Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

V

После свержения русского царизма военная активность России, как и опасались ее западноевропейские союзники, стала падать. Французское командование после весенних волнений во французской армии (о них ниже) длительное время не предпринимало крупных наступлений, а США, объявив 8 апреля 1917 г. войну Германии, должны были, как предполагалось, перебросить основную массу своих войск в Европу лишь к 1918 г. Так получилось, что летом 1917 г. на Англию пала главная тяжесть войны на Западном фронте. Английская армия не была к этому готова. Да к тому же ее военачальники занимались другими делами: они торопились захватить некоторые, давно уже привлекавшие английских империалистов, районы Ближнего Востока.

В начале июля 1917 г., когда русское командование, действуя под нажимом союзников, перешло в наступление, ни англичане, ни французы русских не поддержали. Лишь 31 июля, уже после провала наступления Керенского, английский фельдмаршал Д. Хейг двинул свои войска в наступление на северном участке Западного фронта, и английские солдаты стали десятками тысяч гибнуть под градом немецких снарядов в болотах Пешанделя (Фландрия). Момент для наступления был выбран неудачно. Прорвать немецкий фронт, на что рассчитывал Хейг, не удавалось, но он, не считаясь с этим, упорно вводил в бой все новые воинские части. Так продолжалось не один месяц.

В начале декабря, когда английское наступление наконец прекратилось, стало ясно, что оно «закончилось провалом во всех намеченных пунктах»^{102}.

Английской армии оно стоило потери 400 тыс. солдат убитыми и ранеными. Сказать это народу английские генералы и правители не решались. Все долгие месяцы кровавых битв во Фландрии от рядовых англичан тщательно скрывали правду о положении на фронте. «Победы преувеличивались, – пишет Ллойд Джордж, – потери преуменьшались… Каждый намек на успех усиленно раздувался. Общественное мнение… день за днем усыплялось тенденциозными сообщениями о выигранных битвах и успехах»^{103}.

И все это время, как ни плохи были дела на фронте, положение в тылу не переставало тревожить правящие классы Англии.

По мере того как адмиралтейство организовывало конвоирование торговых флотилий военными судами, немецкие подводные лодки представляли для англичан все меньшую опасность. Однако летом 1917 г. продовольственное положение страны оставалось трудным, очереди у продовольственных лавок сохранялись, и «Дейли экспресс» демагогически требовала повесить для примера хотя бы одного спекулянта продовольствием на решетке Трафальгарского дворца.

Правительство пыталось за счет дотаций оптовикам снизить цепы на основные продукты питания, но цены после кратковременного снижения снова ползли вверх.

С приближением осени, а затем зимы усталость населения от войны сказывалась все сильнее. Буржуазная пресса жаловалась на растущие в обществе апатию, неверие в возможность одержать решительную победу.

«Простые люди, – писала социалистическая «Уиллесден колл», – хотят слушать о мире. Их лица светлеют при одном только упоминании о нем»^{104}. Корреспондент «Нейшн» был такого же мнения. «Вдали от Лондона, – отмечал он, – я нашел провинцию усталой от войны… Они (жители провинции. – К. К.) не демонстрируют, они покоряются, но их голос – за мир»^{105}.

Как обычно в военные времена, распространялись слухи о неких таинственных, предвещающих скорый мир знамениях.

Все графство Эссекс обошел рассказ об ангелах, несущих свиток, на котором огненными письменами было начертано слово «мир». Они разворачивали этот свиток то над одной старинной церковью, то над другой и исчезали так же таинственно, как появлялись.

Правящие круги попытались противопоставить всеобщей апатии, усталости, росту антивоенных настроений широкую пропагандистскую кампанию, организованную так называемым Национальным комитетом по пропаганде военных целей. Во главе Комитета стоял Ллойд Джордж. Его заместителями являлись Дж. Асквит, А. Бонар Лоу и Дж. Барнс. Комитет возник летом 1917 г., и его создание было «хотя бы отчасти, – как осторожно отмечала 27 июля «Манчестер гардиан», – вызвано русской революцией и новыми идеями о целях войны».

Комитет действовал с размахом: организовал в стране сотни местных комитетов, выпускал брошюры, памфлеты, листовки, созывал в крупных промышленных центрах, особенно в центрах военного производства, многочисленные митинги, на которых видные члены правительства, министры пытались объяснить рабочим, почему Англия вступила в войну и, главное, почему ей необходимо войну продолжать^{106}. Конечно, они на все лады доказывали, что цели Англии в войне отнюдь не империалистические и продиктованы исключительно желанием способствовать «победе справедливости и правды». «Сейчас не время говорить о мире. Сейчас надо говорить об английском могуществе, долге и воле к победе!» – убеждал свою аудиторию на одном из таких митингов Уинстон Черчилль^{107}.

Однако собирать рабочих на митинги было нелегко, а ораторам, на них выступавшим, как признавала 26 сентября «Морнинг пост», приходилось «преодолевать господствующее (у аудитории. – К. К.) чувство недоверия». Иногда рабочие пытались сорвать эти шовинистические митинги. Так, в частности, произошло с митингом, созванным в Понтипуле, на котором выступал финансовый секретарь правительства Т. Дж. Макнамара. В другом английском городке У. Врейс, помощник государственного секретаря по внутренним делам, встретился на митинге по вопросу о военных целях с «пацифистской оппозицией» рабочих^{108}.

Что же касается выпускаемых комитетом брошюр и памфлетов, то, как признала та же «Морнинг пост», «рабочий люд не читает… литературу этого сорта»^{109}.

Антивоенные настроения росли, количество демонстраций в пользу мира все увеличивалось, и в конце октября – начале ноября 1917 г. правящей верхушке лишь после многих треволнений удалось отвести от себя угрозу антивоенной стачки шахтеров Южного Уэльса.

Шахтерский Южный Уэльс английские политические круги считали в 1917 г. «неблагополучным» районом. Здесь были сильны антивоенные настроения, было, как сообщали газеты, много оппозиционно и даже бунтарски настроенной шахтерской молодежи, вспыхивали многочисленные забастовки.

Осенью 1917 г. Федерация шахтеров Южного Уэльса отказалась помочь властям провести набор шахтеров в армию и поставила перед своими членами на референдум вопрос о всеобщей стачке протеста в случае, если набор этот состоится. В недели, предшествовавшие референдуму, власти направили в Южный Уэльс наиболее опытных пропагандистов войны. Туда поехали члены парламента, генералы. Руководство Федерации шахтеров Южного Уэльса отступило и призвало шахтеров голосовать против стачки. Сторонников последней обвиняли в предательстве, измене. В этих условиях более половины шахтеров вовсе не приняли участия в голосовании: из 217 тыс. голосовали лишь 100 тыс., из них 78 тыс. высказались против стачки и лишь 22 тыс. – за нее.

Вопрос о стачке отпал, но до спокойствия в этом районе было далеко. «Уже самый факт голосования по такому вопросу, как набор в армию, является выигрышем для пацифистов. Каков бы ни был для них исход голосования, они будут ободрены», – писала 30 сентября 1917 г., накануне референдума, «Таймс».

И все же, хотя летом и осенью 1917 г. в Англии росло количество забастовок, в которых участвовало по тысяче и даже по нескольку тысяч человек, таких грандиозных выступлений пролетариата, как майская стачка машиностроителей, страна в это время уже не знала. Правящей верхушке удавалось с помощью разного рода мер, в значительной степени либеральных, а также с помощью профсоюзных боссов их предотвращать. Что же касается стремления народных масс к миру, то оно, как справедливо указывал корреспондент «Нейшн», еще не свидетельствовало об их готовности «демонстрировать», т. е. активно бороться за мир. Однако английских буржуа беспокоили не только факты, но и процессы и настроения, подспудно зревшие в умах и душах английского пролетариата, и атмосфера тревоги, порожденная в Англии стачкой машиностроителей, сохранялась и летом, и осенью 1917 г. Поиски методов управления, способных нейтрализовать революционизирующее воздействие «русского примера» и помешать повторению майских событий, продолжались.

Всемерно одобряя уступки, которые Аддисон и Черчилль делали машиностроителям, либералы указывали, что «этого мало», что «нужно сделать больше» и т. п. В статьях и речах, в которых содержались подобные утверждения, встречались указания на то, что «запрет стачек – это ошибка»^{110}, ибо он лишает рабочих возможности законно выявить свое недовольство. Стране нужна свобода слова, печати, иначе она «придет к краху»^{111}.

Ограничение политических свобод, читаем мы в июльском номере «Квотерли ревю», создает в стране «атмосферу репрессий», а это очень опасно. «Экстремистские доктрины, которые нашли бы мало поддержки в условиях свободной дискуссии, становятся всесильными, когда их загоняют в подполье».

Требования либералов сводились к возможно более полной отмене военных ограничений и запретов. Некоторые либералы открыто указывали на это, говоря, что «ограничения ведут к беспорядкам». «Деспотическое управление на фабриках не способно побудить работать возможно лучше. Оно множит акты мелкой тирании… и в значительной степени ответственно за рабочие волнения», – читаем мы в октябрьском номере «Контемпорари ревю».

В этом, как и в ряде других вопросов, мнения либералов совпадали с мнениями многих лейбористов. Либеральная «Дейли ньюс» предоставила 25 июля на своих страницах место статье лейбориста У. Андерсона, утверждавшего, что Закон о военном производстве не только не успокоил, но даже усилил рабочие волнения. «Свобода и промышленная демократия не могут не приносить свои трудности во время войны, – писал Андерсон. – Но свобода одерживает победу там, где принуждение постигает неудача».

Следует, однако, сказать – подобные требования выдвигались в то время либералами, что называется, «с ленцой». Кризис либеральных идей, порожденный войной, отразился и на споре о методах управления. Значительная часть английских либералов, отходя от принципов либерализма, и сама признавала необходимость военных ограничений разного рода «свобод». Их позиция по отношению к правительству была позицией не критики, а поддержки. Характерным образчиком подобной позиции может служить редакционная передовая «Дейли кроникл» от 27 августа 1917 г. Перечисляя, что сделано и что не сделано, дабы устранить причины рабочих волнений, автор статьи признавал: «Устранены еще не все причины законного недовольства». Это не мешало ему, однако, утверждать, что Англия «счастлива», имея правительство, «которое не откладывает проведение реформ».

«Атакующей стороной» в споре о методах управления выступали теперь сторонники «сильной власти». Их знаменосец, газета «Морнинг пост», все лето и осень резко критиковала «нерешительность, колебания и робость» английского правительства, которое «боится собственной тени… и пытается примирить там, где надо приказывать»^{112}.

Уступки Аддисона (а затем и Черчилля) машиностроителям вызвали у редакции «Морнинг пост» нескрываемое раздражение. Она называла их «безумными уступками» и возмущалась тем, что уголовные кары, предусмотренные Законом об охране королевства, налагаются «недостаточно энергично».

«Робкой» и «либеральной» политике правительства «Морнинг пост» и ее единомышленники демагогически противопоставляли «волю нации», Которая якобы «готова признать необходимую дисциплину» и «устала от руководителей, которые не умеют руководить». Английский рабочий, если верить этой газете, жаждал «твердого и уверенного руководства», ибо он «сначала англичанин, а затем уже член тред-юниона»^{113}.

Критика газетой либеральной политики «полумер и уступок» встречала безусловное одобрение части английских фабрикантов и заводчиков. В некоторых докладах обследовательских комиссий особо отмечались жалобы нанимателей на «колеблющуюся и неуверенную» политику правительства в рабочем вопросе. «Сегодня раздают обещания, завтра грозят… Стачки объявлены незаконными, но многие из них не повлекли за собой уголовных кар…»^{114}

Требование «твердой» рабочей политики шло рука об руку с требованием репрессий по отношению к противникам войны. Расстрел Керенским июльской демонстрации петроградского пролетариата и позднейшие его контрреволюционные высказывания и мероприятия воспринимались английскими реакционерами как своего рода руководство к действию. В опубликованных в «Морнинг пост» письмах читателей выражались «удивление» и «возмущение» тем, что власти не запрещают деятельность антивоенных организаций и «позволяют прогерманцам вести свою ядовитую пропаганду в то время, как в России правительство арестовывает и заключает в тюрьму своих ленинистов»^{115}.

25–29 сентября «Таймс» выступила с серией статей, озаглавленных «Фермент революции». Автор их, оставшийся анонимным, находился, как сообщала редакция, в тесном контакте с деятелями английского рабочего движения. Суть его статей сводилась к тому, что в Англии существует революционное движение, непосредственная цель которого – низвержение английского капитализма. «Апостолы» этого движения – интеллигентная молодежь из хорошо оплачиваемой прослойки рабочих. Его рядовые участники – едва ли не все английские рабочие. Подстрекаемые «вождями», они требуют прибавки за прибавкой. Им ее дают, ибо иначе они бастуют. «Успех поощряет аппетит. Каждая новая уступка становится отправным пунктом для предъявления новых претензий. Требования растут как снежный ком, и рабочие сами не знают, куда их ведут… Стачка за стачкой, удар за ударом, пока капитализм не будет разрушен… К чему это приводит – мы можем видеть сегодня в России. Если мы не проявим мудрость, мы увидим это завтра у нас». Автор статей утверждал также, что праву рабочих на стачки правительство и предприниматели должны противопоставить свое право на подавление стачек. Военный кабинет, заключал он, не проявил должной твердости и идет к катастрофе. Его решительные действия (если он пойдет на них) будут поддержаны общественным мнением.

Статьи о наличии в Англии революционного движения, цель которого – низвергнуть капиталистический строй, опубликованные в такой авторитетной газете, как «Таймс», привлекли всеобщее внимание. Судя по некоторым данным, они встревожили даже членов Военного кабинета^{116}. Отклики на «Фермент революции» появились не только в столичной, но и в провинциальной прессе. Сторонники «твердой политики» безоговорочно одобряли все утверждения анонимного автора. Возражения либералов носили не столько принципиальный, сколько практический характер. Они утверждали, что автор «Фермента революции» преувеличивает опасность и что в Англии не хватит «анархистов» (т. е. революционеров) «даже на то, чтобы заполнить концертный зал»^{117}. Некоторые противопоставляли «прусским методам» управления, к которым призывал автор статей в «Таймс», либеральные реформы Черчилля.

В споре о методах управления, разгоревшемся вокруг «Фермента революции», приняли участие не только профессиональные политики и публицисты. Редакция «Таймс» в течение всего октября публиковала многочисленные письма рядовых читателей газеты с откликами на эти статьи. Один из авторов писем советовал правительству «набраться храбрости» и решиться наконец на «политику твердых мер». Другой предлагал правительству установить максимальный уровень зарплаты рабочих. Когда этот уровень будет достигнут, стачки окажутся бессмысленными, так как поднять заработную плату выше установленного лимита все равно будет нельзя. Количество стачек резко сократится.

В некоторых высказываниях читателей явственно звучал призыв к разгрому народных выступлений.

Опубликовала «Таймс» и несколько писем читателей, несогласных с автором «Фермента революции». В одном из них говорилось, что анонимный этот автор «немножко подслеповат», если думает, что строгие меры правительства могут остановить революционное движение. «В России этого не произошло»^{118}.

Спор о методах управления перерастал в другой спор, также немало в то время английское общественное мнение волновавший, – в спор о демократии.

Империалистическая война, приводя к зажиму демократических свобод в воюющих странах, наталкивала наиболее реакционную часть европейской буржуазии на мысль о возможности и в мирное время укрепить свою власть, сохранив военные, диктаторские методы управления. В этом смысле первая мировая война уже одним тем, что она шла, готовила почву для фашизма. Февральская революция в России – не столько само свержение самодержавия, сколько последующее углубление революции, в котором многие западноевропейские буржуа видели результат «чрезмерной демократизации», – еще более усиливали антидемократические настроения в их среде.

Эта общая тенденция проявилась и в Англии, хотя и в значительно меньшей степени, чем в странах, где социальные противоречия были острее, а приверженность буржуазии к демократическим и парламентским традициям слабее.

Война способствовала падению роли и престижа британского парламента, и английские либералы были этим весьма встревожены. Они много и горько писали о том, что парламент стал «агентом правительства, вместо того чтобы быть его хозяином»^{119} и т. п. В свете революционных событий в России и рабочих выступлений в самой Англии «правление без парламента» и растущее безразличие к парламенту населения представлялись либералам особенно опасными: ведь это английскую парламентскую систему противопоставляли они русской революции. Они громко жаловались поэтому на происшедший в Англии «развод» между исполнительной и законодательной властью и на все лады доказывали неправоту тех «мужчин и женщин», которые «высмеивают палату общин как изжившее себя и оторванное от жизни учреждение»^{120}.

«Мы стали регистраторами действий правительства и орудием для поставки ему необходимых средств. Время ли сейчас, когда авторитет правительства ставится под вопрос, когда дух революции витает повсюду, время ли сейчас, подходящий ли момент сейчас лишать представительные учреждения их законных функций, уменьшая их авторитет в глазах народа?!» – восклицал в палате общин либерал Коллинз^{121}.

Англия была страной прочных и давних парламентских традиций, и как бы ни упал в этой стране авторитет парламента в годы войны, но партии, которая отрицала бы буржуазную демократию и парламентские формы правления, в Англии в эти годы не возникло. А исконный противник либералов – партия консерваторов также была парламентской партией, и ее члены не раз заявляли о своей верности парламентским традициям.

«Я чувствую, что престиж палаты не тот, каким он был… Я считаю такое положение вещей трагическим… Палата общин – это вместилище высшей политической власти в стране. Нельзя преувеличить беды, которые, как я думаю, грозят… Англии от постепенного упадка престижа палаты», – говорил консерватор лорд Сесил^{122}.

И все-таки именно здесь, на крайнем правом фланге английского торизма, велся в Англии в 1917 г. подкоп под демократию. Попытка переоценить демократические ценности явственно видна, в частности, на страницах «Морнинг пост». Уже ранней весной 1917 г. эта газета не ограничивалась призывами к «решительным мерам» в борьбе с забастовочным движением. В ее редакционных передовых встречались неоднократно выпады против демократического метода правления, как такового. Газета протестовала против стремления «политиканов» рассматривать демократию как «некий божественный институт» и подчеркивала, что демократия – это всего лишь «форма правления» и о ней, «как обо всякой форме правления, следует судить по ее результатам^{123}.

Подобного рода теоретические «откровения» сопровождались обычно на страницах «Морнинг пост» ссылками на Россию и по мере углубления русской революции звучали все категоричнее и резче. «Истина в том, что демократия находится под судом… Россия вступила на путь демократии, но это не принесло ей добра», – уверяла эта газета 8 июня.

После июльского кризиса в Петрограде и провала наступления Керенского «Морнинг пост» высказалась против демократической формы правления еще более решительно. «Если быть совершенно откровенными, то мы не думаем, что в этом воюющем мире могут сохраниться свобода и демократия… Свобода, мы смеем сказать, находится при последнем издыхании, а от демократии после ее злосчастного провала в России осталось… лишь мокрое место. Прекрасные теории демократии похожи на бумажный зонтик: он защищает от солнца в хорошую погоду, но от него мало проку среди ливней и ураганов войны».

Утверждениями о непригодности демократического образа правления во время войны «Морнинг пост», однако, не ограничивалась. «Деятельный и патриотический деспотизм… может быть отличной формой правления, и многие люди в глубине души предпочтут его бездеятельной демократии», – уже безотносительно к военному времени утверждал автор цитированной выше передовой. «Демократия, – заявляла та же газета 9 октября 1917 г. – это такая форма правления, от какой историки и мудрецы не учат нас ожидать ничего хорошего. У нее репутация неустойчивой, близорукой, тиранической, склонной к коррупции, а подчас и безумной и приводящей страну на грань самоубийства». После этих «теоретических откровений» автор передовой выливал очередное ведро помоев на «русскую демократию» и на Ленина.

Выпады против буржуазно-демократической формы правления встречались в 1917 г., хотя и в меньшем количестве, и в некоторых других английских газетах и в «толстых» журналах. Выходили на эту тему брошюры, вспыхивали споры. «Парламент безнадежно прогнил. Его корни – это сухая труха, а его ветви – сырая труха», – писал, например, в своей книге «По следам войны» бывший редактор «Сатурдей ревю» X. Ходж.

У некоторых английских политических деятелей тяжелые времена порождали смутные помыслы о диктаторе уже не только в России, но и в самой Англии – будь то монарх или «лицо, наделенное особыми полномочиями». Высказывались подобные мысли осторожно и обычно маскировались историческими параллелями. «Мы приближаемся к положению, которое было в Афинах, когда к власти пришел Перикл, – читаем мы в редакционной передовой консервативного «Стейтист». – Вспомним: он фактически контролировал демократию и правил Афинами. Возможно, что и у нас человек, не принадлежащий к новейшим организациям (очевидно, к рабочим организациям. – К. К.), придет к власти и будет фактически руководить правительством страны»^{124}.

Сторонником «чего-то вроде диктатуры военного командования» объявил себя, выступая перед журналистами, и газетный магнат лорд А. Ч. Нортклифф^{125}. В защиту «деятельного и патриотического деспотизма», который «может быть отличной формой правления», выступила, как мы уже знаем, 8 июня и «Морнинг пост».

Предпринимались также попытки найти новое, более безопасное для буржуа толкование самого понятия «демократия». Эта последняя тенденция явственно сказалась, в частности, в письмах в «Таймс» руководителя одного из колледжей Оксфорда – Кейза.

Сей ученый муж боялся революционизирующего влияния русских событий на английский народ не меньше, если не больше рядового английского лавочника. В своем первом письме в «Таймс», написанном в начале июня под явным впечатлением стачки машиностроителей, он сокрушенно говорил о том, что его соотечественники сейчас «до известной степени одобряют революцию» в России, не задумываясь над тем, что «революция – это заразная болезнь, которая может пересечь Ла-Манш». Но так как Кейз все-таки был ученым человеком, то он попытался подвести под свои опасения «теоретическую базу»: 2 тыс. лет назад, заявлял он, философы понимали под демократией правление, основанное на общей воле и общем благе. Но в XIX–XX вв. под демократией стали понимать правление большинства, а это опасно для меньшинства, которому грозит быть угнетенным и даже погубленным в демократической стране. Революция, совершенная в ущерб интересам меньшинства, должна быть поэтому признана незаконной^{126}.

Три месяца спустя мистер Кейз разразился новым письмом в редакцию «Таймс». В этом письме он утверждал, что неограниченный суверенитет народа имеет тенденцию перерастать в деспотию или даже в анархию, «подобную той, какая сейчас царит в России». С этой точки зрения Кейзу казалось, что даже призыв В. Вильсона к послевоенной демократизации Европы «не нужен, опасен и отдает французской революцией 1789 г.» И он с умилением вспоминал о том, как Англия в конце XVIII в. решительно воспротивилась «французской демократической пропаганде в Европе» и как она, победив в войнах с Францией, «вступила в период долгого мира, беспрецедентного счастья и процветания». «Почему не последовать такому хорошему примеру?» – вопрошал Кейз, имея в виду уже не французскую, конечно, а русскую революцию^{127}.

Критикуя Вильсона, который был в то время кумиром либеральных буржуа всей Европы, и слишком уж вольно обращаясь с историей, Кейз, что называется, «хватил через край». Читатели «Таймс» не замедлили на это отреагировать. Уже 7 сентября редакция «Таймс» опубликовала два письма читателей, дававших отпор Кейзу. Автор одного из них возмущался тем, что Кейз критикует «великого президента», который «осмелился в настоящий критический момент подать свой голос в пользу широко распространенных надежд» (т. е. надежд на послевоенную демократизацию Европы). Автор второго письма напомнил ученому руководителю колледжа, что после 1815 г. наступил период наиболее жестокой эксплуатации детского труда в Англии и период деятельности Священного союза и удушения свободы народов в Европе.

Тезис о «новом понимании» демократии возражений, однако, не встретил. Да Кейз и не был одинок, высказывая его. Заботу о «правах меньшинства» мы легко можем обнаружить в письменных и устных высказываниях английских консерваторов и даже либералов в 1917 г.

«В войну, а возможно, и в мирное время нельзя идти вперед, бесконечно дебатируя и не навязывая мнения меньшинства – большинству» (т. е. мнения буржуа – пролетариату. – К. К.), – писал 19 сентября 1917 г. реакционная «Морнинг пост». «Подлинная демократия не означает осуществления абсолютной воли большинства, это – осуществление общей воли» (курсив наш. – К. К.), – утверждал три дня спустя либеральный «Нейшн». Герцог Сельборн выразил в палате лордов эту мысль, разделявшуюся многими его «братьями по классу», наиболее четко. «Как бы нужны ни были рабочие, они никогда не станут более чем частью нации… Интересы целого должны всегда превалировать над интересами его части», – утверждал он в ноябре 1917 г.^{128}

Все это не случайно.

Тезис о демократии как о правлении большинства был приемлем для английских политических деятелей XIX– первых лет XX в., конечно, не потому, что они не знали арифметики и не понимали, что буржуа и помещики сами по себе большинства английской нации отнюдь не составляют. Тезис о правлении большинства базировался в их представлении на скрытом расчете на то, что правящие классы ведут и будут вести за собой (непосредственно или с помощью профсоюзных лидеров) английский пролетариат и это позволит им и впредь выдавать свои желания за волю большинства.

Бурный 1917 год делал подобные расчеты все более шаткими, и английские правящие классы, пока еще в лице отдельных своих представителей, все острее ощущая себя меньшинством, заговорили о правах последнего.

Было бы ошибочно пытаться связать отдельные выпады против демократии, так же как и попытки пересмотреть само понятие демократии, в некую единую и цельную систему взглядов. До создания такой системы в Англии в 1917 г. дело еще не дошло. Однако и отдельные «партизанские» нападки на традиционную для этой страны либерально-демократическую идеологию и фразеологию не лишены значения. Вкупе с разгромом митингов английских Советов рабочих и солдатских депутатов они приобретают весьма выразительное звучание. К этому вопросу мы еще вернемся.

К проблемам послевоенной реконструкции (т. е. к проблемам перевода экономической и политической жизни страны на «мирные рельсы») английская пресса в 1917 г. привлекала внимание своих читателей неоднократно. Газеты были полны рассуждений на тему о том, что «мир может прийти к нам так же неожиданно, как и война, и, если он застанет нас неподготовленными, мы окажемся в трудном политическом и экономическом положении^{129}. Конечно, в усиленном подчеркивании проблем завтрашнего дня содержался немалый элемент расчета. «Вестминстер газет» открыто признавала это, когда писала 7 октября, что «иметь разумное представление о завтрашнем дне и поощрять национальные дебаты о нем – это лучший способ удерживать все классы и партии объединенными вокруг задач войны».

Не следует, однако, забывать, что послевоенная перестройка действительно сулила правящим классам множество забот и что послевоенные проблемы уже в 1917 г. тревожили их и на самом деле немало.

Признав под давлением обстоятельств необходимость ограничить политические свободы в годы войны, либералы горестно вздыхали о своем отказе «от дорогих им политических принципов» и всячески подчеркивали временный, преходящий характер этого отказа.

Тезис о том, что конституционные свободы в Англии должны быть во всей их полноте восстановлены «назавтра после заключения мира», был в годы войны чем-то вроде официального кредо английского либерализма. Повторяли его либералы часто и настойчиво. За категоричностью утверждений крылись между тем неуверенность, углубляющийся кризис либеральных идей. Уже одна только обнаружившаяся в войну непригодность либерального метода управления в чистом его виде для достижения победы явилась серьезным ударом по либеральным доктринам, породила у либералов ощущение неполноценности этих доктрин.

Это сказывалось на постановке ими многих вопросов.

Так, вмешательство государства в экономическую жизнь страны (характерное для военных лет) противоречило принципу «свободы предпринимательства» и порождало бурные протесты многих либералов, превозносивших пресловутую английскую «индивидуальную инициативу», на которой, как они уверяли, основывалась сила и слава Англии.

Но успехи, достигнутые английской военной промышленностью под контролем государства, казались столь разительными, что далеко не все либералы решались не задумываясь этот военный опыт отвергнуть.

«Некоторым кажется, – полемизировала с приверженцами «свободной инициативы» либеральная «Пел-Мел газет», – что наше правительство после войны должно будет позволить частным лицам вести свои дела, как они того захотят… Но прошлое не возвращается. Мы не можем пойти назад, даже если бы мы того захотели, и не должны желать этого, даже если бы мы могли»^{130}.