Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Но если жизнь заставляла многих либералов согласиться с тем, что «вернуться к старому существованию» невозможно, и если некоторые из них и действительно были готовы «обменять старую ложку на новую», то отказ от убеждений, составлявших самую суть либеральной доктрины и, что называется, впитавшихся в кровь, был все же делом не простым. Переход экономики на рельсы государственного капитализма, пусть даже только на время войны, воспринимался многими, если не всеми либералами весьма болезненно. «Мы так склонны мыслить понятиями XIX – первых лет XX столетия, смотреть на экономическую организацию общества в том виде, в каком она сложилась, как на нечто постоянное… почти как на закон природы, что нам очень трудно – большинству из нас во всяком случае – найти в себе достаточно воображения или доброй воли, чтобы посмотреть в лицо проблемам, возникшим в новых условиях и требующим новых методов для своего решения», – признавал в мае 1917 г. один из лидеров либералов Асквит^{131}.

Возможность беспрепятственно вернуться «назавтра после заключения мира» к довоенным политическим порядкам также вызывала у либералов немалые сомнения. В либеральной прессе пет-нет да и проскальзывали горестные признания в том, что «сломанные традиции бывает нелегко возродить».

Однако на первом месте среди проблем завтрашнего дня стояли не столько экономические вопросы, сколько уже знакомые нам проблемы «сдерживания» народных масс и наилучших методов управления ими (уже после войны).

Наиболее реакционные группы консерваторов, втайне надеясь, что правящим классам удастся укрепить свою власть, сохранив и после заключения мира законы военных лет, предпочитали до поры до времени на эту тему не распространяться. Либералы, чувствуя, что их старые приемы управления массами окажутся в послевоенное время недостаточно эффективными, ощупью искали новые. Они обращались к своим соотечественникам с призывом «одержать не только военную, но и духовную победу», «выдвинуть новые, свежие идеи» и вздыхали о людях «с более широкими взглядами, чем люди старых политических партий». «Война идей, которая предстоит нам, будет столь же иссушающей, столь же разрушительной, как и война армий», – мрачно предрекал 13 сентября 1917 г. «Нейшн».

Но речь шла не только о поиске идей. Как, например, быть с восстановлением целого комплекса довоенных прав и «привилегий» тред-юнионов: от запрета «разводнения» до запрета предпринимателю брать на работу не членов профсоюза? Рабочие завоевали их в упорной борьбе с предпринимателями и очень ими дорожили. Но в 1915 г. правительство добилось от руководителей тред-юнионов (а те – от рядовых своих членов) согласия на отмену на время войны всех этих профсоюзных «вольностей и прав». Оно громогласно и торжественно обещало тогда восстановить их «назавтра после заключения мира». Подсчитано, что члены английского правительства только в 1915–1916 гг. выступали с официальными заверениями в том, что права тред-юнионов будут полностью восстановлены сразу после окончания войны, не менее 12 раз^{132}.

Конечно, английские фабриканты и заводчики не были все на одно лицо. В либеральной прессе 1917 г. не раз встречается характерное деление предпринимателей на «хороших» и «плохих»: «Хорошие» смотрят «поверх своего баланса», т. е. интересуются не только непосредственной выгодой, используют на своих предприятиях в поисках дружеских отношений с рабочими либеральные методы. «Плохие» не понимают велений времени. Они видят в рабочем род «сырья для промышленности» и хотят отмены всех законов, ограничивающих их самовластие на предприятии. Поэтому они недовольны «колеблющейся и неуверенной» политикой правительства и требуют неуклонного проведения в жизнь запрета стачек.

Либералы, порицая вторых, всячески популяризировали опыт первых^[6].

Однако восстанавливать довоенные права тред-юнионов английские предприниматели – и «плохие», и «хорошие» – одинаково не хотели. «Ни один из 20 тыс. нанимателей, которые перестроили работу на своих предприятиях и… обязались, что это только на время войны, не имеет ни малейшего намерения восстановить на предприятии довоенные условия работы… Идти назад невозможно. Предприниматели откажутся это сделать. Правительство не сможет их заставить», – заявлял либеральный «Нью-стейтсмен». Журнал этот утверждал далее, что предприниматели (очевидно, «плохие») приватным образом заявили правительству, что ему следует нарушить данное рабочим обещание и встретить лицом к лицу тот «великий шум и гневный взрыв стачек», какие несомненно последуют. Они, наниматели, писал «Нью-стейтсмен», «не хотят отказаться от самовластия, которого они достигли, и заявляют, что намерены даже его усилить…»^{133}

Английское правительство уже не раз за годы войны не выполняло данные рабочим обещания. Казалось бы, еще один обман не должен был его смущать. Но в 1917 г. потеря доверия рабочих и без того уже серьезно тревожила английские политические круги. «Это опасная тактика – невыполнение взятых на себя обязательств. Она неизбежно порождает критику и подозрения», – предупреждала «Дейли ньюс»^{134}.

Дискуссия о том, как же быть с отмененными «привилегиями» профсоюзов, шла в английской прессе в течение почти всего 1917 г. Все ее участники соглашались с тем, что с рабочими «привилегиями» надо покончить. Но и консерваторы, склонявшиеся к тому, чтобы «рубить сплеча», и либералы, звавшие правительство «проявить такт» и «прийти к новому соглашению с рабочими», более чем смутно представляли себе, как можно при этом сохранить хотя бы видимость достоинства и уважение рабочих. И это еще более усиливало ту «неуверенность в будущем»^{135}, которую и без того после марта 1917 г. испытывали правящие классы Англии.

А что произойдет когда «мальчики» вернутся с фронта и потребуют работы? В Англии в это время военная промышленность будет, сокращаясь, выбрасывать на мостовую все новые сотни тысяч рабочих. Не объединятся ли тогда демобилизованные солдаты с безработными и устоит ли под их ударами обветшавшее здание английского капитализма?

Газеты писали о том, что в окопах зреет стремление к новой жизни и что «те, кто вернется… выдвинут требование свободы, родившееся еще ранее и усиленное русской революцией»^{136}. Буржуа были встревожены, и мысль о «революции по русскому образцу», которая совершится после войны, преследовала многих из тех, у кого хватало хладнокровия не верить в немедленную революцию в Англии.

Поиски методов и путей, которые отвели бы от английских правящих классов революционную угрозу, и составляли основное содержание тех споров о периоде реконструкции, какие шли в 1917 г. в Англии.

Призыв к сотрудничеству труда и капитала не был, конечно, буржуазным изобретением 1917 г. Он издавна служил излюбленным приемом буржуазных политиков. Но в 1917 г. общая обстановка в Европе оказалась столь тревожной и напряженной, что во многих странах (и в Англии, в частности) буржуа с особым пылом ухватились за эту реакционную утопию. И когда директор оружейной компании в Бирмингеме заявил на ежегодном собрании акционеров, что называется в своей среде: «Благополучие нашей компании будет непосредственно зависеть от сотрудничества капитала и труда»^{137}, это была уже не столько демагогия, сколько горестная констатация невозможности без подобного союза продолжать эксплуатировать рабочих.

Точно так же нельзя считать демагогией заявление «Нейшн», что, «если не будет сделано организованной попытки установить лучшие отношения между капиталом и трудом, нас ждет крах»^{138}.

«Сотрудничества» надо было добиться, и отсюда сверхобычная частота и настойчивость призывов к нему. «Вы не можете прочесть ни одной статьи об индустриальных проблемах, – писала 10 июля «Вестминстер газет», – без того, чтобы не натолкнуться на призыв к сотрудничеству труда и капитала». Высказывания о том, что интересы труда и капитала идентичны, что «труд и капитал должны действовать сообща», «отношения между трудом и капиталом надо улучшить», встречаются постоянно.

Писались на эту тему статьи, читались доклады. Некоторые руководители промышленных фирм становились членами Национального союза предпринимателей и лиц наемного труда. Союз этот возник в декабре 1916 г., и входили в него в качестве представителей рабочих некоторые лидеры тред-юнионов. Весной 1917 г. Союз, испуганный русской революцией, организовал в Бирмингеме, Ньюкасле, Суонси и других промышленных центрах серию митингов, на которых рабочих и капиталистов призывали к «братской дружбе».

На необходимости, добиваясь «сотрудничества», улучшить материальное положение рабочих сходились не только либеральные, но и многие консервативные журналисты. Все они наперебой обещали рабочим по окончании войны более высокую заработную плату, более короткий рабочий день, лучшие жилища. «Вестминстер газет», например, опубликовала большую (она шла в трех номерах) статью о том, в каких мрачных, закопченных домах живут шахтеры Южного Уэльса сейчас и какими веселыми, полными зелени и солнечного света станут шахтерские поселки после войны.

В этих обещаниях была демагогия, но была также и осознанная необходимость пойти на реальные уступки рабочим, чтобы «внезапный шторм не уничтожил старый порядок вещей».

Политические деятели, публицисты убеждали рядового буржуа раскошелиться. Они писали, что чрезмерное удлинение рабочего дня снижает производительность труда, что условия работы на фабриках должны быть улучшены не только в интересах рабочих, но и в интересах промышленников. Некоторые из них, точно предвосхищая аргументы «века потребления», подчеркивали, что, чем больше рабочий зарабатывает, тем больше он тратит.

Доводы и соображения экономического порядка перемежались политическими, и «Ивнинг стандарт», например, доказывала желательность предоставить рабочим акции предприятия, на котором они работают. «От этого, – утверждала газета, – стабильность нашей системы только возрастет».

«Стейтист» также готов был видеть наилучший выход из положения в том, чтобы сделать рабочего акционером предприятия и тем ввести его «в чарующий круг капиталистов». «В этом не будет ничего революционного, – поясняла редакция журнала. – Дать возможность какому-то количеству рабочих, у которых хороший характер… стать держателями акций – это лучший вид консерватизма»^{139}.

Голоса самих промышленников звучали в этом политико-публицистическом хоре сравнительно редко. Все же мы знаем, что в уставе Федерации британской промышленности, в которую входили многие английские монополисты, признавалась необходимость наладить связь «между работодателями и рабочими, чтобы установить между ними дружественные отношения… и предупреждать стачки». А лорд Ливверхольм выступил с заявлением о том, что экономически целесообразно установить для рабочих после войны 6-часовой рабочий день. Это произвело сенсацию, поскольку почтенный лорд был одним из крупнейших английских заводчиков и именно как таковой получил свое звание пэра. С его легкой руки вопрос о 6-часовом рабочем дне обсуждался в газетах и тред-юнионистских кругах и попал даже, отвлекая рабочих от более реальных задач, в программу некоторых рабочих организаций.

Либералам одного только улучшения материального положения рабочих казалось, однако, в создавшейся обстановке недостаточно. Уже с мая – июня 1917 г. либеральная пресса писала о новых, возникших под влиянием русской революции стремлениях рабочих.

«В старое время разногласия с рабочими сводились к вопросу о заработной плате, продолжительности рабочего дня и улучшении условий труда. Это была проблема «хлеба с маслом»». Сейчас рабочее движение вышло за рамки этой проблемы. «Они (рабочие. – К. К.) хотят теперь быть хозяевами своей судьбы, получить свою долю в управлении производством», – утверждала 27 июня «Манчестер гардиан».

«В рабочем классе сейчас зреет новый дух, вызванный частично революцией, которую внесла в жизнь рабочих война, частично – влиянием революции в России, – читаем мы в «Нейшн». – До войны рабочие считали себя частью промышленной системы… Жестокая школа окопов научила солдат желать большего. Русская революция распространила это желание в тылу»^{140}.

Мемуары и письма той поры подобные высказывания газет подтверждают. «В этой лихорадочной атмосфере (т. е. в атмосфере, созданной рабочими выступлениями и известием о революции в России. – К. К.), – вспоминает современник, – у тысяч наемных рабочих появился новый взгляд на вещи… Они мечтали о новой обстановке, может быть о новом режиме на предприятиях. Им мерещилось новое устройство общества. Рабочий контроль должен был стать его главной целью и результатом»^{141}.

Требование рабочего контроля действительно выдвигалось в то время под воздействием событий в России некоторыми рабочими организациями, в частности шопстюардами. Испуганными буржуа оно воспринималось как угроза немедленного уничтожения всего класса капиталистов.

«Со времени русской революции, – читаем мы в письме другого современника, – наш честный запутавшийся рабочий склонен думать… что эта революция все изменила, что рабочий класс теперь на вершине и что дело идет к тому, что богачей больше не будет»^{142}. А уже знакомый нам Дж. Клайне, выступая перед студентами Оксфорда, говорил, что рабочие ныне вовсе не так послушны, как 20 лет назад. У них появилась «склонность к самоутверждению» и к тому, чтобы «смотреть своему нанимателю в лицо» более открыто, чем раньше^{143}.

Ответом на новые требования рабочих должно было стать, по мнению многих либералов, предоставление им не только большей доли в прибылях, но и больших прав в управлении производством.

Речь шла о том, чтобы дать рабочим возможность «более непосредственно контролировать условия их работы», выдвигать их на административно-технические посты на предприятиях и т. п.

«Чем шире рабочие будут привлечены к управлению производством, тем ближе они станут к точке зрения предпринимателей», – раскрывала 25 сентября расчеты сторонников «промышленной демократии» «Пел-Мел газет».

Конкретной формой сотрудничества труда и капитала, по мысли либералов, должны были стать объединенные комитеты рабочих и предпринимателей.

В начале июня тред-юнион строителей вступил в переговоры с федерацией нанимателей о создании Национального парламента строителей, который состоял бы наполовину из представителей предпринимателей и наполовину из рабочих. Рассматривать этот парламент должен был меры для предупреждения безработицы, вопросы о введении технических усовершенствований, лучшем использовании опыта и знаний рабочих. «Главное даже не то, что они (члены парламента. – К. К.) будут делать, а тот принцип, который лежит в основе всего плана. Это – возможность дружеского и длительного общения рабочих и их руководителей», – писала 19 июня, приветствуя Парламент строителей, «Вестминстер газет».

Еще до этого, весной 1917 г., возглавленный либералом Уитли парламентский подкомитет по вопросам послевоенных отношений между рабочими и нанимателями принял решение о желательности создать (после войны, а еще лучше – во время нее) объединенные комитеты рабочих и промышленников в каждой «организованной» отрасли промышленности (т. е. в таких ее отраслях, где рабочие объединены в тред-юнионы и где можно, следовательно, рассчитывать на то, что лидеры последних войдут в комитеты в качестве представителей рабочих). Предполагалось, что в каждой такой отрасли промышленности станут действовать объединенные комитеты трех степеней – фабричные, районные и национальный. Принудительного характера их постановления иметь не будут, главная их задача – предупреждать возможные разногласия между рабочими и фабрикантами. Комитеты Уитли (как их стали называть) займутся рассмотрением вопросов, связанных с улучшением производственного процесса, с техническим обучением рабочих и т. п. Разбирательство трудовых конфликтов в их задачу не войдет: ведь как-никак, а комитеты Уитли должны наполовину состоять из представителей рабочих!

Доклад «попал в точку». Комиссии по обследованию причин рабочих волнений внесли пожелание о создании объединенных комитетов в список своих рекомендаций правительству, а правительство разослало экземпляры доклада доброй сотне рабочих тред-юнионов и ассоциаций промышленников, прося их сообщить свое мнение.

Ответы пришли не сразу. И все время, пока судьба предложения Уитли оставалась неясной, не прекращалось его обсуждение в печати.

Даже «Морнинг пост», рьяно призывавшая к «твердой власти», но отнюдь не чуждая социальной демагогии, одобрила идею объединенных комитетов. Что же касается либеральной прессы, то она и вовсе заговорила о «промышленном самоуправлении», «новой эре в промышленности», уверяла, что комитеты «возместят рабочим жертвы, которые те понесли в войну», и т. п.

За демагогической трескотней крылись, однако, плохо маскируемые опасения: удастся ли выиграть игру, бросив на стол эту карту? Станут ли объединенные комитеты желанной формой сотрудничества труда и капитала? Помогут ли они английской буржуазии без смертельных потерь пройти через бури и грозы периода реконструкции?

Большинство либералов верило или делало вид, что верит в подобный исход, а «Экономист» в редакционной передовой уверял даже, что комитеты Уитли спасут Англию от «промышленного хаоса»^{144}. Произойдет это, поясняла редакция журнала, не сразу. Первоначально наниматель и представители рабочих «будут рычать друг на друга и кусать друг друга, как сторожевые псы». Но со временем рабочие научатся понимать, что «наниматель – не обязательно расхититель их мозгов и мускулов».

Однако не все либеральные органы печати были настроены столь оптимистично. «Дейли ньюс», приветствуя предложение Уитли, осторожно замечала все же, что для подлинной гармонии между рабочими и их хозяевами, «нужно нечто большее, чем бумажная конституция»^{145}.

Некоторые либералы, понимая непримиримый характер разногласий между рабочими и хозяевами, пытались все же отыскать нечто, их объединяющее, способное сделать работу комитетов успешной. «В вопросах заработной платы и продолжительности рабочего дня интересы предпринимателей и рабочих будут расходиться всегда, но и те и другие равно заинтересованы в процветании своей отрасли промышленности, в рынках сбыта и сырья, во внедрении в промышленность достижений науки и в росте выпуска продукции», – писал в «Вестминстер газет» Э. Бенн. «Если труд и капитал представляют конфликтующие интересы, это еще не значит, что они не могут работать совместно, – уверял тот же автор в письме в «Нью-стейтсмен». – Если весь этот народ (т. е. представители рабочих и хозяев. – К. К.) соберется обсудить дела, в которых их интересы идентичны, то есть надежда, что другие вопросы, в которых их интересы расходятся, также будут обсуждаться с меньшей горячностью и с большей надеждой на успех»^{146}.

Ставка на личные контакты вообще играла немалую роль в расчетах либералов. Любопытна в этом отношении статья «Волнения в промышленности», опубликованная в октябрьской книжке «Фортнайтли ревю» за 1917 г. Автор статьи заявлял, что, имей он власть, потребовал бы, чтобы на каждой фабрике представители капитала и труда по меньшей мере раз в неделю завтракали вместе и после завтрака, за сигарой и стаканом доброго портвейна, обсуждали свои дела, а также обязательно читали Вебб^[7]. «Они сделали бы, таким образом, большой шаг на пути к партнерству и взаимной симпатии, от которых зависит будущность Англии». Проблема объединенных комитетов также решалась автором статьи очень просто. Рабочие и администрация предприятий, уверял он, найдут много тем, по которым можно немедленно прийти к соглашению. Все, что нужно, – это свести их вместе. Статья понравилась. Выдержки из нее перепечатали многие либеральные газеты.

Либералы торопили с организацией комитетов. «Если наниматели и рабочие будут мудры и благоразумны, они не станут ждать. Они встретятся без задержки», – писала 12 августа «Дейли ньюс». Члены правительства придерживались в общем такого же мнения, и 25 августа «Дейли ньюс» удовлетворенно сообщила, что Черчилль намерен создать еще до разрешения вопроса в принципе фабричные комитеты из предпринимателей и рабочих на всех предприятиях военной промышленности. Он рассчитывает уничтожить таким образом раздражение и недовольство рабочих, комментировала газета.

В конце октября 1917 г. Военный кабинет, суммировав ответы, полученные от заинтересованных организаций, принял предложение Уитли. В циркуляре, который министр труда направил вслед за этим ассоциациям предпринимателей и исполнительным органам тред-юнионов, говорилось, что объединенные комитеты будут признаны официальными консультативными органами правительства по всем вопросам, касающимся данной отрасли промышленности, и что правительство заинтересовано в их скорейшем создании.

Уже одно то, что за организацию объединенных комитетов ратовали буржуа, должно было побудить рабочих отнестись к ним с подозрением. «Колл» имела более чем достаточно оснований не поверить, что в этих комитетах «капиталистический волк» оставит свои хищнические замашки»^{147}.

Ряд рабочих организаций, в том числе многие комитеты шопстюардов, высказались против комитетов Уитли.

Однако комитеты Уитли могли стать орудием одурманивания масс, если бы представители рабочих слепо шли в них за либеральными буржуа, но могли стать и плацдармом борьбы рабочих за подлинную промышленную демократию, проводи в них рабочие свою, классовую, политику. «Бумажная конституция», рекомендованная Уитли, могла повлечь за собой при должном поведении членов рабочих комитетов необходимость новых уступок со стороны буржуа. Оружие было обоюдоострым, и отнюдь не случайно поэтому Федерация британской промышленности (одно из крупнейших в стране объединений предпринимателей) считала, что объединенные комитеты на предприятиях (т. е. там, где на них будет сильнее сказываться влияние рабочих) могут стать «опасными» и должны быть разрешены лишь в порядке эксперимента^{148}.

В конце 1917– в 1918 г., а также в первые послевоенные годы в Англии появилось 73 объединенных комитета. Ллойд Джордж писал: они «оказали нам (т. е. правящим классам Англии. – К. К.) ценнейшие услуги» в период реконструкции. Но так как оружие было обоюдоострым, то, по словам того же Ллойд Джорджа, «в некоторых отраслях промышленности… эта система благоприятных результатов не дала»^{149}.

* * *

Февральская революция в России, произведя глубочайшее впечатление на народные массы Англии и способствуя обострению классовых противоречий в стране, вызвала взлет активности английских либералов, всячески стремившихся это впечатление нейтрализовать, противоречия сгладить. Широко разрекламированный план либеральных реформ не был в 1917 г. осуществлен. Но после майской стачки машиностроителей либералы потребовали от правительства отказа от метода принуждения и перехода к политике «предупреждения стачек». Ллойд Джордж, смущенный гневной реакцией рабочих на арест руководителей забастовки, с этим требованием либералов в основном согласился.

Руководимое им правительство не отказалось полностью от метода принуждения и продолжало при случае объявлять стачки незаконными, однако после мая 1917 г. оно уже не делало более попыток реализовать свои угрозы и политика английского правительства в целом дала крен в сторону либерализма.

Был ликвидирован ряд причин рабочего недовольства, в частности увеличены пенсии семьям военнослужащих, устранены неполадки в начислении сдельной оплаты, весьма рабочих раздражавшие. Рабочие военной промышленности получили право свободно переходить с одного предприятия на другое. Правительство отказалось, во всяком случае на время, от намерения узаконить «разводнение» на предприятиях гражданской промышленности.

Эти меры вовсе не носили иллюзорного характера. Они были проведены, хотя неполадки в системе сдельной оплаты были выгодны капиталистам, а «свидетельства о проживании» и «разводнение» представлялись важными для бесперебойной работы военной промышленности и для «высвобождения» рабочих для фронта.

Либеральные мероприятия английского правительства произвели благоприятное впечатление на рабочих. С июня и по ноябрь 1917 г. в Англии не произошло более крупных выступлений пролетариата (таких, как стачка машиностроителей), хотя они подчас и назревали. Предупреждать их английской правящей верхушке удавалось в значительной мере благодаря указанным выше либерального типа уступкам, а также благодаря помощи лидеров тред-юнионов.

Одновременно с непосредственным «сдерживанием» рабочих в английской буржуазной прессе и в парламенте шел спор о методах управления в период войны и в период мира. Часть либералов «поднимала на щит» требование возврата к «свободному труду» довоенных лет. Они звали к отмене запрета стачек и доказывали бесполезность и опасность принуждения. Опасаясь, что после войны их обычные приемы управления могут оказаться неэффективными, либералы возлагали особые надежды на достижение «сотрудничества труда и капитала» и призывали промышленников этого сотрудничества достичь, привлекая рабочих, конечно в весьма ограниченных масштабах, к управлению производством.

И в это же время (в конце лета – осенью 1917 г.) наиболее реакционные группы английского общества организовали, рассчитывая таким путем укрепить власть эксплуататорских классов, разгром движения английских Советов рабочих и солдатских депутатов (одинаково и консерваторам и либералам ненавистного). В наиболее реакционных органах прессы множились выпады против буржуазно-демократического и парламентского методов управления.

Неоднократно в 1917 г. возникали и объявляли о своем намерении работать «в соответствии с новыми принципами и на новых началах» и, конечно же, проявлять «большее понимание точки зрения рабочего класса» новые политические партии. Не имея ни сильных покровителей, ни достаточных средств, ни четкой программы, они исчезали, как мыльные пузыри, чуть ли не назавтра после своего возникновения.

Глава 2

ФРАНЦИЯ

Осенью 1914 г. немецкие войска оккупировали 10 богатейших департаментов Франции и шли к Парижу. После битвы на Марне французы остановили их наступление, но отвоевать занятые врагом департаменты не смогли. В 1917 г. немцы, как и осенью 1914 г., находились в 80 км от столицы. Линия фронта в течение всех лет войны пересекала территорию Франции.

В этих условиях война требовала от Франции максимальной мобилизации всех сил и ресурсов, она уносила у нее больше, чем у других стран, человеческих жизней. 20 % всего населения (в деревнях – более 60 % всех взрослых мужчин) было в годы войны мобилизовано. Более миллиона французских солдат к весне 1917 г. погибло и пропало без вести.

Франция, как писал Ллойд Джордж, «истекала кровью». Она еще «держалась на ногах… но временами уже покачивалась»^{150}.

Экономика страны пришла в упадок. Оккупированные немцами северные департаменты были богатейшими во Франции. В канун войны они давали 60 % всего французского чугуна и стали, почти половину угля, 20 % пшеницы, более половины сахарной свеклы. В первые два года войны потеря продукции этих департаментов еще как-то компенсировалась усиленным экспортом из Англии и Америки. Работа гражданской промышленности сокращалась, но военные предприятия создавались заново (или расширялись по заказу правительства, а нередко и на его средства) в Южной и Юго-Восточной Франции, в частности в бассейне Луары, в Сент-Этьене. Рабочих туда свозили из окрестных городов и деревень. Они жили в отрыве от семей, в переполненных фабричных казармах, бараках, питались всухомятку. С затяжкой войны они все более открыто выражали свое недовольство.

Со второй половины 1916 г. в странах Антанты остро стала сказываться нехватка морского транспорта, а с началом 1917 г., с объявлением Германией «тотальной» подводной войны, ввоз заморских товаров во Францию и вовсе затруднился. Промышленность, даже военная, все более страдала от нехватки топлива и некоторых видов сырья.

Недостаток рабочих ощущался даже острее, чем недостаток угля и металла. Он лимитировал, в частности, рост авиапромышленности, в которой было чрезвычайно заинтересовано военное командование^{151}. От нехватки рабочей силы задыхалось сельское хозяйство, которое правительство тщетно пыталось спасти, посылая на сельскохозяйственные работы школьников, заставляя солдат обрабатывать заброшенные земли.

Свою внутреннюю политику французское правительство с первых дней войны проводило под лозунгом «священного единения». Это не помешало ему в тревожные дни августа 1914 г. издать закон, объявлявший всю страну на осадном положении. Железные дороги, почта, телеграф, полиция контролировались военным командованием. Военные власти получили право обыскивать дома частных лиц, изымать оружие, запрещать собрания. Был распущен без указания срока созыва парламент, введена жесточайшая цензура печати.

От газет требовалось «публиковать все, что может разжечь национальное чувство в стране», и умалчивать обо всем, что может страну «встревожить и взволновать»^{152}.

Правительство покорно выполняло указания военного командования, и во Франции– не только в департаментах, объявленных военной зоной, но и в глубоком тылу – установилась фактически диктатура военных.

Рабочее законодательство, завоеванное пролетариатом десятилетиями упорной борьбы, считалось если не юридически, то фактически аннулированным войной, и предприниматели пользовались этим, чтобы снижать жалованье рабочим. «Нет больше прав у рабочих, нет законов о заработной плате, есть только война», – заявил военный министр А. Мильеран делегации металлистов, выразившей протест против невыносимо тяжелых условий труда^{153}.

Когда война приняла позиционный характер и военная угроза, нависшая над Францией, несколько ослабела, страна начала постепенно возвращаться к конституционному образу управления, но медленно, наталкиваясь на сопротивление реакционных сил – так что остатки «исключительного режима» первых месяцев войны даже на последнем ее этапе во Франции сохранялись.

Парламент с 1915 г. собирался регулярно, но военные власти сдавали свои позиции в управлении страной весьма неохотно. Правда, осенью 1915 г. они кое-как примирились с тем, что «штатское» министерство внутренних дел взяло охрану общественного порядка в стране в свои руки, но закон об осадном положении и в 1917 г. отменен не был. И хотя наиболее суровые его статьи не проводились в жизнь, но возможность того, что они будут в жизнь проведены, как дамоклов меч висела над народными массами Франции.