Текст книги "Западная Европа. 1917-й."

Автор книги: Кира Кирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Более умеренные группы интервентистов и тем более либералы-нейтралисты ратовали за парламент. В итальянской публицистике тех лет и в стенограммах заседаний итальянского парламента можно найти немало их высказываний о парламенте как о надежном защитнике прав граждан, общественных свобод и т. п. Наиболее четкий и ясный ответ на вопрос, зачем был нужен итальянским буржуа в 1917 г. парламент, мы находим, однако, в редакционной передовой полуофициозной «Джорнале д’Италиа» от 16 октября 1917 г. «Парламент, – гласила передовая, – есть и будет основой существующих институтов. Тот, кто захочет править без него, тот придет к режиму клубов и Советов. Россия учит».

Политика Орландо тем временем ощутимо изменилась. Министр не был не чувствителен к натиску интервентистов. Да он и сам считал, что после Туринского восстания следует внести «поправки» в правительственный курс. Выступая 13 сентября на заседании Совета министров, Орландо дал, как сообщала «Джорнале д’Италиа», «новые и важные заверения» о намечаемых им переменах во внутренней политике^{359}.

Через день-два после этого были объявлены военной зоной провинции Пьемонт, Лигурия и Алессандрия. Они отнюдь не граничили с фронтом, но первые две являлись крупнейшими центрами военной промышленности, а на территории третьей находился важнейший в Северной Италии железнодорожный узел. Еще через несколько дней участь северных провинций постигла и совсем уже далекие от фронта южные провинции – Мессину и Реджо-Калабрию, ставшие ареной народных волнений.

В провинциях, объявленных военной зоной, забота о сохранении «общественного порядка» перешла в руки военных властей; деятельность печати, рабочих организаций, клубов полностью зависела от военного командования. Малейшее нарушение его распоряжений каралось военными трибуналами по всей строгости военных законов.

В провинциях, не включенных в военную зону, с начала октября вступил в силу декрет, по которому каждый, совершивший или только намеревавшийся совершить поступок, который подействовал или только мог подействовать «угнетающе» на общественное настроение, подлежал суду и тюремному заключению на срок до 10 лет.

Поздней осенью 1917 г. атмосфера в стране становилась все более удушливой. Шли массовые обыски, аресты. Людей, как сообщал русский посол в Италии М. Н. Гире, бросали в тюрьму даже не за участие в антивоенной демонстрации, а просто за «неосмотрительно вырвавшееся проклятие войне»^{360}. Экстремисты, не довольствуясь этим, звали население к взаимной слежке и самосуду. «Все ли джентльмены в Италии? Не предает ли кто-нибудь? Каждый на своем пути, каждый в своем кругу» должен «предупреждать, парализовать, карать за все, что может быть вредно воюющей нации», – гласил манифест руководимых Муссолини интервентистских «фаши»^{361}.

«Национальный кабинет» Бозелли доживал последние дни. Правительство, которое, как отметил Гире, «не сумело ни предупредить, ни вовремя остановить»^{362} (т. е. подавить, не дав ему разгореться) рабочее восстание в крупнейшем промышленном центре страны, не могло рассчитывать на доверие парламента. Оно теряло поддержку джолиттианского большинства, и на него, не довольствуясь «коррективами» Орландо, яростно нападали интервентисты.

В течение полутора месяцев после Туринского восстания Бозелли удавалось избегать отставки своего кабинета благодаря тому, что палата в это время находилась в очередном отпуске, а он упорно пресекал все маневры интервентистов в пользу внепарламентского кризиса.

Но в середине октября палата собралась, и теперь уже всем стало ясно, что падение кабинета Бозелли неизбежно. Проблема сводилась лишь к тому, каким будет тот новый кабинет, которому предстоит его заменить.

Джолиттианцы прочили в председатели Совета министров Орландо. Они имели большинство в палате и явно не собирались на сей раз интервентистам уступать. У последних к тому же не было человека, которого они могли бы по его политическому весу и популярности в стране противопоставить Орландо. Их возможные кандидаты в председатели Совета министров отпали один за другим. Соннино – потому, что он категорически отказывался занять этот пост. Саландра – потому, что он был главой правительства, при котором Италия вступила в войну. Возглавленный им кабинет министров встретил бы непримиримую оппозицию в парламенте (в июне 1917 г. на секретном заседании палаты парламентское большинство устроило Саландре враждебную демонстрацию – ему кричали: «Убийца, долой!»).

Интервентистам пришлось поневоле смириться с тем, что будущий кабинет возглавит Орландо. Утешало их лишь одно: Орландо все-таки интервентист. В качестве председателя Совета министров он будет более полезен (или менее вреден), чем на посту министра внутренних дел. Для этого поста, как они теперь говорили, у Орландо не хватает «ни темперамента, ни энергии».

На пост министра внутренних дел интервентисты прочили «своего человека», лидера партии социал-реформистов Биссолати. Он, боясь «провоцировать массы», еще летом 1917 г. был настроен относительно умеренно, но Туринское восстание побудило его присоединиться к экстремистам. «Я не хочу Советов в Италии» – так объяснял он перемену в своей позиции^{363}.

В то же время часть экстремистов (наиболее авантюристически настроенная) продолжала, как мы уже знаем, свои интриги с Кадорной (или с ближайшим его окружением) и рассчитывала передать власть если не самому Кадорне, то близкому к нему генералу. Слухи о намерении «послать прочь палату и установить военное правительство» широко распространились по стране. По словам Джолитти, им верила осенью 1917 г. «вся Италия». Именно с этими слухами, опять-таки по словам Джолитти, было связано образование Парламентского союза^{364}.

Однако расскажем по порядку. Союз защиты прав парламента, или Парламентский союз, как его сокращенно называли, – межпартийная группировка, возникшая в Монтечиторио в первых числах октября 1917 г. «Нижеподписавшиеся депутаты, – говорилось в программном манифесте Союза, – убеждены, что решение продовольственного вопроса и вопросов, связанных с национальной обороной, может быть достигнуто лишь при тесном сотрудничестве правительства и парламента, который является гарантом политических свобод и выразителем суверенной воли нации. Они убеждены также… что самый суровый парламентский контроль должен осуществляться во всех делах и над всеми расходами, обусловленными войной»^{365}.

Основное ядро членов Парламентского союза составили джолиттианцы. К ним примкнули и многие католики, и даже многие умеренные интервентисты.

В начале октября, когда Союз еще только возник и число его членов не превышало 47, интервентистская пресса отнеслась к нему иронически. Но к середине месяца число членов Союза перевалило за 100, и в стране начали раздаваться голоса в его поддержку. Ирония сменилась озабоченностью, и «Коррьере делла сера» призвала интервентистов «крепить ряды»^{366}.

В середине октября, когда палата наконец собралась, сторонники и противники парламентского метода управления встали друг против друга лагерями. Обстановка в Монтечиторио была чрезвычайно напряжена: воздух был точно насыщен электричеством, что ни час возникали бурные инциденты, вспыхивали парламентские скандалы. Правительство Бозелли оказалось между двух огней, и это сделало его положение и вовсе безнадежным.

20 октября в палате выступил с большой программной речью один из крупнейших итальянских политических деятелей Ф. Нитти. В этой речи он пытался доказать, что революция, возможная в России, «технически невозможна в Италии». Он звал правительство к сотрудничеству с парламентом и заявлял, что никогда не думал присоединяться к какой-либо критике по адресу Орландо, «который всегда стремился устранять, а не обострять противоречия». «Я рассматриваю всякие помыслы о реакции как бесполезные и безумные… Поверьте, о синьоры, что не насилием и не взаимными подозрениями порождается доверие!»– восклицал Нитти^{367}.

Окончив речь, он вышел в перерыве в коридор и столкнулся там с Орландо. Они обнялись. Депутаты, заполнившие коридор, долго аплодировали этому объятию, которое, как отметила назавтра «Аванти», «имело недвусмысленное политическое значение».

Орландо выступил в Монтечиторио три дня спустя с речью, которая была одновременно и гимном либерализму и – отдавал он себе в этом отчет или нет – признанием несостоятельности либерализма.

Туринские события, заявил оратор, не означают провала «политики свободы». Они лишь «естественный и логичный» просчет этой политики. Ибо «кто может поверить, что политика свободы не переживает своих печальных часов. Кто может подумать, что политика свободы гарантирует от народных выступлений? Кто знает ту форму и ту систему управления, которая от этих событий гарантирует?»

Таково признание несостоятельности либерализма. А вот и гимн ему: «Ничто не изменилось, ничто не может измениться в тех критериях, которыми я руководствовался в своей внутренней политике… Эти критерии выражены в формуле такой простой, что она может даже показаться упрощенческой. Эта формула такова: поддерживать силу и авторитет государства, необходимые для того, чтобы вести войну… и в то же время сохранять во всей их полноте наши конституционные свободы», – под бурные аплодисменты палаты заявил Орландо^{368}.

Эта речь принесла Орландо не меньший успех, чем речь на секретном заседании палаты в июне 1917 г. Снова овации, восторженные поздравления единомышленников. Однако интервентисты не замедлили восстать против утверждения о необходимости сохранять в войну всю полноту конституционных свобод, так же как не замедлили отметить противоречие между речью Орландо и его делами.

«Орландо вчера говорил довольно хорошо, потому что он вообще говорит хорошо», – заявил республиканец С. Барцилаи, но «мало смысла рассуждать во время войны о свободе, если у нас свобода печати ограничена цензурой, свобода собраний декретом, запрещающим их публичность, свобода стачек – угрозой отправки на фронт»^{369}.

Римский корреспондент «Секоло» нашел, что «говорить во время войны о свободе так, как мы говорим в мирное время, – значит впадать в риторику «дурного тона»^{370}. «Это справедливо, это серьезно, это даже прекрасно, что свобода мирного времени серьезно ограничена в войну», – вещала «Идеа национале»^{371}.

Кабинет Бозелли пал 26 октября, когда австро-германские войска уже прорвали итальянский фронт у Капоретто. Правда, военное командование еще скрывало это, и в Риме даже крупнейшие политические деятели не знали о поражении.

Новый кабинет формировался в дни, когда 2-я, самая крупная, итальянская армия едва ли не полностью распалась, и ее солдаты, бросая ружья, с возгласами «Да здравствует мир!» уходили с фронта в тыл. Это ставило под угрозу окружения остальные – 1, 3 и 4-ю – итальянские армии, и 28 октября Кадорна отдал им приказ об отступлении. После этого по дорогам, уводящим от фронта, двигались уже более миллиона военных и около 500 тыс. беженцев. Беженцы тащили с собой свой скарб, уводили своих коз, коров и еще более увеличивали общую сумятицу и неразбериху. Лишь 9 ноября итальянскому командованию удалось остановить солдат и стабилизировать линию фронта на берегу реки Пьяве.

С 24 октября по 9 ноября 1917 г. итальянцы потеряли 10 тыс. человек убитыми, 30 тыс. ранеными, 265 тыс. пленными и 350 тыс. ушедшими в глубь страны. Армия потеряла также 3152 пушки, 3020 пулеметов, 1732 мортиры, 300 тыс. ружей (считая ружья, находившиеся на оставленных врагу складах, и не считая тех ружей, что солдаты бросили, отступая). Были оставлены врагу воинские склады продовольствия (их содержимое, впрочем, в значительной мере расхватали уходившие с фронта итальянские солдаты), 4 млн. центнеров зерна, 5 тыс. голов скота. Враг занял территорию провинций Удине и Беллуно, часть территории провинций Тревизо, Венето и Виченца, а также почти все земли, завоеванные итальянской армией за два с половиной года войны – всего около 14 тыс. км^2{372}.

Как ни трагично было положение на фронте, страх перед революцией, которая, казалось, вот-вот вспыхнет в потерпевшей поражение стране, терзал итальянских буржуа и помещиков не меньше, чем страх перед нашествием врага.

Именно этим страхом объясняется тот факт, что спор о методах управления народными массами не прекратился в Италии даже и в те, трагические для нее, дни.

Экстремисты, едва только прошло оцепенение, охватившее политические круги при известии о поражении, еще с большей настойчивостью, чем раньше, призывали создать «правительство войны», которое сумело бы пресечь пацифистскую пропаганду, повинную, как они теперь уверяли, в разгроме итальянских войск. По свидетельству одного из лидеров социал-реформистов, Бономи, они требовали «чего-то вроде Конвента и террора, которые спасли Францию в 1793 г.»^{373} (конечно, вкладывая в эти понятия свое, отнюдь не революционное, содержание).

Но парламентскому большинству Орландо и его «политика примирения» казались, наоборот, особенно нужными сейчас, когда в страну вторгся враг. Умеренные интервентисты также считали необходимым «восстановить единство нации». И Орландо стал в результате главой и министром внутренних дел кабинета, сформированного 30 октября 1917 г. Ф. Нитти занял в этом кабинете пост министра казначейства. В целом новый кабинет имел по сравнению с кабинетом Бозелли «более четко выраженный либеральный характер»^{374}.

Но экстремисты не унимались, и 7 ноября Муссолини потребовал в «Пополо д’Италиа» гражданской мобилизации всех мужчин и женщин в возрасте от 16 до 50 лет. «Пусть нас не оставляет уважение к свободе личности… отбросим этот фетиш… вся нация должна быть милитаризована», – призывал он два дня спустя.

Этот призыв Муссолини был опубликован в газете «Пополо д’Италиа» 9 ноября 1917 г. одновременно с короткой заметкой, гласившей, что «Керенский низложен. Максималисты (т. е. большевики. – Я. К.) – хозяева Петрограда».

Назавтра «Пополо д’Италиа» потребовала объявить военной зоной всю Северную Италию, 11 ноября эта газета вышла с редакционной передовой, озаглавленной «Вперед, микадо!», и звала Японию к интервенции в революционную Россию.

Реакция во внутренней и внешней политике шла, как это и бывает обычно, рука об руку.

* * *

Экономически отсталая и слабая Италия переживала военные трудности и лишения особенно тяжело. Социальные противоречия здесь были более обострены, назревание революционного кризиса шло быстрее, чем в Англии или во Франции. В 1917 г. происходили массовые народные выступления в Ломбардии и вспыхнуло антивоенное восстание в Турине. Множились рабочие забастовки. В разных концах полуострова возникали народные волнения. Антивоенные демонстрации женщин и подростков проходили каждодневно и повсеместно. Политика «национального единения» не смогла помешать бурному взлету антивоенного движения в стране. Но большинство итальянских политических деятелей (как и большинство рядовых буржуа) еще не хотели в то время расставаться с привычным конституционным и парламентским методом управления народными массами. Они опасались политики авантюр, к которой толкали их Муссолини и К⁰. Поэтому экстремистов постигла неудача в их борьбе за правительство военной диктатуры. И все же либеральные убеждения итальянских буржуа не оставались незыблемыми.

На фоне резкого обострения внутреннего кризиса в стране и революции в России (так итальянские правящие классы пугавшей) непрестанные нападки Муссолини и его единомышленников на буржуазную демократию и парламент не проходили бесследно. Они форсировали кризис буржуазно-демократической идеологии, порожденный войной, еще более усиливали сумятицу и растерянность в сознании итальянских буржуа. Многие из тех, кто в 1917 г. был еще против открытой военной диктатуры, уже не верили более в незыблемость буржуазно-демократических институтов, доктрин.

Пожалуй, наиболее ясно это выразил известный итальянский журналист Растиньяк. «Все доктрины – от самодержавия до демократии, – писал он, – потеряли ныне право руководить людьми, ибо потеряли право прокламировать свою непогрешимость, ибо их предвидения оказались при испытании лживыми и пустыми… Кто из немецких милитаристов или из английских, французских, итальянских демократов решится нынче сказать: «То, что я утверждал вчера, – это истина, и она будет лежать в основе управления людьми еще и завтра?»

Растиньяк отвечал на поставленный им самим вопрос… уклонившись от ответа на него. «Будущее будет таким, каким будет. Мы будем после войны спорить о доктринах и о необходимости новых форм управления людьми»^{375}.

Бурный 1917 год толкал итальянских буржуа на поиски таких форм и методов управления, которые укрепили бы их власть. Он сыграл в развитии этого процесса немалую роль. Однако в Италии, так же как во Франции и Англии, развивался одновременно и другой первостепенной важности процесс – революционизирование народных масс и сближение с ними лучшей части итальянской мелкой буржуазии и интеллигенции.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Читатель обратил уже, наверное, внимание на однотипность, порой даже сюжетное сходство событий и процессов, связанных в 1917 г. с проблемой управления народными массами, в Англии, Франции, Италии. Различия в развитии этих процессов объясняются конкретными особенностями каждой страны. Их однотипность свидетельствует о коренном, органическом их характере.

Народные выступления, происшедшие в 1917 г. в этих трех странах, были в основном выступлениями антивоенными. Это не мешало им во многом отличаться друг от друга.

В Англии, где политический режим и военные законы были несколько мягче, чем на континенте, во главе забастовочной борьбы встали рабочие крупных военных предприятий. Их лейбористские и профсоюзные лидеры перешли на сторону правительства, но рабочие выдвинули из своей среды новых руководителей, шопстюардов, которые и возглавили крупнейшую стачку английских машиностроителей в мае 1917 г.

Нельзя, однако, не отметить, что участники этой стачки протестовали, бастуя, не против самой войны, а против принесенного войной ограничения их прав и свобод, против вставшей перед ними угрозы лишения брони и отправки на фронт, И хотя даже и эти их требования свидетельствуют о нарастающих среди английского пролетариата антивоенных настроениях, все же политическая ограниченность и узость требований забастовщиков облегчали английским правящим классам возможность «полюбовного разрешения» конфликта.

Во Франции и особенно в Италии политический режим был в годы первой мировой войны более жёсток, чем в Англии, активность рабочих военных и военизированных предприятий была скована угрозой предания военному суду, заключения в тюрьму, посылки на фронт. И хотя в 1917 г. забастовки на военных предприятиях этих стран и происходят, несмотря на запреты и кары, все чаще, а в «промышленной столице» Италии, Турине, вспыхивает в августе этого года антивоенное восстание рабочих, все же на авансцене политической, антивоенной борьбы здесь еще находятся подчас женщины и даже подростки (а во Франции также и вчерашние крестьяне – солдаты). Их выступления лишены единого координирующего центра, руководства. Они разрозненны и стихийны. Во Франции это приводит к тому, что в частях действующей армии вспыхивает весной и летом 1917 г. более 200 изолированных солдатских восстаний вместо одного общевойскового. Выступления солдат на фронте и стачки в тылу, происходя одновременно, не сливаются в единый поток народной борьбы, а остаются изолированными и отрезанными друг от друга.

Даже в Италии, где революционный потенциал народных масс особенно велик и где социалистическая партия занимает антивоенную позицию, народные выступления лишены связующего центра и руководства, ибо правые социалисты всячески стараются народные массы сдержать, а левые – еще только ищут свой путь борьбы. И в результате туринское восстание, которое могло бы послужить в Италии началом превращения империалистической войны в гражданскую, остается изолированным и терпит неудачу, множество «мелких пожаров» народной борьбы, вспыхивающих в разных концах страны, так и не сливаются в один большой пожар, выступления масс даже в 1917 г. находятся на стадии «начатков», или «зачатков», пролетарской революции.

Отсутствие партии нового типа, которая могла бы объединить, прояснить, направить к единой революционной цели борьбу народа, сказывается в 1917 г. и в Англии, и во Франции, и в Италии чрезвычайно остро.

И все-таки даже и такие – ограниченные в своих целях, как в Англии, стихийные, некоординированные, как во Франции и Италии, – народные выступления, происходя в разгар империалистической войны, на фоне нарастающего стремления широчайших слоев населения к миру – представляют собой для правящих классов серьезную опасность, вызывают у них величайшую тревогу. Эта опасность и эта тревога еще увеличиваются от того, что на многих, если не на всех народных выступлениях той поры лежит отсвет русской революции, «русского примера».

Мы помним: у страха глаза велики и многим английским, французским, итальянским буржуа кажется весной 1917 г., что революция в их стране неизбежна, что она вот-вот начнется, уже началась.

Как, какими средствами, каким из двух испытанных методов управления пытаются правящие классы Англии, Франции, Италии с вставшей перед ними революционной угрозой бороться?

В Англии буржуазно-демократические традиции были особенно устойчивы и крепки, а буржуазия была наиболее гибка и искушена в искусстве социального лавирования и либеральных уступок. И когда в ходе майской стачки машиностроителей стало ясно, что меры принуждения лишь обостряют социальные противоречия в стране, английские правящие круги и английское правительство немедленно переменили тактику. Принятые репрессивные меры были отменены, арестованные – освобождены, шоп-стюарды – допущены к столу переговоров. В последующие месяцы английское правительство, стремясь избежать повторения майских событий, пошло на значительные уступки: в частности, разрешило свободно переходить рабочим военной промышленности с одного предприятия на другое. Этот крен в сторону либерализма не помешал, однако, английским реакционерам, действуя при явном попустительстве властей и при совершенно не достаточном противодействии либералов, беспощадно разгромить особенно пугавшее буржуа движение английских Советов рабочих и солдатских депутатов.

Во Франции и Италии события развиваются иначе. Здесь летом и особенно осенью 1917 г. происходит значительное ужесточение политического режима.

Французская буржуазия не была так гибка и склонна к социальному маневрированию, как английская. В XIX в. ей не раз приходилось «огнем и мечом» подавлять направленные против ее господства восстания пролетариата, и она не раз искала защиты от собственного народа «под крылышком» императора или короля. Этот исторический опыт побуждал наиболее консервативные и реакционные группы французских правящих классов стремиться к применению силы и к установлению военной диктатуры в стране и в бурном 1917 г. Но у широких масс французских буржуа был и другой исторический опыт и другие традиции. После Парижской Коммуны 1871 г. стало ясно, что французские рабочие ни короля, ни императора больше не потерпят и что наиболее пригодной формой для сохранения господства над ними буржуа является республика. Тогда французская буржуазия, еще недавно в основном монархическая, стала республиканской. По выражению В. И. Ленина, она была французским пролетариатом «переделана в республиканскую, перевоспитана, переобучена, перерождена»^{376}.

В годы первой мировой войны республиканские убеждения, уже прочно укоренившиеся в сознании французских буржуа, вступали в противоречие со стремлением консервативных кругов к «сильной власти». И поэтому поздней осенью 1917 г. – после того как Петен железом и кровью (не пренебрегая, впрочем, и мелкими уступками солдатам) подавил восстания в действующей армии, а Мальви справился с помощью социального лавирования со стачками в тылу (но был вслед за тем скомпрометирован реакцией), поздней осенью 1917 г. к власти во Франции пришел кабинет Клемансо. Диктаторская сущность его правления обеспечивала ему поддержку правых вплоть до самых махровых реакционеров и монархистов, а неоднократные заявления Клемансо о его верности республике и конституции делали его приемлемым для широких масс французских буржуа, в том числе и для многих радикал-социалистов.

В Италии социальные противоречия были особенно обострены, накал антивоенной борьбы – чрезвычайно ярок. Правительство было слишком слабо, чтобы силой подавлять вспыхивавшие во всех концах страны народные волнения. Министр внутренних дел Орландо, маневрируя и опираясь на правых социалистов, проводил политику «национального единения», аналогичную той, которую Мальви проводил во Франции.

В дни первомайских событий в Милане войска, чтобы не провоцировать массы, избегали стрелять в народ. Правые социалисты во главе с Турати помогли властям избежать стачки миланского пролетариата, и стихийные, неорганизованные выступления ломбардской бедноты постепенно прекратились. Они вспыхивали, однако, в других районах страны вновь и вновь. В августе 1917 г. антивоенное восстание в Турине вплотную поставило, как мы уже говорили, правящие классы Италии перед угрозой перерастания империалистической войны в войну гражданскую. Для подавления этого восстания итальянское правительство мобилизовало все силы. Против повстанцев были двинуты кавалерия, пехота, танки. Восставших рабочих расстреливали из пулеметов.

Но если обострение социальных противоречий в стране было особенно велико, то запас буржуазно-демократических традиций был у нее по сравнению с Англией и Францией наименьшим. Вплоть до 1860 г. страна была раздроблена на несколько мелких государств, в которых – за одним только исключением – господствовали полуфеодальные, абсолютистские порядки. В 1860 г., после своего объединения, Италия стала парламентской конституционной монархией. Но и после этого, в течение ряда десятилетий, итальянское правительство отвечало на выступления полных стихийной революционности народных масс жестокими репрессиями, изданием «исключительных законов», зажимом политических свобод. Лишь с 1900 по 1914 г. длилась коротенькая (как северная весна) «эра итальянского либерализма», когда был проведен ряд буржуазно-демократических реформ. Однако и либералам не удалось смягчить остроту социальных противоречий в стране и в самый канун империалистической войны, в знаменитую «красную неделю» июня 1914 г. итальянское королевство потряс такой взрыв народного возмущения, какого оно до той поры еще не знало. Сторонники «политики силы» подняли голову и в мае 1915 г., добиваясь вступления Италии в мировую войну, открыто призвали своих последователей к нарушению буржуазной законности и конституционных норм. А летом и осенью 1917 г. итальянские экстремисты во главе с Муссолини не только публично заявляли, что свобода, равенство, демократия – это «слова, звучащие фальшиво», но и делали практически попытку установить в стране правительство военной диктатуры или «на худой конец» правительство, приближающееся к военной диктатуре. Однако в 1917 г. час итальянского фашизма еще не пробил. Большинство итальянских политических деятелей, как и итальянских промышленников и аграриев, еще было против отказа от ставших привычными парламентских методов управления. Требования Муссолини и К⁰ еще казались им чрезмерными и опасными. Определенное значение имел и тот факт, что крупного политического деятеля, который сформировал бы в Италии кабинет, аналогичный кабинету Клемансо (т. е. диктаторский по сути и конституционный по форме), у итальянских экстремистов в 1917 г. не было, и они, не скрывая, об этом жалели. Да к тому же политика Орландо, хотя он не шел на выполнение всех требований экстремистов, становилась все жестче. Он как бы совмещал Мальви и Клемансо в одном лице. Так вот и получилось, что в то время как во Франции борьба по вопросу о методах управления завершилась осенью 1917 г. победой сторонников дальнейшего «завинчивания гаек», в Италии, которой оставалось каких-нибудь пять лет до фашизма, эта борьба привела к образованию кабинета либерала Орландо.

Подводя итоги этой борьбы в Англии, Франции, Италии, следует подчеркнуть, что либералы, отстаивая свое кредо, доказывая, что надо дать говорить недовольным и т. п., сами переживали жестокий кризис идей. Они видели, что старые верования, убеждения терпят крах, и не умели найти новые, более жизнеспособные. Они выступали в защиту парламента и конституционных свобод и не могли не понимать, что свободы эти находятся в противоречии с жестокой практикой войны. Боялись революции в России и революции в собственной стране и не знали, что им противопоставить.

В Англии, где либерализм пустил особо глубокие корни и где буржуазия была наиболее опытна и гибка, либералам удалось нащупать некоторые новые приемы управления народными массами. Во Франции и Италии либералы (к какой-бы партии они формально не принадлежали) беспомощно барахтались в кругу старых формул, старых доктрин.

Следует также отметить, что в ходе дискуссии ссылки на «русский пример» не сходили с газетных полос и то и дело звучали в речах ораторов. Февральская революция в России была сложна и многопланова, и если либералы видели в падении дома Романовых доказательство того, что политика «сильной руки» не в силах предупредить революцию, то консерваторы с нескрываемым удовольствием цитировали – после июльских событий в Петрограде – контрреволюционные заявления и приказы Керенского, с жаром призывали своих последователей и свои правительства учиться у Керенского «расправляться с ленинистами» и т. п. Это происходило и в Англии, и во Франции, и в Италии.

Борьба по вопросу о методах управления народными массами, разгоревшаяся в 1917 г. в странах Западной Европы, наглядно свидетельствовала о неблагополучии в положении правящих классов этих государств. Эта борьба интересна, однако, не только своими непосредственными результатами. В ходе ее проявилась и некая важная для будущего тенденция. Правящие классы большинства европейских стран в течение многих десятилетий, а в Англии даже и столетий, осуществляли свое господство над народными массами в рамках ими же установленных и признанных конституций. Именно в этих рамках происходила борьба (а иногда и сотрудничество) сторонников либерального и консервативного методов управления. Взаимозаменяемость этих методов была, так сказать, «запрограммирована», и смена их сама по себе о кризисе верхов еще не говорила. Но дискуссии 1917 г. не были простой борьбой либералов и консерваторов. Мы видели, что под воздействием войны в правящих классах воюющих стран (даже таких парламентских, какими были Англия, Франция и Италия) возникла тенденция к принципиально иному, антипарламентскому и антиконституционному, методу управления. Эта тенденция была существенной чертой характерного для периода первой мировой войны, для 1917 г. в частности, кризиса буржуазной демократии. В истории западноевропейских стран она сыграла роль своеобразной психологической подготовки фашизма. Последний не сумел бы увлечь за собой сколько-нибудь значительные группы буржуа, не будь они хотя бы отчасти подготовлены к нему войной вообще, нападками сторонников военной диктатуры на буржуазную демократию, в частности.