Текст книги "Измена. Я больше тебе не принадлежу (СИ)"

Автор книги: Кира Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 10. Ника

«Не всегда».

Нажав кнопку «отправить», я словно шагнула в пропасть с закрытыми глазами. Сердце колотится где-то в горле, ладони ледяные. Я жду, что сейчас он начнет задавать вопросы, требовать подробностей, жалеть меня или, что еще хуже, злорадствовать.

Но экран вспыхивает коротким, спокойным ответом.

«Я рядом».

И всё. Никаких допросов или давления. Он просто дает мне понять, что я могу рассчитывать на его плечо, в случае патовой ситуации. Меня это и поражает и успокаивает одновременно. После нашего ужасного разрыва и пропасти длинной в пять лет, он пытается проявить себя с лучшей стороны. Вопрос в том, смогу ли я ему верить и положиться на его плечо.

Я выключаю телефон, кладу его на прикроватную тумбочку и впервые за долгие месяцы проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

С этого вечера всё заметно меняется. Сначала переписка похожа на осторожное прощупывание минного поля с одним-двумя сообщениями в день. Он присылает фотографию серого неба сквозь паутину башенного крана на своем объекте, а я в ответ скидываю снимок своего черного, как смола эспрессо на фоне стопки утвержденных смет. Мы общаемся короткими фразами, словно два призрака, застрявшие в разных концах Москвы, но видящие друг друга насквозь.

Затем частота общения ускоряется.

Я сижу на бесконечном совещании с креативным отделом, слушаю монотонный бубнеж арт-директора, а под столом пальцы нащупывают корпус смартфона, и в этот момент экран загорается.

Антон: «Стас только что час распинался про важность фэн-шуя при закладке фундамента. Я почти сломался и предложил закопать там его самого. На удачу».

Я кусаю губу, чтобы не улыбнуться. Отвечаю под столом, не глядя на экран:

«Как пиарщик заявляю: жертвоприношение партнера повысит охваты в СМИ на 400%. Действуй».

Антон: «Принято. Готовь пресс-релиз».

Это первый звоночек, скорее даже сигнал тревоги, который я сознательно игнорирую. Я поймала себя на том, что жду его сообщений. Я просыпаюсь утром и первым делом тянусь к телефону не для того, чтобы проверить рабочую почту или сводку новостей, а чтобы увидеть серый кружок уведомления в мессенджере. Я жду его язвительных комментариев, его коротких, точных наблюдений. Эта тайная линия связи становится для меня единственным источником кислорода в герметичной камере моей правильной жизни.

Второй звоночек звучит в среду.

Я сижу в своем кабинете. Настроение на нуле: Дима утром устроил очередной «заботливый» разбор того, почему я не взяла трубку после второго гудка, когда была в душе.

Приходит сообщение от Антона. Ссылка на нелепую статью в глянце про «10 способов удержать миллионера» и короткая приписка: «Пункт 4: „Слушайте его с открытым ртом“. Я так понимаю, это инструкция для стоматологов?»

Я фыркаю, а потом начинаю сначала тихо, а затем всё громче смеяться. Это настоящий, искренний смех, который идет из глубины живота, от которого на глазах выступают слезы. Я откидываюсь на спинку кресла и смеюсь так, как не смеялась, кажется, целую вечность.

Дверь приоткрывается, и в кабинет заглядывает моя помощница Лера. Она замирает на пороге, округлив глаза. Для нее я Снежная Королева, человек, у которого вместо нервов оптоволокно. Она никогда не видела, чтобы я вот так, запрокинув голову, хохотала над экраном телефона.

– Ника Александровна... всё в порядке? – осторожно спрашивает она.

– Да, Лера. Всё просто отлично, – я смахиваю слезинку в уголке глаза, пытаясь вернуть лицу привычное строгое выражение, но губы всё равно предательски растягиваются в улыбке. – Оставь документы на столе, я посмотрю.

Когда за ней закрывается дверь, я смотрю в окно на залитую весенним солнцем Москву и улыбка медленно сползает с моего лица.

Я вспоминаю, как всё это было.

Мы познакомились на профильной выставке. Я тогда только-только начинала свой путь, была дерзкой, амбициозной и абсолютно бесстрашной. Антон стоял у стенда конкурентов, слушал мою презентацию, а потом подошел и разнес мою концепцию в пух и прах. Жестко, аргументированно, с этой своей фирменной полуулыбкой. Любая другая девочка разрыдалась бы или убежала, а я шагнула к нему вплотную и ответила так едко, что у него брови поползли на лоб.

Через час мы пили дрянной кофе из пластиковых стаканчиков на улице, курили одну сигарету на двоих и спорили так, что летели искры.

С ним не было никаких рамок. Не было необходимости казаться лучше, правильнее, удобнее. Это было чувство абсолютной свободы. Мы были искренними и настоящими.

А потом он испугался этого полета и легкости и сбросил меня вниз.

Я закрываю глаза, чувствуя ноющую боль в груди. Я сравниваю то, что у меня было тогда, с тем, что есть сейчас. С Димой у меня нет полета. У меня есть прочный бетонный пол, толстые стены и бронированная крыша, которая защищает от любых жизненных бурь. Я в полной безопасности, но мне нечем дышать. Я променяла небо на бункер.

Вечером я возвращаюсь домой.

Квартира встречает меня идеальным порядком и запахом ужина, который приготовила приходящая домработница. Дима сидит в гостиной, просматривая документы. На нем мягкий домашний джемпер, он выглядит спокойным и расслабленным.

Я целую его в щеку, иду мыть руки, сажусь за стол. Мы ужинаем, обсуждая какие-то бытовые мелочи. Курс валют, планы на выходные, новый костюм, который он заказал у портного. Я поддерживаю беседу на автопилоте, но каждая моя клетка напряжена до предела. В кармане домашних брюк лежит телефон.

Антон ничего не писал с обеда, но я знаю, что вечером он обязательно пришлет хотя бы одно слово. Этот тайный ритуал уже стал уже обыденностью.

После ужина мы переходим на диван. Дима включает какой-то документальный фильм на огромном экране. Я сижу рядом, поджав под себя ноги, а телефон лежит на подлокотнике дивана, прямо между нами.

– У тебя опять круги под глазами, Ника, – Дима протягивает руку и проводит большим пальцем по моей скуле. – Ты плохо спишь.

– На работе много стресса, – привычно отзываюсь я.

– Мы об этом уже говорили. Ты загоняешь себя. Мне не нужна жена, падающая в обморок от истощения.

Я не отвечаю. Смотрю на экран телевизора, не понимая ни слова из того, что говорит диктор. Мое внимание приковано к черному прямоугольнику на подлокотнике.

Внезапно телефон издает короткий вибросигнал. Экран вспыхивает, освещая кусок дивана светом. Текст сообщения скрыт настройками приватности, видно только имя отправителя, но я успеваю перехватить телефон за долю секунды до того, как Дима повернет голову.

– Кто там тебе пишет в десять вечера? – спокойно, без раздражения спрашивает муж.

– Из офиса, – вру я, даже не моргнув. – Лера забыла скинуть макеты в типографию, спрашивает доступы к облаку.

Я быстро смахиваю уведомление, не открывая чат. Батарея мигает красным индикатором – 10%.

– Тебе нужно отучать сотрудников дергать тебя по ночам, Ника. Это вопрос личных границ и дисциплины, – Дима вздыхает. – Дай сюда.

Я замираю, чувствуя как кровь отливает от лица.

– Что?

– Телефон. Дай его мне, – он протягивает руку раскрытой ладонью вверх. – У тебя садится батарея. Я поставлю его на зарядку на консоль, а ты посмотришь со мной фильм и отдохнешь. Никаких рабочих чатов до утра.

Это приказ, замаскированный под заботу. Я не могу отказаться, не вызвав подозрений, ведь отказ будет означать, что мне есть что скрывать.

– Ника? – Дима чуть приподнимает брови. Его глаза застывают на моем лице и в них просыпается внимательный интерес.

Я заставляю свои пальцы разжаться и медленно кладу телефон на его широкую ладонь.

Дима встает с дивана, и идет к длинной деревянной консоли у противоположной стены, где находится док-станция. Он вставляет штекер в разъем телефона. Экран загорается, показывая процент зарядки.

Он должен положить его и вернуться. Это займет две секунды, но он не возвращается.

Дима стоит ко мне спиной, в двух метрах от дивана. Но он не убирает руки от моего телефона. Он держит его пальцами за края, глядя на светящийся экран.

Проходит секунда.

Две.

Три.

Он держит его слишком долго. Непозволительно долго для человека, который просто поставил аппарат на зарядку. Он смотрит на экран, и я каждой клеткой своего тела понимаю: прямо сейчас меня ждет либо серьезный разговор, либо последствия будут более отстроченными, но куда более ощутимыми.

Глава 11. Антон

Я сижу за угловым столиком в полупустом зале ресторана на Патриарших. Приглушенный свет, тяжелые портьеры – идеальное место для деловых переговоров, где не хочется быть услышанным. На столе передо мной лежит открытая папка с распечатанным брифом, который прислала ее помощница, и графиками рекламных бюджетов.

Дверь ресторана открывается и Ника входит в зал. На ней темно-бордовое пальто, волосы собраны в строгий узел. Она оглядывается, находит меня взглядом и направляется к столику. Внимательно изучаю ее движения и выражение лица, пока она движется в мою сторону. В прошлый раз она была натянута как струна, холодная и отстраненная. Сегодня кажется, что ее состояние еще более натянутое, а движения резкие и дерганые.

– Привет, – говорю я, когда она подходит.

Она кивает, не глядя мне в глаза. Быстро снимает пальто, вешает на спинку стула и садится.

– Здравствуй. Давай сразу к делу, Антон. У меня очень плотный график сегодня. Я посмотрела ваши правки по бюджету на офлайн-мероприятия, там есть несостыковки в...

Она вытаскивает из сумки планшет, начинает торопливо листать документы. Говорит быстро, без интонаций, словно зачитывает протокол. Создается впечатление, что она прячется за этими чертовыми сметами от того, что произошло вчера. От тех двух слов в мессенджере.

– Ника, – тихо произношу я.

Она не останавливается.

– ...потому что аренда площадки такого уровня в сезон обойдется минимум в полтора раза дороже, и если мы не заложим этот люфт сейчас...

– Ника. Хватит.

Я протягиваю руку через стол и накрываю ее пальцы своей ладонью.

Она замолкает на полуслове. От моего прикосновения она вздрагивает так сильно, словно я обжег ее раскаленным железом, и резко отдергивает руку.

Я закрываю папку со сметами и медленно отодвигаю ее на край стола, освобождая пространство между нами.

– Я хочу объяснить, – говорю я.

– Не надо, Антон. Пожалуйста. Не нужно ничего…– она только мотает головой в ответ.

– Надо, Ника. Потому что мы не можем просто сидеть друг напротив друга и делать вид, что ничего не было.

– Нет! – она вдруг повышает голос. – Не было ничего! Была ошибка пять лет назад. Всё!

– Я не буду оправдываться, – продолжаю я, глядя ей прямо в глаза. – Я был конченым, самонадеянным идиотом. Я всегда всё контролировал, а с тобой всё пошло не по плану. Я понял, что завишу от тебя. От твоего смеха, от твоих рук. И я испугался… И вместо того, чтобы стать нормальным мужиком... я нажрался.

Ника замирает и смотрит на меня широко распахнутыми глазами как кукла.

– Я нажрался в том клубе до скотского состояния и снял какую-то девку. Я даже имени ее не помню, Ника. Не было никакой страсти, не было чувств. Была только грязь и желание всё разрушить своими собственными руками, прежде чем ты поймешь, какой я трус, и уйдешь сама. Я вывалял нас в дерьме просто потому, что боялся ответственности.

– Ты разрушил? – ее голос срывается, переходя в сдавленный шепот, в котором столько боли, что мне хочется сдохнуть прямо здесь. – Ты уничтожил меня, Антон.

Из ее глаз брызгают слезы, но она даже не пытается их смахнуть. Они текут по щекам, оставляя влажные дорожки, размазывая идеальный макияж, который она так тщательно наносила утром.

– Мы выбирали имена для собак! – почти кричит она, подаваясь вперед. – Мы сидели на твоей дурацкой кухне и рисовали планировку дома, который ты хотел построить! У меня вся жизнь была расписана вокруг тебя. Я дышать без тебя не могла! А утром я приехала с твоими любимыми круассанами... и увидела, как из твоей спальни выходит эта шлюха.

– Ника... прости меня. – мои слова звучат так жалко в это мгновение.

– Простить? – она издает короткий, истеричный смешок, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – Ты вырвал мне сердце с корнем. Я собирала себя по кускам, Антон! Годами! Я так боялась этой боли, что нашла только один способ выжить – перестать чувствовать вообще. Я заперла себя в клетку, лишь бы больше никогда не испытывать того, что испытала в то утро! И сейчас, когда я научилась жить так... ты возвращаешься и говоришь, что просто «испугался»?!

Она резко вскакивает из-за стола, хватает сумку и дрожащими руками подхватывает пальто.

– Я ненавижу тебя, Рябов, – бросает она мне в лицо. – Будь ты проклят.

Она разворачивается и почти бегом бросается к выходу.

Я остаюсь за столом ровно на две секунды. В груди зияет огромная, черная дыра. Я достаю из бумажника несколько купюр, швыряю их поверх стола и вскакиваю с места.

Выбегаю на улицу, кручу головой, окидывая взглядом прохожих, и замечаю ее темно-бордовое пальто.

Ника не ушла далеко.

Она стоит метрах в тридцати от ресторана, перед огромной, залитой неоновым светом витриной дорогого бутика. Она даже не надела пальто, просто комкает его в руках на груди. Ее плечи судорожно вздрагивают. Она плачет. Плачет так, как возможно не позволяла себе плакать все эти пять лет – навзрыд, задыхаясь от слез, уткнувшись лбом в холодное стекло витрины, за которым стоят бездушные манекены.

Я подхожу к ней медленно и останавливаюсь рядом. Я так близко, что чувствую запах ее парфюма, смешанный с запахом московской сырости.

Я не говорю ни слова. Мои извинения ничего не стоят, слова всё равно ничего не исправят. Я просто опускаю руку и нахожу ее ледяные, дрожащие пальцы.

Мягко, осторожно разжимаю ее ладонь, высвобождая из нее край пальто, и переплетаю свои пальцы с ее. Моя горячая ладонь полностью окутывает ее запястье.

Она вздрагивает всем телом и делает слабое движение, пытаясь вырвать руку. Но в этом движении нет реальной силы – только остаточное сопротивление. Она всхлипывает, опускает голову, и ее плечи поникают. Силы покидают ее окончательно.

Она перестает бороться. Стоит на ветру посреди шумной улицы, плачет и оставляет свою руку в моей.

Глава 12. Ника

Ровно шестьдесят секунд.

Я считаю их про себя, стоя посреди шумной Садовой, глядя сквозь пелену слез на бездушные манекены в витрине. Один, два, три… шестьдесят. Ровно минуту я позволяю его ладони держать мою. Позволяю его теплу проникать под кожу, отогревая то, что было заморожено долгими годами. В этой минуте умещается всё: моя невыплаканная боль, моя ярость, моя разбитая любовь, которую я так старательно хоронила под слоями правильных поступков и идеальных отчетов.

На шестьдесят первой секунде я медленно, но твердо разжимаю пальцы, и вытягиваю свою руку из его.

Я отступаю на шаг, накидываю на плечи свое темно-бордовое пальто.

– Мне пора, Антон.

Я разворачиваюсь и иду вдоль по улице, поднимая руку, чтобы поймать такси. Первая же машина с шашечками тормозит у тротуара. Я ныряю на заднее сидение, хлопаю дверью и называю адрес. Когда такси трогается с места, я не оборачиваюсь. Я знаю, что он всё еще стоит там и смотрит мне вслед.

В салоне пахнет дешевым ароматизатором и старой кожей. Я достаю из сумочки зеркальце и влажные салфетки. Отражение меня не радует: глаза красные, припухшие, идеальные стрелки размазались, тон потек. Снежная королева растаяла, превратившись в измученную, живую женщину. Я аккуратными движениями стираю остатки косметики. Влажная ткань неприятно трет кожу, но я не останавливаюсь, пока лицо не становится абсолютно чистым.

Я смотрю на себя в зеркало и понимаю: я больше не могу притворяться. Тот надлом, который произошел сейчас в ресторане, невозможно склеить обратно. Антон вскрыл мою рану и это больно... Это невыносимо больно, но… впервые за пять лет мне будто стало легче.

Такси останавливается у моего элитного комплекса на Фрунзенской. Я расплачиваюсь, выхожу в сырой московский вечер и иду к подъезду. С каждым шагом к лифту, с каждым этажом вверх мое сердце бьется всё реже.

Я подхожу к нашей двери, достаю ключ и вставляю в замок.

В прихожей горит дежурный свет. Обувь Димы стоит на своем обычном месте.

Я снимаю пальто, вешаю его в шкаф. Разуваюсь. Делаю глубокий вдох и прохожу в гостиную.

Дима сидит на диване. Телевизор выключен, планшета в руках нет. Горит только один торшер в углу, отбрасывая тени на его лицо. Он не читает, не работает. Он просто сидит в тишине и ждет меня.

– Привет, – говорю я, останавливаясь в дверях гостиной.

Дима медленно поворачивает голову.

– Ты рано, – его голос звучит ровно, но от этого спокойствия по позвоночнику бежит холодок. – Встреча сорвалась?

– Нет. Просто мы быстро закончили, – я прохожу в комнату и сажусь в кресло напротив него. Расстояние между нами всего пара метров, но кажется, что целая пропасть.

Дима чуть наклоняется вперед, опираясь локтями о колени и сцепляет пальцы в замок.

– Ника, нам нужно поговорить.

Вот оно. Разговор, который висел в воздухе с того самого вечера, когда он забрал мой телефон «на зарядку».

– О чем? – я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза.

– О нас. О тебе, – Дима делает паузу, словно взвешивая слова. – Я наблюдаю за тобой последнюю неделю, Ника. Ты изменилась, стала другой.

– Я просто устала, Дим. Я же говорила…

– Не перебивай меня, пожалуйста, – он мягко обрубает мою фразу. – Дело не в усталости. Усталость лечится сном и витаминами. То, что происходит с тобой это другое. Я чувствую между нами дистанцию, которой раньше не было. Ты постоянно где-то в своих мыслях, ты вздрагиваешь, когда я к тебе прикасаюсь. Ты перестала делиться со мной своими планами.

Он говорит это тоном заботливого, понимающего родителя, который отчитывает нашкодившего подростка.

– Дим, ты придумываешь проблему там, где ее нет.

– Я ничего не придумываю, родная, – Дима встает с дивана и подходит к моему креслу. Он нависает надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла, запирая меня в ловушку из своего тела. – Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я создал для тебя идеальные условия. Я оградил тебя от всех проблем. Я дал тебе статус, деньги, безопасность. Всё, что от тебя требовалось, просто быть рядом и доверять мне. Но ты разрушаешь этот баланс. Ты создаешь хаос.

Я смотрю на его лицо, находящееся в двадцати сантиметрах от моего. Идеально выбритое, с холодными глазами, в которых нет ни капли любви – только ущемленное самолюбие хозяина, чья вещь вдруг начала подавать признаки самостоятельной жизни.

Я слушаю его монолог про «дистанцию» и «изменения», и внезапно в моей голове наступает абсолютная, кристальная ясность. Пазл складывается.

Он прав. Я изменилась. Но это не дистанция между мной и им. Это дистанция между мной и той удобной, замороженной куклой, в которую я превратилась за эти два года. То, что он называет хаосом – это моя возвращающаяся способность дышать. Я наконец-то начинаю вспоминать, кто я такая. Я – Ника Ларина. Женщина, которая умела смеяться во весь голос. Женщина, которая не боялась совершать ошибки. И эта женщина больше не хочет сидеть в бункере.

– Я не создаю хаос, Дима, я просто пытаюсь жить.

Дима замирает. Мышцы на его челюсти напрягаются, под кожей перекатываются желваки. Идеальная маска заботливого мужа начинает истончаться, обнажая истинное лицо контрол-фрика.

Он медленно выпрямляется, убирая руки с подлокотников. Смотрит на меня сверху вниз долгим, нечитаемым взглядом.

– Жить, значит, – тихо, почти шепотом повторяет он, пробуя это слово на вкус. Губы скривляются в подобии улыбки, которая не сулит ничего хорошего.

Он засовывает руки в карманы домашних брюк. Делает шаг назад.

– Я давал тебе время прийти в себя. Думал, это временный кризис, блажь. Но ты, видимо, расценила мое терпение как слабость.

Он смотрит мне прямо в глаза и произносит то, к чему я не была готова.

– Я знаю, что ты с ним встречаешься.

Глава 13. Антон

Прошло уже двое суток, как от Ники не было ни одного сообщения, или ответа хотя бы на одно мое.

Она не заблокировала мой номер, но мои сообщения висят непрочитанными.

Я стараюсь уйти в голову с работой, превращаюсь в машину по решению проблем, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. Я приезжаю на объект ранним утром, когда над недостроенными бетонными коробками еще висит московский туман.

Вокруг шумят бетономешалки, матерятся крановщики и сыпятся искры от сварки. Это жесткий, мужской мир, где всё решается криком, деньгами и силой. Я ору на подрядчиков за сорванные сроки поставки стеклопакетов так, что у начальника участка дергается глаз. Но стоит мне на секунду остановиться, стоит отвернуться от чертежей, как меня накрывает.

Я снова и снова прокручиваю в голове тот момент на улице. Ее бледное лицо и истеричный крик, в котором было столько отчаяния, что у меня до сих пор звенит в ушах. «Я собирала себя по кускам, Антон! Годами!» . Зачем я вообще заговорил? Зачем полез вскрывать эту рану? Я думал, что поступаю честно, признавая свою вину, а на деле, просто в очередной раз проехался по ней бульдозером.

Ближе к трем часам дня я возвращаюсь в свой мобильный офис – переоборудованный строительный вагончик.

Телефон на столе оживает, высвечивается знакомый номер Стаса.

– Да, – коротко бросаю я в трубку, открывая на ноутбуке смету.

– Тоха, здорово. Слушай, у нас там по пиару сроки не съедут? Инвесторы хотят видеть пресс-релиз к понедельнику.

– Я согласовал базовые условия с Лариной. Агентство работает. Если тебе нужны детали, звони в их офис.

–Так в том-то и дело, что звонил. Хотел лично с Никой перетереть пару моментов по концепции, а ее помощница, эта мелкая, как ее… Лера, говорит, что Ларина вне зоны доступа.

– В смысле вне зоны доступа?

– Взяла пару дней за свой счет. Говорит, по семейным обстоятельствам или просто переутомление. Слушай, я Нику знаю года четыре. Она больная на работу. Она с температурой под сорок приезжала на площадки и проводила ивенты. Чтобы она посреди рабочей недели, накануне запуска крупного проекта, просто выпала с радаров? Это вообще на нее не похоже. Как думаешь, они там с Воронцовым не поругались? Этот хрен может ей кислород перекрыть, если вожжа под хвост попадет.

Я помню досье, которое собрал Игнат на Дмитрия Воронцова. Он описал его как жестокий и контролирующий каждый шаг.

Если она приехала домой в том состоянии, в котором я ее оставил… Если он увидел ее слезы…

– Тоха? Ты тут? – зовет Стас.

– Я тебя услышал. Разберусь. – я сбрасываю вызов.

Я отшвыриваю телефон на стол, хотя хочется разбить его о стену. Хочется сесть в машину, доехать до Фрунзенской и вытащить ее оттуда силой.

Но я не двигаюсь с места, потому что я не имею права. Я никто в ее жизни. Я ошибка молодости, шрам на сердце. Если я сейчас вломлюсь туда, я только подтвержу худшие подозрения Дмитрия. Я подставлю Нику под удар такой силы, от которого она уже не оправится. Я связан по рукам и ногам своим собственным прошлым.

Вечером я приезжаю в свою квартиру в Сити. Шестьдесят пятый этаж. Панорамные окна, за которыми раскинулась сияющая, равнодушная Москва. Я не включаю верхний свет. Сбрасываю пиджак прямо на пол в прихожей, ослабляю галстук. Прохожу в гостиную и сажусь в глубокое кресло у окна.

Я смотрю на огни ночного города и понимаю, что вся моя жизнь это гребаная иллюзия.

Я пять лет строил бизнес, зарабатывал деньги, покупал тачки, летал частными джетами. В Дубае у меня было всё, о чем только может мечтать мужик моего возраста. Я мог купить любую женщину, любой статус, любую игрушку. Я убеждал себя, что я победитель, что я вырос и стал крутым взрослым боссом.

А по факту я всё тот же перепуганный пацан, который сидит в пустой, холодной банке и воет от одиночества.

Все эти годы я лгал себе, что просто чувствую вину перед ней, и что хочу извиниться, чтобы закрыть гештальт. И последнее, что интерес к ее мужу это просто уязвленное мужское эго: мол, как она могла променять меня на этого контрол-фрика.

Херня. Всё это полная, абсолютная херня.

Я люблю ее.

Это просто факт, который всегда был внутри меня, но который я старательно прятал. Я не люблю ее «до сих пор» по старой памяти и не влюбился в нее «опять», увидев на банкете. Я просто люблю ее. Вчера, сегодня, каждую секунду этих пяти лет. Это константа. Это то, что не прошло ни от расстояния, ни от других женщин, ни от времени.

И самое страшное в этой любви то, что она лишена эгоизма. Я сейчас даже не хочу, чтобы она была моей. Я готов навсегда исчезнуть из ее жизни, готов уехать обратно в пустыню, готов терпеть то, что она меня ненавидит. Только бы знать, что она жива и смеется тем самым смехом, запрокинув голову, а не прячется в золотой клетке с синяками на руках.

Часы на стене тихо отбивают час ночи.

Город внизу постепенно замедляет свой ритм. Завтра будет новый день. Завтра мне придется снова надеть костюм, ехать на переговоры и делать вид, что я контролирую эту жизнь.

Внезапно тишину комнаты нарушает звонок телефона. Наверное, кто-то из подрядчиков накосячил на ночной смене. Или Стас напился в каком-нибудь клубе и решил позвонить.

Я лениво тянусь к телефону, беру его в руку. И вся кровь в моем теле разом отливает от лица, а сердце начинает стучать с удвоенной скоростью.

На заблокированном экране светится одно непрочитанное сообщение. Имя отправителя заставляет пульс подскочить до критической отметки.

Ника.

Я смахиваю блокировку, открываю чат.

Сообщение пришло минуту назад, и в нем всего два слова.

«Можешь приехать?»

Я вскакиваю с кресла и срываю с вешалки ключи от машины. Мне плевать, что она сказала своему мужу. И я даже не задумываюсь, ловушка это или нет.

Я уже бегу к лифту.