Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Однако несостоятельность подобных «теорий» бросалась в глаза. Ведь Италия вступила в войну не потому, что на нее кто-то напал, и итальянские войска к тому же вплоть до конца октября 1917 г. стояли на территории врага.

Найти «идею» не удавалось, и пропаганда войны в массах шла в рамках той вчерашней фразеологии и тех вчерашних идей, которые, как признавали сами интервентисты, «больше не служили». Изнемогающих от военного бремени людей звали к стойкости и жертвам, уверяли их, что справедливый и длительный мир возможен лишь после победы и что война с Германией и Австро-Венгрией – это война за демократию (как говорили одни) или война за величие и славу Италии (как уверяли другие) и т. п. Никакого успеха подобная пропаганда на третьем году мировой войны не имела и иметь не могла.

Отвращение к набившим оскомину призывам явственно сказывалось не только в тылу, но и на фронте. Военные капелланы, хорошо знавшие свою паству, озабоченно отмечали летом 1917 г., что солдаты встречают свистом и ропотом патриотические речи^{294}. Что солдаты «не любят, когда им говорят о славе, бессмертии и жертвах»^{295}, вспоминает и другой современник.

Для воздействия на массы оставался, однако, хорошо знакомый буржуа путь демагогического лавирования и частичных реформ.

Узнав о свержении самодержавия в России, по этому пути в Италии устремились многие: и те, кто действительно хотел разного рода преобразований (их было меньшинство), и те, кто видел в реформах средство увлечь за собой массы (их было большинство).

Уже в 20-х числах марта члены итальянского парламента начали вносить в палату проекты различных реформ. «В России возникла демократическая республика, которой предстоит повлиять на настроение других народов. Англия, учитывая это, обязуется дать право голоса женщинам. Час парламентского правления пробил и для Германии. Нельзя думать, что Италия сможет одна застыть в традиционных рамках своего существования», – приветствовала эти проекты 21 апреля 1917 г. «демократическая» «Секоло».

Правда, не все итальянские газеты (и их корреспонденты) обосновывали необходимость реформ столь «возвышенно». «Итальянские политические партии, – читаем мы в близкой к правительству «Джорнале д’Италиа», – уподоблялись в прошлом страусу. Они закрывали глаза на опасные симптомы, и в результате у них вырывали силой то, чего они не хотели отдать добровольно». Но война поставила на повестку дня проблемы, которые мучили человечество веками, и тот, кто не хочет участвовать в их разрешении, тот «непредусмотрителен и глуп… и его захлестнет поток (народного гнева. – К. К.)»^{296}.

В середине апреля в Риме собрался общенациональный конгресс партии социал-реформистов^[28]. Он был созван, если не юридически, то фактически, с целью выработать программу действий, которая явилась бы ответом на обострение внутреннего кризиса в стране и нейтрализовала революционизирующее влияние русских событий на народные массы Италии.

Конгресс был пышный, многолюдный. В его работе участвовали члены палаты депутатов, сенаторы, министры. Политические круги уделяли ему большое внимание. Газеты различных направлений печатали о нем подробные отчеты. Конгресс подчеркнул «уважение партии к свободе личности», а лидер социал-реформистов Биссолати подтвердил, выступая, верность партии принципу борьбы за реформы. «Путь, нами избранный еще до войны, был прямым путем, методы – надежными»^{297}.

На конгрессе и действительно были выдвинуты проекты самых различных реформ – от перестройки всего государственного аппарата до уменьшения количества вагонов первого класса (и соответственно увеличения количества вагонов третьего класса) в пассажирских поездах.

Гвоздем конгресса социал-реформистов да, пожалуй, и всей кампании «за реформы» стало, однако, предложение А. Драго. «Конгресс, – говорилось в разработанном им проекте резолюции, – призывает правительство внести в парламент проект закона о всеобщей экспроприации земли и ее недр»^{298}.

Проект был принят конгрессом и произвел сенсацию. В политических кругах Рима заговорили об «аграрном коммунизме» и «социальной революции»^{299}.

Драго поспешил успокоить встревоженных буржуа. Уже 18 апреля в «Джорнале д’Италиа» появилось его интервью, в котором он заявлял, что «не надо преувеличивать значение внесенного им предложения. Аналогичные проекты выдвигались уже десятки лет назад». «Не бойтесь слов, о синьоры! Издайте аграрный закон или по крайней мере заверьте (курсив наш. – К. К.), что вы его издадите!» – восклицал Драго некоторое время спустя, выступая в палате депутатов^{300}.

Но «синьоры» боялись слов и еще не решались заходить в своих обещаниях народу так далеко, как предлагал социал-реформист. Уже одно только обсуждение вопроса о насильственной экспроприации земли у помещиков представлялось многим из них опасным, а содержавшееся в проекте Драго положение о коллективной обработке экспроприированных земель крестьянами и вовсе приводило их в ужас. Они опасались, что «коллективизм породит в массах чрезмерные желания».

Бозелли, отвечая Драго, перечислил мероприятия, которые правительство намерено провести в пользу «сельских жителей»: страхование крестьян от несчастных случаев на сельскохозяйственных работах, открытие специальных аграрных школ для детей крестьян и т. д. Земли крестьянам он даже и не обещал^{301}.

С нашумевшим проектом Драго на этом было покончено. Однако крестьяне, остро страдавшие от безземелья, составляли основную массу итальянских солдат, и необходимость что-то сделать или по крайней мере что-то пообещать крестьянам представлялась «синьорам» обязательной.

И различные, более или менее смелые, проекты реформ в пользу крестьян не переставали появляться и обсуждаться в Италии.

Не прекращалось обсуждение других, самых разнообразных проектов реформ, не связанных непосредственно с сельским хозяйством; финансовой, налоговой, университетской, школьной, законодательной и т. п. Оно шло всю весну, лето и осень 1917 г. в печати, в обеих палатах парламента, на съездах и заседаниях буржуазных партий и самых различных буржуазных союзов, лиг, обществ. Политические деятели, адвокаты, журналисты, профессора, даже члены правительства выступали в столице и в провинции с публичными докладами о предлагаемых ими преобразованиях.

Призывы к реформам раздавались едва ли не из всех секторов итальянского общества. Туринские промышленники, боявшиеся, что в городе вспыхнут рабочие волнения, призывали правительство предупредить их изданием законов в пользу рабочих. В палате депутатов ораторы звали правительство разработать план социальных и экономических мероприятий «в соответствии с духом времени»^{302}. Национальный конгресс интервентистов прокламировал необходимость политики, которая убедила бы пролетариат в том, что война «ускорит триумф социальной справедливости»^{303}.

На то, что с помощью реформ (или обещаний реформ) удастся ослабить классовые противоречия и антивоенные настроения в Италии, надеялись не только сторонники, но и противники политики «национального единения». Орган националистов, архиреакционная газета «Идеа национале» ратовала за реформы с не меньшим азартом, чем близкая к социал-реформистам «Секоло». Проект закона об обязательном страховании рабочих от болезней был разработан Центральным комитетом Ассоциации националистов и внесен в парламент по его поручению националистом Федерцони.

«Мы присутствуем при интересном превращении, – говорил на заседании палаты депутатов левый католик Дж. М. Лонджинотти. – Самые завзятые скептики, даже те, кто был до вчерашнего дня противником реформ, относятся к ним нынче менее сурово, и можно даже сказать, что сенат хочет опередить на пути реформ палату и парламентская правая хочет идти впереди левой… Самые различные люди верят в реформы, видя в них… не только средство выдержать войну, но и необходимое условие спокойствия и плодотворной реконструкции после войны»^{304}.

Большинство сторонников реформ – и старых и новоявленных – откладывало их проведение в жизнь на послевоенный период, полагая, очевидно, что пока хватит и обещаний. Некоторые, считая, что это не так, призывали правительство немедленно провести социальные реформы, которые «дадут пароду почувствовать, что он ведет свою войну (т. е. что война идет в его интересах. – К. К.)».

Конечно, в Италии в 1917 г. были и противники реформ– (где их нет!). Писал же автор одной статьи в «Экономиста д’Италиа», что реформы «ведут к анархии и даже к гражданской войне»^{305}. Подобные заявления делались все же редко. Голоса противников реформ тонули в громком хоре их сторонников.

Призывы к реформам перемежались призывами к благотворительности. И вот уже «сам» Бозелли жертвует от щедрот своих 2 тыс. лир в пользу сирот войны, а акционерное общество «Ансальдо», получающее бешеные прибыли, выполняя военные заказы, выделяет 150 тыс. лир в помощь нуждающимся семьям солдат. И буржуазная пресса воздает им за это хвалу.

II

Жизнь страны шла тем временем своим чередом. За беспокойным мартом последовал не менее беспокойный апрель. Множились антивоенные демонстрации женщин и подростков, вспыхивали стачки на предприятиях гражданской и даже военной промышленности.

После свержения русского самодержавия полицейские преследования антимилитаристов в Италии усилились. Итальянская полиция все чаще накладывала вето на рабочие собрания, чинила всевозможные, обычные и необычные, препятствия работе деятелей левого крыла Итальянской социалистической партии. Так, левой социалистке Эльвире Цокка, приехавшей из Турина в Алессандрию, чтобы выступить на закрытом собрании женщин, не разрешили даже выйти в город. Ес продержали несколько часов на вокзале, после чего усадили в поезд и отправили обратно в Турин.

В политических кругах с тревогой ожидали празднования рабочими дня международной солидарности трудящихся 1 Мая, и многие «специалисты по пессимизму»^{306}, как невесело иронизировала интервентистская газета «Мессаджеро», предсказывали народные волнения и беспорядки. Другие и вовсе верили, что на 1 мая в Италии «назначена революция». А в Ватикане в ожидании революции уже распорядились убрать в безопасное место драгоценности римских церквей.

Правительство, стремясь успокоить массы, приурочило к 1 мая вступление в силу давно уже подготовлявшегося закона об обязательном страховании рабочих милитаризованных предприятий и постановлений о прибавке на дороговизну (весьма, впрочем, незначительной) для рабочих военных (непосредственно от правительства зависящих) предприятий. Рабочим милитаризованных предприятий предусмотрительно разрешили не выходить 1 мая на работу.

Квестура приняла свои меры. В Турине, где настроение рабочих было особенно боевым, закрытое первомайское собрание в Народном доме, намеченное социалистами на 1 мая, префект приравнял к открытому и на этом основании запретил. Боясь, как бы оно все же не состоялось, полиция в ночь на 1 мая заперла все входы в здание и выходы из него. Утром 1 мая Народный дом окружили карабинеры, солдаты, полиция. Отряды кавалеристов гарцевали на площади, разгоняя народ и стремясь предотвратить уличную демонстрацию. Все же на площади собралось несколько сот (по данным «Аванти», несколько тысяч) человек. Тогда полиция стала разгонять толпу и хватать первых попавшихся. В тот день в Турине было арестовано 30 человек. Судили их, надо полагать для большей эффективности «примера», уже 2 мая и присуждали, как правило, к 20–40 дням тюрьмы. Впрочем, один из лидеров туринских левых социалистов Ф. Барберис получил 50 дней тюрьмы только за то, что находился на площади перед Народным домом и, «очевидно», был готов произнести речь.

Повышенные меры предосторожности полиция приняла и в других городах. В казармах и общественных зданиях Рима весь день 1 мая в состоянии боевой готовности дежурили воинские части, в Милане, Алессандрии, Ливорно, Палермо были выставлены у зданий, где проходили первомайские собрания рабочих (а подчас и патрулировали улицы), усиленные отряды полицейских и карабинеров.

И все же празднование рабочими 1 Мая 1917 г. было в Италии торжественным и ярким и прошло под возгласы: «Да здравствует русская революция!», «Долой войну!». А в некоторых местностях – Эмилии, Калабрии и особенно в Ломбардии – царившее в стране напряжение прорвалось в этот день вспышками народных волнений.

В течение почти всей первой недели мая по улицам Милана и других городов и деревень Ломбардии проходили с возгласами «Да здравствует мир!» бурные демонстрации женщин и подростков. Разъяренные толпы городской и деревенской бедноты громили продовольственные лавки, били стекла в окнах правительственных зданий и домов богачей, портили трамвайные пути, вступали в рукопашные схватки с полицией. По меткому выражению редактора интервентистской «Коррьере делла сера» Л. Альбертини, то была «серия маленьких пожаров». Укрощенные в одном месте, они тут же вспыхивали в другом^{307}.

Интервентистские организации Милана настаивали на том, чтобы против бунтовщиков были приняты «решительные меры», префект просил Орландо объявить город на осадном положении. Не получив на это санкции, миланские власти не решились «провоцировать массы» репрессиями: полиция избегала массовых арестов, а войска занимали сравнительно пассивную позицию и избегали стрелять в народ. Но 3 мая на предприятиях Милана, в том числе и милитаризованных, встал вопрос о всеобщей стачке солидарности с бунтующими женщинами. Префект кинулся за помощью к Турати.

«Я начал действовать, – рассказывал позднее Турати начальнику кабинета министров внутренних дел и своему личному другу Камилло Коррадини. – Сговорился с джунтой (т. е. с руководителями миланского муниципалитета. – К. К.), повидался с членами комитета (социалистической секции. – К. К.), собрал руководителей рабочих лиг и произнес перед ними проповедь»^{308}.

Лидеру правых социалистов удалось добиться отказа миланской палаты труда от всеобщей стачки. Орландо и его либеральный метод, казалось, торжествовали. Но положение в городе оставалось тревожным, призывы к всеобщей стачке на предприятиях не прекращались. Власти, писала даже и 9 мая «Секоло», «держатся наготове».

Суды над участниками первомайских выступлений в Ломбардии и других местностях Италии начались сразу после 1 мая и шли всю весну, лето и осень 1917 г. Подсудимыми были в основном женщины и подростки. Судили их за участие в первомайских демонстрациях (там, где они, несмотря на запрет, все же состоялись), за пение антивоенных куплетов. В Ломбардии и других местностях, где произошли в тот день взрывы народных волнений, – еще и за то, что они громили лавки, кидали камни в полицейских, ругали их, сопротивлялись им при аресте и т. п.

Приговаривали подсудимых к нескольким неделям, а то и нескольким месяцам тюремного заключения. Карло Песси – сапожник по профессии и синдик Новы (маленькой коммуны близ Милана), который 1 мая 1917 г. призывал крестьян не отдавать властям реквизированный скот, а также, если верить газетным отчетам, звал их к «немедленной социальной революции», – был присужден к 10 годам тюремного заключения.

В дни первомайских волнений интервентистские газеты Милана упрямо твердили, что в городе «все спокойно». Не успели волнения затихнуть, как те же газеты выступили с обвинениями по адресу Орландо, который своей «снисходительностью и терпимостью» к саботажникам якобы сделал возможными недавние события.

Во второй декаде мая резолюции, требовавшие от Орландо «энергичной политики, способной обеспечить спокойствие на внутреннем фронте», приняли (теми или иными словами это требование формулируя) едва ли не все интервентистские организации, партии и группы Милана. Они заявляли, что нужна беспощадная борьба «не только с внешними, но и с внутренними врагами», что внутренние враги – это «не только шпионы на жалованье у Германии, но и все те, кто выступает против войны», все те, кто «стремится усилить, а не ослабить естественное недовольство бедняков лишениями и жертвами войны».

«Итальянское правительство должно быть правительством тех, кто за войну. Во всех остальных надо видеть врагов и в случае нужды обращаться с ними, как с врагами», – писал Муссолини^{309}. В его газете «Пополо д’Италиа» требования «сильной власти» перемежались угрозами «выйти на улицу» и «повторить майские дни 1915 г.».

В мае 1915 г. уличные демонстрации и буйства, организованные интервентистами под лозунгом вступления в войну на стороне Антанты, помогли правящей верхушке подавить сопротивление джолиттианской оппозиции войне. Они вынудили, в частности, итальянский парламент, депутаты которого в подавляющем большинстве были настроены нейтралистски, санкционировать вступление Италии в войну.

Призыв «повторить майские дни» был поэтому призывом к отказу от конституционных методов борьбы, к уличным буйствам и насилию.

К требованиям интервентистов Милана – города, ставшего ареной первомайских волнений, – присоединились интервентисты Рима, Турина, Генуи, Флоренции. Встревоженные ростом народной активности, инвервентистские организации различных городов делали попытки столковаться между собой и выработать общую линию поведения. Они решили, в частности, вручить Бозелли от имени отдельных городов мемуары– «памятные записки», которые отразили бы позицию и требования интервентистов.

Как и многие интервентистские документы тех дней, мемуары сбрасывали со счетов подлинные причины народного возмущения войной. Антивоенные выступления масс они пытались представить всего лишь результатом «беспрепятственной, длительной и лживой» пропаганды пацифистов.

Первомайские волнения, говорилось в миланском ме-муаре, пронеслись над Ломбардией, как «вихрь безумия». В ходе их слово «мир», написанное на знамени бунтующих женщин, стало «словом измены». Документ, при составлении которого первую скрипку играли экстремисты, требовал от правительства «проявить патриотическую ярость против тех, кто саботирует, пусть даже только словесно, войну». В нем содержалось немало низкопробной демагогии, вроде призыва расстрелять всех спекулянтов продовольствием, по были и требования, выражавшие подлинную программу «сторонников жестких мер» и «войны до победы»: интернирование всех находящихся в Италии подданных вражеских стран, изгнание нз государственного аппарата всех «скрытых нейтралистов», изгнание их из храмов (это было направлено против нейтралистски настроенной части итальянского духовенства) и вообще борьба «всеми средствами и без жалости» со всеми противниками войны.

Авторы мемуара не призывали к отставке кабинета Бозелли и даже обещали ему свою поддержку, если он примет их требования. Они выражали, однако, сомнение в том, что «правительство, сформированное парламентом, может соответствовать требованиям войны» и призывали к созданию внутри правительства или вместо правительства Военного комитета из «немногих решительных людей». Эти люди сконцентрируют в своих руках управление «всей военной машиной на внутреннем фронте» и будут решать встающие перед ними задачи быстро и «через голову медлительной государственной бюрократии». В районы, граничившие с фронтом, и в районы, производившие боеприпасы и снаряжение, такие, как Ломбардия, следовало, по мнению интервентистов, направить военных комиссаров, наделенных чрезвычайными полномочиями и тесно связанных с Военным комитетом.

Так выглядела схема «правительства войны» – отходя от правительства парламентского типа, оно приближалось к правительству открытой буржуазной диктатуры и должно было, по расчетам экстремистов, удержать в узде народные массы.

Связав свои надежды с мемуарами, организаторы кампании всячески стремились придать этим документам хотя бы видимость народной санкции. Римский мемуар (по содержанию аналогичный миланскому) был прочитан «народу», т. е. участникам интервентистской демонстрации, с вершин Кампидольо, миланский – со ступеней собора св. Павла. После этого заранее подготовленная «стихийная» интервентистская демонстрация проводила делегацию, увозившую мемуар в Рим, до вокзала.

В последних числах мая делегации интервентистов Милана, Рима и Генуи передали свои мемуары Бозелли и получили вежливый отказ выполнить их требования. Миланской, в частности, делегации председатель Совета министров сказал, что он, если это понадобится, примет, конечно, «энергичные меры», но что он и его правительство действовали и будут действовать впредь «в границах общественных свобод, совместимых с войной». Что же касается вопроса о Военном комитете, то его может решить лишь парламент, «который является представителем нации»^{310}.

Услышав столь неутешительный ответ, интервентисты все же не стали добиваться отставки Бозелли. Они опасались, что на смену кабинету Бозелли придет кабинет «еще менее решительный» или даже скрыто нейтралистский. При господствовавших в то время в стране и в палате нейтралистских настроениях это представлялось им весьма вероятным.

Грозить же повторением майских дней 1915 г. было, конечно, легче, чем действительно их повторить в изнывающей от тягот войны Италии 1917 г.

Вот почему один из лидеров экстремистов Дж. Пиролини, выступая после визита к Бозелли на большой, с участием представителей других городов, ассамблее интервентистов Рима, только и сумел, что предоставить своим сторонникам свободу действий: «Я вас не призываю выйти на улицу, и я не призываю вас сидеть, запершись в своих домах. Делайте то, что вам подскажет ваша совесть». На «улицу», как и следовало ожидать, не вышел никто.

Если настроения и выступления народных масс интересовали итальянские правящие классы в 1917 г. в первую очередь с точки зрения отношения народа к войне, то это не значит, конечно, что резко усилившаяся с весны 1917 г. экономическая борьба итальянских трудящихся не вызывала неприязненной реакции правящих кругов.

Даже орган Ватикана, христианнейший «Оссерваторе романо», не смог скрыть раздражения «чрезмерными требованиями» рабочих (т. е. их требованиями прибавки на все растущую дороговизну). «Всякий день, – читаем в редакционной статье ватиканского официоза, – мы оказываемся перед лицом указа (так и написано на русский манер «ukase». – К. К.) какой-либо палаты труда, которая предупреждает смиренную и покорную публику, что с такого-то дня и вплоть до нового ее указа вознаграждение каменщиков, батраков и вообще наемных рабочих увеличивается с 50 до 60, с 60 до 65 или с 65 до 70 чентезимо в час… Можно Подумать, что руководители этой палаты труда имеют дело с публикой, которая состоит из дураков и идиотов и с которой можно говорить языком диктата». За этим гневным выпадом следовало рассуждение о том, что высокая заработная плата, разоряя предпринимателя, приводит в конце концов к сокращению производства. Правительство должно положить предел «поступательному маршу» рабочей зарплаты. Это будет в конечном счете выгодно самим рабочим, интересы которых «тесно связаны с интересами всех других классов общества»^{311}.

Назавтра, 1 августа, газета заявила, что, поговорив о тех случаях, когда заработная плата рабочих «чрезмерна», она хочет теперь поговорить о тех случаях, когда эта заработная плата недостаточна.

Вторая статья о рабочей зарплате была короткой и бесцветной. Подчеркнув, что католическая церковь еще в XIX в. выдвинула требование «справедливой заработной платы», автор статьи желал успеха тем ученым, которые после войны займутся «исследованием вопроса (курсив наш. – К. К.)» о том, какой же эта «справедливая заработная плата» должна быть.

Но если «Оссерваторе романо» возмущали «непомерные претензии» каменщиков и батраков, то правительственные круги, равно как и крупных промышленников, в первую очередь тревожила возрастающая активность рабочих больших военизированных предприятий.

В 1915–1916 гг. эта активность была скована нависшей над занятыми на них рабочими угрозой суда военного трибунала или отправки на фронт. Но после свержения русского самодержавия лед тронулся, и царившее на милитаризованных предприятиях глухое недовольство стало все чаще вырываться наружу. Участилась хотя и разрешенная властями, но отнюдь ни им, ни промышленникам нежелательная подача профсоюзами мемуаров с изложением экономических требований рабочих милитаризованных предприятий. В мае 1917 г. ближайшие помощники Орландо с сожалением констатировали, что в Турине рабочие находятся в состоянии с трудом сдерживаемого «кипения». «То и дело встают вопросы труда и зарплаты»^{312}.

Вспыхивали, несмотря на запрет, короткие стачки на милитаризованных предприятиях.

В Турине и Лигурии профсоюзные бонзы с трудом и лишь с помощью сложных маневров удерживали металлистов от объявления общегородских стачек протеста против каторжных условий труда.

«Обязанности и дисциплина рабочих» – так была озаглавлена редакционная статья, опубликованная 28 мая в «Трибуне» – газете, значительная часть акций которой принадлежала крупным металлургическим компаниям Лигурии. В статье говорилось, что редакция «Трибуны» после длительного выжидания считает своим долгом обратить внимание правительства на «некоторые эпизоды, все чаще происходящие на милитаризованных предприятиях». Весь мир – одна большая деревня, гласила передовая, и мы не удивимся, если окажется, что «некоторое беспокойство и некоторые чрезмерные претензии, которые предъявляются в промышленных центрах Англии, Франции и Германии, имеют место также и в Италии. Неизбежно встает вопрос о методе, каким власти – как военные, так и гражданские – могут, как они считают, этим претензиям и беспокойству противостоять… Мы, – заявляла газета, – не против политики умеренности и убеждения с тем, однако, условием, чтобы они не вырождались в терпимость, создающую впечатление слабости». Передовая утверждала далее, что всякое проявление терпимости по отношению к рабочим милитаризованных предприятий, которые «позволяют себе участвовать в рабочих выступлениях и стачках», было бы серьезной виной и серьезной ошибкой, и требовала отправлять всех этих рабочих на фронт.

К положению вещей, которое весной и летом создалось во многих центрах военной промышленности, «Трибуна» вернулась осенью 1917 г. (уже после восстания в Турине). Руководство милитаризованными предприятиями проявляло, если верить этой газете, «излишние терпение и снисходительность». Оно стремилось достичь компромисса, даже если требования рабочих не имели никакого основания, и в результате «вопросы заработной платы, дисциплины и т. д. вставали во множестве один за другим»^{313}.

Экстремисты разделяли стремление «Трибуны» сделать еще более жестким режим на предприятиях. В мае 1917 г. они потребовали заменить молодых офицеров, которым обычно поручалось наблюдение за дисциплиной на милитаризованных фабриках и заводах, старыми кадровыми офицерами, искалеченными или раненными на фронте. Они опасались, что молодые выпускники ускоренных офицерских школ и курсов (происходившие в основном из средней и мелкой буржуазии) недостаточно строги с рабочими, и рассчитывали, что кадровые офицеры, пострадавшие на фронте, будут жестче. Речь шла, таким образом, о дальнейшем «завинчивании гаек» на предприятиях.

III

Летом 1917 г. экономическое положение в Италии становилось все тяжелее. Хлеба теперь остро не хватало в больших городах и не бывало по неделям в отдаленных провинциях.

В стране множились стихийные вспышки народных волнений, обострялись социальные противоречия, росло возмущение колоссальными военными прибылями заводчиков и фабрикантов. Буржуазная пресса, пытаясь это возмущение погасить, взывала к благоразумию буржуа. «Тот, кто разбогател на войне, должен осторожно пользоваться своим новым богатством… Мы говорим о пышности, роскоши, мотовстве, с какими некоторые из этих нуворишей простодушно демонстрируют свои неожиданные доходы», – сокрушалась «Коррьере делла сера»^{314}.

Экономические трудности, рост антивоенного и стачечного движения, углубление русской революции, оставлявшее все менее надежд на «русский заслон» в борьбе с Австро-Венгрией, – все это стало для итальянских правящих кругов постоянным источником беспокойства и страха. «Тот, кто прожил эти дни в Риме, вращаясь в политических кругах столицы, кто слышал разговоры в коридорах Монтечиторио, в кафе, на площадях, в железнодорожных и трамвайных вагонах, тот помнит настроение скептицизма, обескураженности и безнадежности, которое охватило на все сто процентов нашу буржуазию и преданных патриотов», – писал позднее Серрати^{315}.

Многие его современники могли бы, будь они только честны, под этими словами Серрати подписаться. Ведь считал же один из «капитанов» итальянской промышленности Пио Перроне, что Италия «на краю пропасти, ибо ей не хватает стали»^{316}, думал с трепетом о том, «что произойдет, если придется из-за отсутствия топлива и сырья закрыть большие фабрики и выбросить на улицу сотни тысяч рабочих»^{317}, один из крупнейших политических деятелей страны Ф. Нитти.

Паника охватывала в первую очередь интервентистов. Они боялись революции, боялись «преждевременного мира», который не принесет желанных для итальянского империализма завоеваний, и судорожно метались в поисках выхода из тупика. Упорно ища этот выход в «завинчивании гаек», они сделали в первой половине июня отчаянную попытку добиться «внепарламентского кризиса», т. е. отставки кабинета Бозелли, и создания правительства «железного кулака» в момент, когда палата распущена и, следовательно, повлиять на формирование нового кабинета не сможет.

Они предприняли для этого сложные маневры, которые длились не одну неделю. И все это время в итальянской прессе, на заседаниях буржуазных обществ и лиг, даже на заседаниях Совета министров, шли нескончаемые споры о «методах и критериях» внутренней политики.

Положение правительства было трудным. Минутами казалось, что оно вот-вот падет. Но оно устояло. Внепарламентского кризиса не произошло. А в 20-х числах июня собралась палата. Она тут же объявила свои ближайшие заседания секретными. И это резко изменило распределение света и тени на «политической карте» страны.

Конечно, споры о методах проведения внутренней политики продолжались и на секретных заседаниях палаты. Одни ораторы заявляли, что «надо усилить преследования» и что «всю страну следует рассматривать, как военную зону»^{318}. Другие, наоборот, восхваляли политику Орландо и утверждали, что сейчас «нужна рука в бархатной, а не в железной перчатке»^{319}.

Главное было, однако, не в этом.

Депутаты, скованные на открытых заседаниях строжайшей самоцензурой, получили наконец возможность говорить и держаться свободно. Результаты оказались поразительными. Парламентское большинство, скрыто враждебное войне, подняло свой голос. Оно устроило овацию в честь Джолитти (отсутствовавшего на сессии). И оно устроило овацию Орландо после его речи, в которой он жаловался на нападки интервентистов.