Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Орландо принадлежал к интервентистам, но его внутренняя политика была по своим методам либеральной, джолиттианской политикой. Это навлекло на него нападки интервентистов и сделало его «своим человеком» для джолиттианцев. Кроме того, последние рассчитывали (и, возможно, не без оснований), что Орландо не станет «упорствовать» и a priori отказываться от мирных переговоров, буде представится возможность. Неудивительно, что во время выступления Орландо на секретном заседании либеральное большинство палаты то и дело прерывало оратора бурными аплодисментами, а когда он кончил говорить, его кинулись обнимать и целовать наиболее старые и авторитетные члены парламента. У кресла Орландо выстроилась длинная очередь депутатов, пожелавших его поздравить и пожать ему руку. Успех был многозначителен, и об Орландо сразу заговорили как о будущем председателе Совета министров. Джолиттианцы торжествовали. Среди интервентистов царила неуверенность.

Газеты, близкие к правительству и поддерживавшие его, еще более эту неуверенность усиливали, всячески подчеркивая, что отставка кабинета Бозелли была бы «прыжком в неизвестность»^{320}.

В конце июня в Монтечиторио начались собрания парламентских фракций и групп, призванные выяснить их позицию в момент голосования временного бюджета, которое играло роль голосования вотума доверия правительству. Собрания проходили весьма бурно. Определение позиции откладывалось их участниками со дня на день.

«Мы спорим каждый день об одних и тех же вопросах и каждый день произносим речи, которые похожи одна на другую и не дают ничего нового по сравнению с тем, что мы уже знаем, – говорил корреспонденту «Джорнале д’Италиа» один из участников такого совещания. – Истина в том, что мы дезориентированы и никто из нас не знает, что надо делать»^{321}.

31 июня палата большинством голосов вотировала доверие кабинету Бозелли. Спор между сторонниками и противниками политики «национального единения» этим решен, однако, не был. Положение правительства оставалось шатким.

«Кризис миновал и кризис назревает… Вчерашнее голосование – это лишь вдыхание больным кислорода. Оно должно дать время для выбора наследников», – занес 1 июля в свой дневник хорошо осведомленный современник^{322}.

Попытки экстремистов свалить кабинет Бозелли были у всех на виду. Их деятельность, скрытая от глаз широкой публики, была связана с личностью генерала Л. Кадорны, главнокомандующего итальянскими войсками.

Более чем посредственный военачальник, так и не сумевший за годы войны одержать ни одной стратегически важной победы, Кадорна был ярым сторонником «политики кулака». В итальянской армии он установил исключительно, даже и по военным временам, жесткий режим и превратил ее, по определению одного из депутатов итальянского парламента, в подлинное «царство террора».

Солдат жесточайшим образом карали за самые незначительные проступки. Участников солдатских бунтов (а бунты эти вспыхивали в итальянской армии начиная с 1915 г.) расстреливали по приговору суда и без него, часто по жребию, иногда децимируя «бунтующие» части. Кадорна узаконил эти варварские казни.

Офицеры, писал он в 1916 г. в циркуляре командования, «могут и должны» расстреливать защитников коллективных преступлений, выбирая их по жребию из числа тех, кто вызывает наибольшие нарекания. «От этой обязанности не может уклониться никто…»^{323}

И все-таки установить в армии железную дисциплину Кадорне не удалось. А весной 1917 г. вести из России «произвели на простые души солдат «губительное», – как находил командующий одной из итальянских армий, герцог Аоста, – воздействие. Они породили у солдат иллюзию (?!! – К. К.), что воля масс может взять верх над волей командования»^{324}. Кривая солдатских выступлений резко пошла вверх. Кадорна, по свидетельству его адъютанта, был этим «взбешен»^{325}.

Виня во всем идущую из тыла антивоенную пропаганду, он писал в июне 1917 г. Бозелли, что репрессии, проводимые в военной зоне, теряют свою эффективность, если им не соответствуют аналогичные действия, с «энергией и твердостью проводимые на всей территории государства». Он протестовал против «терпимости», с какой в Италии дают безнаказанно распространяться «наиболее извращенным теориям внутренних врагов (т. е. социалистов. – К. К.)», и требовал от правительства репрессий, применяемых «без ограничений со всей силой и энергией»^{326}.

На заседании Совета министров, на котором обсуждались эти требования Кадорны, Орландо указал главкому, что было бы «опасным упрощенчеством» объяснять такое сложное явление, как настроение армии, одним только влиянием антивоенной пропаганды^{327}. Он упорно уклонялся от проведения в жизнь мер, которых требовал Кадорна (в частности, от роспуска ИСП), и отношения между ним и верховным командованием становились все более напряженными.

И этот генерал, стремившийся установить во всей Италии такой же жестокий режим, какой он ввел в армии, стал признанным вождем и кумиром итальянских интервентистов. Они его называли гениальным и «более великим, чем Наполеон», устраивали овации при одном только упоминании его имени, посылали ему восторженные приветствия и телеграммы.

Кадорна, которому занимаемое им официальное положение не позволяло открыто вмешиваться в политическую жизнь страны, пользовался этими телеграммами как средством воздействия на настроение тыла. Отвечая своим поклонникам, он внушал, что «слабость» является изменой не только на передовой, звал к борьбе «против внешних и внутренних врагов» и т. д.

Интервентистские газеты и в первую очередь муссолиниевская «Пополо д’Италиа», печатали откровения Кадорны огромными буквами на всей первой полосе номера, призывали своих единомышленников сделать их известными в каждом городе, каждой коммуне, распространить по всей стране.

Взаимными приветствиями дело, однако, не ограничилось. В июне 1917 г. Муссолини и его ближайшие соратники Пиролини и О. Динале отправились в ставку для переговоров с Кадорной. Речь шла ни более ни менее, как об организации подлинного государственного переворота с участием войск. Переворот предполагалось провести «без заботы о соблюдении конституционных норм» и результатом его должна была явиться смена правительства^{328}.

Переговоры об этом велись не одну неделю, и Муссолини и К⁰ ездили в ставку не один раз. Все это время на интервентистских собраниях раздавались угрозы «обратиться к народу, к улице», выступить против внутренней политики Орландо «во главе всех, кто умеет действовать», и т. п.

Кончилось все это ничем. Кадорна, первоначально согласившийся участвовать в путче, в июне 1917 г., исходя из личных соображений, от этого отказался. Восхваление Кадорны интервентистами, равно как попытки экстремистов передать власть в стране военным, однако, не прекратилось. Эти попытки предпринимались, очевидно, вплоть до разгрома итальянских войск у Капоретто в конце октября 1917 г. Во всяком случае, в декабре того года (т. е. уже после смещения Кадорны) один депутат рассказывал на секретном заседании палаты о «планах поставить во главе правительства генерала, отличного, но подчиненного Кадорне.

Трагедия Италии (т. е. разгром итальянских войск у Капоретто. – К. К.) положила конец ведущим к смуте планам»^{329}.

Явилось ли это результатом воинственных призывов экстремистской прессы, или какие-то сведения о закулисных интригах экстремистов просочились в итальянские политические круги, но многие в Италии серьезно опасались в 1917 г. установления военной диктатуры, а депутат Де Феличе Джиуфрида назвал даже позднее «подлинным чудом»^{330} то, что Кадорна не стал диктатором Италии.

Он ошибался. Италия 1917 г. не стала еще Италией 20-х годов XX в., и подавляющее большинство итальянских буржуа и политических деятелей еще были в 1917 г. за сохранение парламентской формы правления. И даже среди многих более умеренных сторонников «сильной власти» интриги Муссолини и его друзей встречали осуждение и отпор.

«Эти люди не отдают себе отчета в реальном положении вещей. Они не понимают, что, если не действовать с осторожностью, можно вызвать катастрофу. Если эти одержимые войной выйдут на улицу… в Италии может произойти то же, что произошло в России», – говорил в частной беседе лидер социал-реформистов Биссолати^{331}.

Против тех, кто мечтал «об абсурдных государственных переворотах», выступила интервентистская «Коррьере делла сера». Приватные советы «сохранять спокойствие» дабы не вызвать антивоенного взрыва в стране^{332}, давал экстремистам и А. Саландра^[29] – политический деятель, имя которого неразрывно связано с вступлением Италии в войну (а многие связывали его имя также и с организацией «майских дней» 1915 г.).

Не склонялась в то время к диктатуре и основная масса итальянских промышленников и монополистов. Показательна в этом отношении программа, принятая в июне 1917 г. Ассоциацией итальянских акционерных обществ – одним из ведущих объединений итальянских промышленников, в руководящие органы которого входили многие «киты» итальянской индустрии.

В программе было много дешевой демагогии, вроде призыва «отбросить предрассудки о роковом противоречии интересов нашего класса (буржуазии. – К. К.) и трудящихся классов», и был призыв объяснить рабочим, что «интересы этих двух классов идентичны». В ней утверждалось (и это уже не являлось одной только демагогией), что итальянские промышленники заинтересованы в проведении в жизнь социальных реформ, улучшающих жизнь рабочего, и должны «стать во главе движения за реформы, основанного на сотрудничестве классов». «Так шаг за шагом, – говорилось в программе, – мы будем уменьшать расстояние – моральное, умственное, психологическое – между двумя классами»^{333}.

При всем демагогическом характере документа, который в значительной степени инспирировали националисты, программа эта все же свидетельствовала о том, что члены Ассоциации в 1917 г. еще хотели строить свои отношения с рабочими на основе привычного метода больших обещаний и мелких уступок, а не открытого применения силы.

После Туринского восстания (о нем ниже) реакционные настроения среди промышленников усилились, в их среде начали раздаваться требования сохранить установленный на милитаризованных предприятиях режим и на какое-то время после войны. Идея эта не получила, однако, поддержки большинства. Как писала 9 сентября 1917 г. «Оссерваторе романо», «не только рабочие отнесутся после войны к подобному режиму без всякой симпатии», но и «общественное мнение затруднит поддержание такой дисциплины».

Уже в октябре 1917 г. джолиттианская «Стампа» четко сформулировала позицию либеральной буржуазии в вопросе о взаимоотношениях промышленников и рабочих.

Для хорошей работы предприятия, утверждала редакционная передовая этой газеты, необходимо, чтобы «промышленник признал права рабочего, а рабочий – права промышленника». Опыт показывает, что, чем более образован и лучше оплачивается рабочий, тем устойчивей социальный мир на предприятиях. «Промышленный прогресс требует как своей предпосылки политической свободы, специального образования, уважения к достоинству капитала и труда»^{334}.

Столкновение двух различных взглядов на методы управления массами особенно резко проявилось в Турине. С затяжкой войны в этом городе скоплялось все больше «горючего материала», и префект Турина – Вердинуа еще осенью 1916 г. безуспешно ставил перед Орландо вопрос о роспуске туринской секции ИСП (в которой было много левых, по-боевому настроенных социалистов) и городской палаты труда. В марте 1917 г., после попытки туринских рабочих «сделать, как в России», тот же префект и столь же безуспешно обратился к Орландо с просьбой объявить город на осадном положении.

Летом 1917 г. обстановка в Турине становилась все тревожней. И префект вновь и вновь призывал Орландо ввести в городе осадное положение.

Но Орландо боялся репрессиями «спровоцировать массы». Он рассчитывал в случае, если положение еще больше обострится, на помощь правых социалистов.

22 августа, после того как в городе в течение почти трех недель остро не хватало хлеба, вконец перепуганный префект сообщил Орландо, что в Турине объявлена всеобщая стачка и вот-вот начнется вооруженная борьба. Орландо немедленно распорядился поддерживать связь с правыми социалистами и профсоюзными лидерами Турина. Но к этому моменту секретарь туринской палаты труда уже был арестован (превентивная мера), Народный дом Турина уже заняли войска, в рабочих предместьях уже строились первые баррикады, раздавались первые выстрелы, слышались возгласы «Долой войну!». И хотя хлеб в булочных теперь был (его спешно испекли из муки, отпущенной городу по просьбе Орландо военным командованием), антивоенное восстание туринского пролетариата началось.

Вспыхнув стихийно, оно захватило все слои туринского пролетариата – от задыхающихся под гнетом каторжной военной дисциплины кадровых рабочих больших милитаризованных предприятий до женщин и подростков, впервые втянутых в производственную жизнь войной.

Полиция и карабинеры не смогли одолеть повстанцев, и 23 августа утром Вердинуа, действуя в обход Орландо, отправился к командующему Туринским военным округом с просьбой взять «восстановление порядка» в городе в свои руки. Прошел какой-нибудь час, и войска двинулись против рабочих.

Повстанцы не сдавались. Они опоясали рабочие предместья сплошным кольцом баррикад, захватили воинские склады, перерезали телеграфные провода. На головы солдат падала сброшенная с крыш черепица, лился крутой кипяток. Броневики, направленные против повстанцев, попадали в вырытые рабочими волчьи ямы. Имея лишь ружья и гранаты, рабочие стойко выдерживали натиск до зубов вооруженного врага. Но военные власти действовали «по-военному». Они спешно ввели в восставший город дополнительные воинские части. В повстанцев стреляли из пулеметов. Против них двинули пехоту, кавалерию, танки.

26 августа в Турине бросили за решетку руководителей социалистической секции города, руководителей ее левой фракции, многих лидеров местного профсоюзного движения. Количество арестованных рабочих уже 25 августа превысило тысячу человек.

На пятый день борьбы восстание было, как писал английский посол в Риме, подавлено «сильной рукой»^{335}.

Однако либеральные приемы Орландо окончательно отброшены не были. Его дипломатия сыграла немалую роль в локализации восстания. Боясь, что оно перекинется на другие промышленные центры, власти окружили мятежный город глухой стеной молчания. В дни боев прекратилось почтовое и телеграфное сообщение с Турином. Военная цензура не пропускала в печать и намека на происходившие там события. Но полностью засекретить восстание было невозможно, и Орландо вновь обратился за помощью к правым социалистам.

Едва только в Турине начались бои, как ближайший помощник министра К. Коррадини телеграфировал префекту Милана о необходимости спешно связаться с Турати и Тревесом: пусть они прямо или косвенно вмешаются в ход событий. «Настаивайте, как только сможете, чтобы они помогли нам избежать всеобщей стачки (солидарности с туринским пролетариатом. – К. К.)», – вновь телеграфировал Коррадини префекту Милана день спустя^{336}.

Всеобщей стачки в Милане не произошло, хотя миланских рабочих, как показал позднее на «Туринском процессе» секретарь миланской федерации труда Коломбино, и «потрясли» события в Турине. Их убедили, однако, что надо «оставаться спокойными», так как эти события «не имеют политического значения»^{337}. А ведь Милан был вторым (после Турина) промышленным центром страны, и от позиции, занятой миланским пролетариатом, зависело многое!

IV

В дни, когда в Турине шли бои, в правящих кругах царила тревога, на бирже падал курс ценных бумаг. Когда восстание было подавлено, в Риме поняли, что общенационального пожара на сей раз удалось избежать. Но злоба, вызванная у итальянских буржуа тем, что «эти канальи» осмелились взяться за оружие, страх буржуа перед тем, что в Турине и после подавления восстания «огонь таится под пеплом», не проходили долго. В течение почти всей осени 1917 г. вопрос о том, как сделать, чтобы туринские события больше не повторились, приковывал к себе пристальное внимание политических кругов страны.

Лишь в конце октября впечатление от восстания в Турине было вытеснено еще более тяжелым для правящих классов событием – разгромом итальянских войск у Капоретто.

Как сделать, чтобы туринские события больше не повторились, если женам рабочих приходится выстаивать по 10 часов в очереди ради куска черного хлеба^[30], а народные волнения все чаще вспыхивают в различных концах страны? Итальянские буржуа с перепугу нередко видели в этих вспышках «второй Турин». «К несчастью, туринские события повторились и в других местностях… Бесполезно затыкать уши, закрывать глаза… это истина. Подобные случаи произошли и в моем избирательном округе», – говорил на заседании палаты джолиттианец Д. Нуволони^{338}.

Нападки сторонников «решительных мер» на внутреннюю политику Орландо становились все яростнее, споры о методах внутренней политики на заседаниях Совета министров, в буржуазной прессе, во всевозможных буржуазных обществах и клубах разгорелись с новой силой.

Экстремисты обвиняли Орландо в том, что «политика полумер» привела к туринским событиям^{339}. Они заявляли, Что эти события показали, «как распространен в Италии дух возмущения», и требовали создания правительства, которое сумело бы любой ценой этот мятежный дух подавить. Они настаивали на коренном пересмотре всех «критериев и методов» внутренней политики и на жестоких репрессиях по отношению к противникам войны. Они призывали своих соотечественников «не забывать об ужасном примере России»^{340} и, цитируя угрозы Керенского по адресу большевиков, предлагали Орландо «поучиться у Керенского, как надо управлять страной»^{341}. А возможные обвинения в реакционности отводили от себя на том основании, что «никто, по крайней мере на Западе, не называл реакционером Керенского и других русских социалистов, когда они утопили в крови июльское выступление ленинистов»^{342}.

В борьбу экстремистов за «смену методов и людей» скоро включились и более умеренные группы интервентистов.

Туринское восстание побудило многих из тех, кто ранее поддерживал Орландо, примкнуть к экстремистам. И вот уже «Джорнале д’Италиа» пишет 8 сентября об «ошибочном методе» министра внутренних дел, а «Трибуна» утверждает в тот же день, что «метод, который был удовлетворителен до вчерашнего дня, теряет право на существование в изменившихся условиях»^{343}.

Критики Орландо обвиняли его в том, что он, делая ставку на содействие правых социалистов, не учел перемен, происшедших под влиянием русской революции в Итальянской социалистической партии.

Действительно, в позиции ИСП в 1917 г. многое изменилось. После вступления Италии в войну на стороне Антанты официальный лозунг партии звучал так: «Не поддерживать войну и не саботировать ее». Отказ от «саботажа войны» не означал отказа от антивоенной пропаганды, и итальянские социалисты немало сделали, чтобы объяснить массам империалистический характер войны. А с осени 1915 г., когда ИСП присоединилась к решениям Циммервальдской конференции, официальным кредо партии стал циммервальдский призыв к «нажиму» на «свое» (буржуазное) правительство с целью заставить его заключить мир.

В партии, однако, не было единства. Ее правое крыло занимало, как мы уже говорили, скрыто, а подчас и открыто оборонческие позиции. Боясь, что антивоенные выступления масс ухудшат военное положение Италии, лидеры правых социалистов всячески помогали Орландо эти выступления сдерживать.

Но за годы войны и особенно после марта 1917 г. влияние правых в партии значительно упало, а все больший удельный вес и значение приобретало ее левое крыло, страстно стремившееся не только разоблачать империалистический характер войны, но и «что-то делать» в борьбе за мир.

Еще далекие от того, чтобы понять и принять ленинскую концепцию борьбы с империалистической войной, итальянские левые социалисты неизменно подчеркивали свое глубокое уважение и любовь к В. И. Ленину, который уже весной и летом 1917 г. стал для них (как и для итальянского народа в целом) символом активной, революционной борьбы за мир. В дни пребывания в Италии делегации возглавленного меньшевиками и эсерами Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов это проявилось особенно ярко.

Делегация приехала в Италию (она побывала до того в Англии и Франции), чтобы договориться с итальянскими социалистами об их участии в намечавшейся меньшевиками и эсерами Стокгольмской конференции социалистов стран Антанты и Германии.

Делегация эта (как одно время и сама Стокгольмская конференция) пользовалась покровительством Временного правительства, и именно этим объясняется тот факт, что итальянские власти, хотя и не сразу и неохотно, все же не только дали делегатам визы на въезд, но и разрешили Итальянской социалистической партии организовать поездку делегатов по стране и даже уличные митинги и демонстрации в их честь. И вот тут-то и произошло неожиданное.

В составе делегации не было большевиков. В нее входили меньшевики, бундовец, эсер. Но итальянские рабочие (и многие левые социалисты в том числе) плохо разбирались летом 1917 г. в борьбе партий в далекой России. Они увидели в делегатах «посланцев русских Советов», «делегатов мира» и встретили их восторженными возгласами «Evviva Lenin!». В течение нескольких дней эти возгласы гремели на улицах итальянских городов, которые посещала делегация.

«Мы проехали весь полуостров от Рима до Бардонек-кио, – писал позднее Серрати, сопровождавший делегатов в их поездке по Центральной и Северной Италии, – под несмолкающие крики: «Да здравствует Ленин! Долой войну!» Единый цвет этих бушующих дней был красный цвет.

Рим, Флоренция, Болонья, Равенна, Милан, Новара, Турин встретили представителей русских Советов как посланцев мира»^{344}. Уже после отъезда делегатов, сопровождавшегося на пограничной станции все тем же ненавистным для них возгласом «Да здравствует Ленин!», Серрати попытался выяснить, почему Ленин так популярен в Италии. И пришел к выводу: «Благодаря клевете его противников»^{345}. Аналогично разрешил этот вопрос много лет спустя член Центрального Комитета Итальянской компартии, в 1917 г. молодой туринский рабочий-социалист М. Монтаньяна. «Вести из России, – вспоминал он, – приходили неясные, искаженные, противоречивые. Если верить газетам (речь идет о буржуазных газетах. – К. К.), весь русский народ хотел войны до победы, за исключением небольшой группы экстремистов, которые звались, кто его знает почему, «большевиками»… Почти все мы, социалисты (Монтаньяна имеет в виду рядовых социалистов Турина, большинство которых стояло тогда на левых позициях. – К. К.), и с нами громадное большинство рабочих были с Лениным, с большевиками. Мы не знали их доктрины и идеологии… но мы были с ними потому, что они выступали против продолжения войны и, возможно, еще потому, что на них нападали, их оскорбляли все сторонники войны, все буржуа Италии»^{346}.

В сентябре 1917 г. полиция перехватила подпольный циркуляр объединявшей итальянских левых социалистов «революционной фракции». Итальянская буржуазная пресса опубликовала его как «разоблачающий социалистов» документ. В циркуляре не было ленинского тезиса о превращении империалистической войны в гражданскую, а сама борьба пролетариев за мир мыслилась как их революционный нажим на буржуазное правительство, который и вынудит последнее заключить мир. Лишь после заключения мира, по мысли авторов циркуляра, должна начаться борьба пролетариата за власть. Но документ этот ярко отражал напряженное ожидание революционного взрыва, в котором жили в то время итальянские левые социалисты. Он утверждал, что партия не может отрицать и тем более порицать выступления масс, которые «являются, возможно, предвестниками событий не менее грандиозных, чем в России». В нем говорилось также о насилии как орудии, с помощью которого происходит историческое развитие, и утверждалось право пролетариата на установление всей диктатуры «в интересах не только одного класса, но всего человечества»^{347}.

Для интервентистов (и особенно для экстремистов) всего этого было достаточно, чтобы объявить итальянских левых социалистов – ленинцами, Итальянскую социалистическую партию – ленинской партией, а Туринское восстание – делом рук ленинистов. «Орландо думает, что имеет перед собой умеренный социализм, с которым можно спорить и договариваться, между тем как итальянский социализм идет к ленинизму»^{348}.

Газеты, менее склонные к преувеличению, говорили о том же в выражениях более осторожных. Орландо «должен был заметить, что за последнее время создалось положение иное, чем то, какого он надеялся добиться своим мягким и умиротворяющим методом. Под влиянием русских событий наши милые социалисты, предоставляя некоторым из своих парламентских лидеров свободу произносить фразы почти патриотические и культивировать контакты с правительством… стремятся взбунтовать массы против установленных порядков», – заявляла «Джорнале д’Италиа»^{349}.

Критикуя политику Орландо и кабинет Бозелли (за то, что он поддерживает ее), экстремисты открыто порывали с официально провозглашенным итальянской буржуазией лозунгом «национального единения». Они требовали проводить политику, которая не «гонялась бы за миражем национального единства», и создать правительство «единой партии – партии решительных сторонников войны». Это правительство они нередко называли Военным комитетом и противопоставляли не только правительству «национального единения», но и парламентскому правительству вообще. Входить в него должно было «несколько решительных людей», тесно связанных с военным командованием, и вовсе не обязательно членов парламента. «Нынче речь идет не о том, чтобы найти министра в коридорах Монтечиторио. Речь идет о том, чтобы найти человека, пусть и не члена парламента, который управлял бы по добрым законам войны», – писала 9 сентября «Идеа национале» о желательном для нее заместителе Орландо на посту министра внутренних дел.

Но умеренные интервентисты не решались открыто порвать с принципом «национального единения». Они опасались, что это обострит борьбу партий в парламенте и, главное, борьбу масс вне его. Поэтому они хотели, чтобы Военный комитет был создан внутри правительства «национального единения» и из его членов.

В защиту политики Орландо выступили нейтралисты: джолиттианцы и часть католиков. В годы войны, когда слово «нейтралист» стало в Италии бранным, а милитаристская и шовинистическая фразеология превратилась в обязательный атрибут каждого публичного выступления, буржуазные пацифисты предпочитали не высказывать своего мнения. Спор о критериях и методах внутренней политики был, однако, слишком важен, чтобы они могли долго оставаться в стороне от него.

Грубый натиск на народные массы (на который интервентисты возлагали большие надежды) представлялся им опасным, а Орландо – идущим в своей «примирительной» политике (на самом деле не такой уж мягкой) по правильному пути. «Орландо олицетворяет собой защиту политического равновесия и социальных реформ. Мы не знаем, кто, кроме него, мог бы поддержать социальный мир в Италии. За него – четыре пятых палаты и девять десятых страны», – читаем мы в нейтралистской «Мат-тино». Внутренняя политика Орландо – «это единственная политика, возможная в стране, привыкшей к свободе и терпимости… какой является Италия», – писала «Стампа». Газета требовала, чтобы Орландо «энергично отверг» претензии экстремистов, и называла внутреннюю политику, за которую ратовали экстремисты, «политикой безумия», способной привести нацию «к конвульсиям (т. е. к революции!! – К. К.)»^{350}.

«В связи с событиями в Турине, – заявляла «Стампа» 6 сентября 1917 г., – некоторые газеты объявили о крахе внутренней политики, которая проводилась до сих пор, и потребовали «натянуть удила»… Никто, мы думаем, не станет отрицать, что синьор Протопопов, последний царский министр внутренних дел, был человеком «сильной руки». Он расставил пулеметы на крышах домов, самые суровые приказы были отданы войскам и полиции. Порядок следовало поддержать любой ценой, и полиция стреляла с крыш и из окон по населению Петрограда. Каковы были в России последствия политики синьора Протопопова, известно всем».

Конечно, буржуазные нейтралисты отнюдь не считали нужным (как уверяли их противники – интервентисты) в бездействии глядеть на рост социалистических настроений в массах. Они только полагали, что «с проникновением ложных идей, – как писала «Стампа», – значительно легче бороться, дав им полную свободу проявляться при свете дня»^{351}.

Интервентистам, даже умеренным, подобный образ действий казался чересчур рискованным: «Утверждают, что надо оставить клапаны открытыми… и что лучше дать говорить. Но забывают, что инфекция накапливается и может распространиться»^{352}.

Споры о политике Орландо с логической неизбежностью перерастали в более широкую дискуссию о парламенте, политических свободах, демократии.

Резкая критика и отрицание демократии и парламентского управления не были новостью для Италии. С этих позиций еще до войны выступали в Италии националисты. В годы войны они утверждали, что «парламент… неизбежно слабеет и исчезает, когда на карту поставлены судьбы нации»^{353}. Националисты звали итальянцев очиститься от «демократической отравы» и «покончить с огромной иллюзией и огромным обманом, будто власть и суверенитет могут принадлежать низшим классам». «Власть принадлежит нации и осуществляется всегда сверху промышленной буржуазией», – писал лидер националистов Э. Коррадини^{354}.

Чтобы помочь итальянской буржуазии «покончить с демократическими иллюзиями», «Идеа национале» выступила в 1917 г. с серией статей, призванных «пробудить политическое сознание» буржуа и внушить им «правильное понимание их роли в жизни нации». Газета требовала восстановить «право творцов истории и цивилизации (т. е. буржуа! – К. К.)» и тщилась доказать, что промышленник – это «не эксплуататор, но вождь общества на его пути к прогрессу»^{355}.

Можно привести не один пример, показывающий, что идеи националистов находили в годы войны отклик в среде итальянских политических деятелей и интеллигенции. «Я хотел бы, чтобы итальянская буржуазия обрела силы воздать должное самой себе и произнести энергичные слова… «Подлинный трудящийся класс – это мы»», – писал известный итальянский историк Б. Кроче^{356}.

Автор статьи в «Коррьере делла сера», укрывшийся под псевдонимом Юниус, находил, что «правительство всегда выражает волю меньшинства, волю одного только политического класса, класса-избранника, который один только имеет силу и способность руководить страной»^{358}. «Либерализм, демократизм, конституционализм… – это всего лишь слова, звучащие фальшиво», – заявлял Муссолини. Он утверждал, что «парламент сковывает силы страны», и его полемика с противниками чрезмерного «завинчивания гаек» носила подчеркнуто антипарламентский характер. «Парламент стар. Мы отказываемся собираться под его знаменем», – заявлял он в августе 1917 г.^{358}