94}.

Судьба остальных районных конференций Советов различна. 28 июля состоялись и выполнили намеченную для них программу конференции в Норвиче, Бристоле, Лейстерсе. В Ньюкасле и Суонси (28 и 29 июля) шовинисты сорвали конференции. В Суонси, в частности, дошло до форменного побоища между налетчиками и делегатами. В ход пошли стулья, зонтики, палки. Делегатов вытеснили из зала. Одному из них выбили зубы, другого ранили в голову и т. д. В здании были разбиты стекла, разломана мебель.

В Глазго вождь шотландских рабочих социалист Джон Маклин на следующий день после погрома Бразерхуд-чёрч призвал рабочих собраться 11 августа «сотнями и тысячами» вокруг здания, где в этот день должна была произойти местная конференция Советов, и «показать подземным силам капитализма, что шотландцы готовы защищать те немногие остатки политических свобод, которые пощадила война»^{95}. Его призыв услышали, и 8 августа «Морнинг пост» сообщила, что в городе создан большой отряд рабочих-охранников, чтобы «встретить на конференции, если это понадобится, непрошеных гостей».

Но 10 августа стало известно, что власти Глазго, с санкции правительства, запретили конференцию. Запрет мотивировался желанием избежать беспорядков и был представлен публике как «полицейская, а отнюдь не административная мера»^{96}.

Были запрещены и районные конференции в Бирмингеме и Лидсе. Но зато в Манчестере и Соутхемптопе организаторам конференций удалось «обмануть» своих преследователей. Соблюдая глубочайшую тайну, они изменили не только официальную дату созыва, но и города, в которых конференции должны были состояться. Они и собрались и прошли: Соутхемптонская – в Портсмуте, а Манчестерская – в Стокпорте (с опозданием против первоначально намеченной даты на несколько дней). Правда, в Стокпорте к зданию конференции все же приехали перед самым ее началом переодетые в штатское офицеры и руководящие работники Британской рабочей лиги. Они написали мелом на мостовой перед зданием: «Здесь состоится митинг изменников» – и открыли «свой» митинг на соседнем углу. Но у них, как сообщала «Манчестер гардиан», «уже не было времени организовать свои силы»^{97}.

Погромы и налеты практиковались в Англии и осенью 1917 г. Громили и срывали не только конференции и митинги Советов депутатов, но «заодно» и рядовые митинги, организованные различными антивоенными организациями. С августа по ноябрь 1917 г. такие митинги были сорваны в Манчестере, Олдхеме, Беркли, Уайт-Хейвене, Бредхерсте, Лейстере, Суонси, некоторых других промышленных городах Англии и прежде всего в Лондоне. В столице особенно отчетливо проявлялся организованный характер погромов. «Дейли экспресс» продолжала исправно сообщать своим читателям о дне и часе антивоенных митингов. Закулисные организаторы «народного гнева» выпускали листовки с призывами «постоять за наших парней в окопах» и бороться «против грязных прогерманцев». Такие листовки, изданные без указания автора и типографии, с текстом, лишь слегка видоизменяемым от случая к случаю, в тысячах экземпляров распространялись в различных районах Лондона.

«Нарушение права публичных собраний достигло критической стадии. Сейчас для нас практически невозможно арендовать зал для митинга… а наши митинги на открытом воздухе срываются джинго – хулиганами^[5]… Мрачная кампания ведется против всех социалистических антивоенных собраний…»– так писала 20 сентября 1917 г. «Колл».

«Правители этой страны (Англии. – К. К.) имитируют методы царя, – утверждал еще ранее Том Квелч. – В своих усилиях задушить свободное выражение мнений они опираются на черные сотни. Боясь дискуссий, боясь распространения знаний, боясь растущего желания мира, они используют темные силы продажных наемников реакции и наиболее угнетенных и невежественных рабочих»^{98}.

Скажем заодно, что нарушение английской реакцией конституционной легальности и законов не ограничилось в 1917 г. разгромом движения Советов и разгоном антивоенных митингов и собраний. Летом 1917 г. Рамзей Макдональд, числившийся тогда в левых и пацифистах, собирался отправиться в Петроград, а оттуда в Стокгольм, на проектировавшуюся конференцию социалистов обоих враждующих блоков. Но социал-шовинистическое руководство тред-юниона моряков (при молчаливом попустительстве правительства) подбило экипаж судна, на котором Макдональду предстояло отплыть, не выходить в море. И он был вынужден остаться в Англии.

Разгром движения Советов попирал основные принципы либерализма: такие, как неприкосновенность личности, свобода слова, собраний. Это должно было, казалось, вызвать у либералов взрыв возмущения, протеста. Возмущаться они и действительно возмущались, но в их протестах отразилось характерное для английского либерализма сочетание принципиальности с трезвым расчетом.

Либералов шокировали уличные бесчинства шовинистов. «Англичанин, относящийся с уважением к доброму имени своей страны, – писала 30 июля 1917 г. в своей передовой «Дейли ньюс», – узнает с отвращением об организованном нападении на митинг так называемых рабочих и солдатских Советов… Мы отнюдь не симпатизируем непосредственным целям движения за Советы… – торопилась оговориться газета, – но разве наше правительство так слабо, что не может поддержать порядок и благопристойность на улицах Лондона?» Оно должно показать за границей и в Англии, что «война не превратила всю английскую нацию в истериков и хулиганов. Оно должно расследовать происхождение этого злосчастного дела».

О том, что дебош, учиненный в лондонской церкви, «противоречит британским принципам и ему не должно быть позволено повториться», писала 30 июля и «Дейли кроникл». Наказания виновных за нападение на конференцию Советов депутатов требовал и «Нью-стейтсмен». «Ни один разумный человек, – читаем мы в этом либеральном журнале, – не думает, что движение можно подавить, разбивая головы и стекла… Оставляя подобные постыдные мятежи безнаказанными, можно лишь умножить их и подорвать традиционную английскую веру в свободу слова»^{99}. Протестовали против погрома в Бразерхуд-чёрч и другие либеральные газеты, в частности «Манчестер гардиан».

В палате общин либерал Ченселлор (его избирательный округ находился по соседству с Бразерхуд-чёрч) подробно рассказал своим коллегам, как было организовано «стихийное» нападение на церковь. «Чем вы сможете объяснить лишение их (т. е. противников войны. – К. К.) возможности выражать свое мнение, пресекая их митинги? Какое впечатление произведет это на общественное мнение? Эффект будет один: о митингах, о которых, оставь мы их в покое, узнали бы лишь дюжины и сотни человек, узнают тысячи и миллионы»^{100}.

Этими первыми протестами дело, однако, и ограничилось. В недели и месяцы, последовавшие за разгромом Бразерхуд-чёрч, реакционная пресса, не боясь повториться, твердила, что английские Советы депутатов (как, впрочем, и русские) созданы немецкими шпионами на немецкие деньги и что они стремятся привести Англию к такому ясе «краху», к какому уже привели Россию. Публиковавшиеся в «Морнинг пост» письма читателей (какова газета, таковы и ее читатели!) требовали запрета митингов и конференций английских Советов и всего вообще антивоенного движения в стране. «Свобода мнений здесь ни при чем. Свобода – это возможность делать то, что правильно», – безапелляционно заявлял, выдвигая эти требования, некий генерал-лейтенант в отставке Фрезер^{101}.

Либеральная пресса, осудив погромщиков и отмежевавшись от организаторов погромов, предпочитала в дальнейшем сообщать о срывах конференций Советов и о насилиях над участниками этих конференций лишь в порядке информации. Конечно, нет правила без исключения: «Дейли ньюс» вернулась к этому вопросу 8 октября, заявив, что «погромы митингов Советов депутатов ставят под угрозу традиционные британские свободы», а «Манчестер гардиан» посвятила этой теме 13 августа еще одну передовую, в которой говорилось, что английское правительство «не так слабо, чтобы нуждаться в узурпации его функций толпой» (т. е. оно может справиться с движением Советов и без помощи толпы).

Все это были, однако, лишь перепевы ранее сказанного, весьма к тому же немногочисленные. Широкой кампании протеста либералы в прессе и в парламенте не подняли. Требование судебного расследования событий в Бразерхуд-чёрч, промелькнув 30 июля в некоторых либеральных изданиях, не было подхвачено даже и самими этими изданиями, не говоря уже об остальных. Громилы, оставаясь безнаказанными, распоясывались все больше. А между тем либералы умели, даже и в войну, быть настойчивыми, когда их «задевало за живое». Вопрос о запрете вывоза за границу «Нейшн», еженедельника, в котором многие либеральные парламентарии видели в 1917 г. свой орган, подымался ими в палате с весны и по осень 1917 г. (пока этот запрет не был отменен), не менее 10 раз.

С преследованием движения Советов вышло по-иному. Принципиально осудив погромы, либералы предоставили в дальнейшем событиям развиваться своим чередом. Что же касается движения Советов, то оно не сдавалось. Преследуемые, как писал Том Квелч, «темными силами реакции», Советы принуждены были перейти в «свободной» Англии на полулегальное положение, и могли лишь декларировать свои цели и планы массовой борьбы. Однако и эти словесные декларации, время от времени появлявшиеся в «Колл», тревожили реакционеров.

«Рабочие и солдатские Советы, заимствовавшие свои цели у русских Советов, вновь поднимают голову», – била в набат 27 октября 1917 г. «Дейли экспресс». Она с сожалением добавляла при этом, что местопребывание руководящего Комитета Советов депутатов открыть не удалось.