Текст книги "Измена. Я больше тебе не принадлежу (СИ)"

Автор книги: Кира Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Глава 18. Ника

Развод это не красивая точка в конце драматичного романа, а изматывающая, грязная, бюрократическая мясорубка, которая перемалывает твои нервы в труху.

Я сижу в переговорной Марго, моего адвоката, и смотрю на стопку бумаг высотой в пару сантиметров, а за окном шумит летняя Москва. Прошло почти три месяца с той ночи в отеле на Бауманской.

Дмитрий не собирался меня отпускать. Как я и предполагала, мое неповиновение он воспринял не как уход жены, а как бунт собственности. Он действовал безжалостно, пытаясь перекрыть мне кислород по всем фронтам.

Сначала он решил пройтись по репутации. Через неделю после моего ухода половина наших общих знакомых перестала со мной здороваться. От меня отворачивались на профильных мероприятиях, шептались за спиной. Дима пустил слух, филигранно приправленный показным сочувствием: Ника не выдержала стресса, у нее тяжелое психическое расстройство, она не в себе, агрессивна и нуждается в лечении.

Потом он прошелся по бизнесу. Блокировки счетов, внезапные налоговые проверки, звонки моим ключевым клиентам с «дружескими рекомендациями» приостановить сотрудничество. Мое агентство балансировало на грани краха. В первый месяц я почти не спала, пропадая в офисе сутками, пытаясь удержать команду и не сорвать текущие проекты.

А потом случилось чудо. Или, точнее, вмешательство свыше.

На резервный счет агентства, который мы с Марго чудом успели открыть, упал гигантский аванс от неизвестной офшорной консалтинговой компании за услуги «стратегического PR-сопровождения». Сумма покрывала наши расходы на полгода вперед. Никаких жестких брифов, никаких требований. Я смотрела на эти цифры в клиент-банке и всё понимала.

Я не стала звонить Антону и закатывать истерики о независимости. Я не глупая гордячка, чтобы отказываться от спасательного круга в шторм, но я и не позволила ему стать моим новым спонсором. Мы заключили негласный, тихий пакт: я приняла этот контракт как инвестицию, которую обязуюсь отработать до копейки, а он сделал вид, что это просто удачное стечение обстоятельств.

–Ника, ты меня слушаешь? – голос Марго вырывает меня из мыслей.

– Да. Извини. Задумалась, – я тру переносицу.

–Я говорю, что судья удовлетворил наше ходатайство. Воронцов пытался доказать, что твое агентство создано на его прямые инвестиции в период брака и подлежит разделу, но мы опровергли эту позицию. Счета разблокированы и юридически ты чиста. Завтра финальное заседание, на котором вас официально разведут. Он больше ничего не сможет затянуть.

– Спасибо, Марго. Ты гений!

–Я просто делаю свою работу, – она усмехается, собирая бумаги в папку. – Но признаюсь честно: твой бывший муж один из самых тяжелых оппонентов в моей практике. Он не за деньги бился. Он бился за то, чтобы стереть тебя в порошок. Ты очень сильная девочка, Ларина, раз выдержала это давление.

Вечером я выхожу из бизнес-центра. Жара спала, город дышит вечерней прохладой.

У входа припаркован знакомый внедорожник. Антон стоит опираясь на дверцу, скрестив руки на груди. В темной рубашке с закатанными рукавами, спокойный, надежный.

Я искренне, тепло улыбаюсь и иду к нему. Все эти три месяца Антон был рядом. Встречал после тяжелых встреч, привозил еду в офис, когда я забывала пообедать, молча обнимал, когда меня накрывали панические атаки от усталости. Мы не съехались. Я сняла небольшую квартиру на Соколе, чтобы научиться жить самостоятельно, чтобы вспомнить, как это вообще опираться только на собственные ноги. И он принял это. Он дал мне пространство, чтобы я могла заново жить, выбирать и чувствовать себя собой.

Я подхожу, и он привычным, мягким жестом притягивает меня к себе и целует в макушку.

– Как прошло у Марго? – тихо спрашивает он.

– Завтра финал и нас наконец-то разведут. Агентство остается моим.

– Я горжусь тобой, Ника.

– Мне нужно заехать в ту квартиру, – говорю я, отстраняясь и глядя ему в глаза. – В последний раз. Там остались кое-какие мои старые документы и мамины фотографии в сейфе. Дима передал через адвокатов, что я могу забрать их сегодня вечером.

– Я поеду с тобой. – в глазах Антона появляется тревога.

– Нет, – я мягко, но твердо качаю головой. – Я должна сделать это сама.Пожалуйста, Антон. Я не боюсь его. Больше не боюсь.

Ему невыносимо отпускать меня туда одну, но он сдерживает свой порыв, потому что уважает мой выбор.

– Я буду ждать тебя в машине у подъезда двадцать минут. Если ты не выйдешь или не возьмешь трубку, то я поднимусь и снесу эту чертову дверь вместе с ним.

Через час я стою перед знакомой дверью на Фрунзенской. Ключа у меня больше нет, поэтому я нажимаю кнопку звонка.

Дверь открывается почти сразу.

Дмитрий стоит на пороге. Идеально выбрит, в дорогих брюках и рубашке, расстегнутой на одну пуговицу. В квартире полумрак, работает кондиционер. Всё точно так же, как было в тот день, когда я ушла. Словно время здесь застыло.

– Здравствуй, Ника, – его голос всё тот же.

–Здравствуй. Я за документами.

Я прохожу мимо него в прихожую. Не снимаю обувь. Не снимаю пиджак. Я здесь чужая, и я хочу показать это каждым своим движением.

– Папка лежит на консоли в гостиной, – говорит он, не двигаясь с места.

Я прохожу в комнату, забираю плотную картонную папку со своими старыми дипломами и мамиными фотографиями. Разворачиваюсь, чтобы уйти. Всё это занимает меньше минуты.

Дима стоит в дверном проеме, преграждая мне путь в прихожую. Он смотрит на меня тем самым взглядом, от которого у меня раньше леденела кровь, но сейчас внутри меня абсолютный штиль. Мои счета разблокированы, мое дело в суде выиграно, а внизу меня ждет человек, который действительно меня любит. Диме больше не за что дергать, его ниточки оборваны.

– Ты похудела, – произносит он, склонив голову набок. – Выглядишь уставшей.

–Я много работаю, Дима. Пропусти меня, пожалуйста.

–Ты выиграла суд, Ника. Поздравляю. Твоя адвокатесса оказалась зубастее, чем я думал.

– Дело не в адвокате. Дело в том, что ты не можешь владеть людьми против их воли.

– Иллюзии. Ты думаешь, что победила? Думаешь, что вырвалась на свободу к своему Рябову? – он произносит фамилию Антона с нескрываемым презрением.– Ты просто сменила поводок, девочка моя. Он поиграет в спасителя, а потом снова бросит тебя, как сделал это пять лет назад. Предатели не меняются, а ты окончательно сломаешься.

– Если он меня предаст, то я переживу это, – спокойно отвечаю я. – Потому что я умею жить сама. И это главное, чему ты меня научил, Дима. Ты показал мне, как страшно потерять себя. Больше я этого не допущу ни с ним, ни с кем-либо еще. А теперь отойди.

Впервые за два года я вижу в его глазах замешательство. Он привык к моим извинениям, к моей покорности, к моим слезам, а с этой новой Никой он не знает, как обращаться. Он медленно делает шаг в сторону, освобождая проход.

Я прохожу мимо него в прихожую. Берусь за ручку двери.

–Ты вернешься, – бросает он мне в спину, и в голосе слышится болезненное, уязвленное эго человека, потерявшего свою любимую игрушку. – Когда он тебя сломает, ты приползешь ко мне. Ты вернешься, Ника.

– Нет, Дима, – говорю я абсолютно спокойно. – Я больше никогда не буду не твоей. Я буду своей.

Я выхожу на лестничную клетку, и с силой навсегда захлопываю за собой тяжелую дверь.

Глава 19. Ника

Я толкаю дверь и захожу в квартиру... в свою квартиру. Здесь нет мраморных полов, как в квартире Димы, нет идеальной красоты, где каждый предмет мебели кричал о статусе и контроле. Здесь пахнет краской, новой древесиной и немного пылью от неразобранных картонных коробок, громоздящихся в коридоре.

Я прислоняюсь спиной к входной двери и медленно сползаю по ней вниз, прямо на пол.

Тишина.

Два года в браке с Дмитрием я ненавидела тишину. Она всегда была предвестником бури, признаком того, что он за мной наблюдает, анализирует, готовится нанести очередной психологический удар. В той тишине я задыхалась.

А здесь… здесь тишина лечит. Я закрываю глаза и делаю глубокий, судорожный вдох. Никто не спросит, почему я сижу на полу. Никто не поправит на мне платье. Никто не скажет, как я должна себя вести. Я впервые за долгое время чувствую себя живой. Разбитой, уставшей до ломоты в костях после тяжелейшего бракоразводного процесса, но абсолютно, безоговорочно живой.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть по старой привычке, но пульс тут же выравнивается. Я знаю, кто там.

Поднимаюсь, отряхиваю джинсы – обычные, потертые джинсы, которые Дима терпеть не мог, – и открываю дверь.

Антон стоит на лестничной клетке. В одной руке у него бумажный пакет с едой навынос – кажется, тайская лапша, которую мы обожали когда-то, а в другой небольшое комнатное растение в глиняном горшке. Никаких помпезных букетов из ста и одной розы, которыми бывшие мужья обычно пытаются купить прощение. Он выглядит уставшим, галстук снят, верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Он не делает шага вперед. Он ждет.

Это то, чему он научился за последние месяцы. Не вторгаться. Не решать за меня. Не спасать меня насильно.

– Привет, – его голос звучит хрипло, но мягко. Он переводит взгляд с моего лица на коробки за спиной. – Я подумал, что у тебя вряд ли есть силы на готовку.

– Привет. Проходи, – я отступаю в сторону, пропуская его.

Антон заходит, аккуратно ставит пакет на пустой кухонный остров и опускает горшок с растением рядом.

– Это фикус, – говорит он совершенно серьезно, от чего я едва не улыбаюсь. – В магазине сказали, что его почти невозможно убить. Как раз для таких садоводов, как мы с тобой.

– Спасибо.

Я подхожу ближе. Антон разворачивается ко мне. Мы стоим посреди кухни, заставленной вещами, в пространстве, которое принадлежит только мне. Он поднимает руку, словно хочет коснуться моей щеки, заправить за ухо выбившуюся прядь волос, но его пальцы замирают в миллиметре от моей кожи. Он сдерживает себя. В его глазах столько бережности, что у меня внезапно начинает щипать в носу.

Я сама делаю полшага вперед и прижимаюсь щекой к его теплой, широкой ладони.

Антон шумно выдыхает, закрывая глаза, и его пальцы наконец-то зарываются в мои волосы. Осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла.

– Как ты себя чувствуешь в новом доме? – спрашивает он, не открывая глаз.

– Свободной, – честно отвечаю я. – Мне еще долго придется отучаться оглядываться через плечо, Антон. Дима забрал у меня базовое чувство безопасности, и я пока не умею доверять. Даже тебе. Особенно тебе, после того, что было пять лет назад.

– Я знаю, – он открывает глаза, и его взгляд прямой и темный. Никаких оправданий. Никаких попыток приукрасить прошлое. – Я буду ждать столько, сколько нужно. Год, пять лет, десять. Это твоя территория, Ника. Твои правила.

Он делает шаг назад, давая мне воздух. Достает из пакета картонные коробочки с лапшой и протягивает мне одну.

– А сейчас я просто накормлю тебя ужином и уеду к себе. Если, конечно, хозяйка квартиры не прикажет мне собрать вот этот шкаф, – он кивает на лежащие в углу доски из ИКЕИ.

Я смотрю на него, на этот нелепый фикус, на картонные коробки, и впервые за два года искренне, без надрыва рассмеявшись, беру еду из его рук.

Финал

Антон

Первые две недели она не позволяла мне оставаться на ночь.

Я привозил еду, а она открывала дверь своей новой квартиры на Соколе ровно настолько, чтобы взять пакет, и закрывала обратно. Я не обижался. Я стоял на лестничной клетке с запахом чужого подъезда и думал: правильно. Так и надо, я заслужил…

На третьей неделе она позвонила сама в половине первого ночи, после очередного судебного заседания по разводу, где адвокаты Димы выкатили очередную порцию грязи.

– Можешь приехать?

Я был у неё через двадцать минут.

Мы просидели до утра на кухне за растворимым кофе, она не успела купить нормальную кофемашину, переезд был второпях. Она говорила про суд, про то, как Дима пытается отжать её агентство через подставных кредиторов. Я слушал и не лез с советами. Только когда она замолчала и уставилась в стол, я сказал одно:

– Я разберусь с кредиторами.

– Антон...

– Позволь мне это сделать.

Она помолчала долго. Потом один раз, коротко кивнула. Это был первый раз, когда она позволила мне что-то для неё сделать.

Второй раз случился через месяц. Я приехал на её презентацию нового клиента, она не звала, просто обмолвилась накануне о времени и адресе. Я сидел в последнем ряду, она увидела меня только в конце, когда зал уже расходился.

После презентации она написала одно слово: «Спасибо» , я понял, что она имела в виду не то, что я приехал.

Третий момент я не планировал. В начале сентября мне позвонил Воронцов. Я знал, что он позвонит. Дима не из тех, кто проигрывает молча, он ищет новые рычаги. На этот раз рычагом должен был стать совместный девелоперский проект в Петербурге, который я вёл с его партнёрами уже полгода. Огромные деньги, идеальная локация, всё готово к подписанию. Воронцов зашёл элегантно: через предложение дать Нике спокойно закрыть развод, отозвать кредиторов от агентства в обмен на то, что я выйду из её жизни.

– Ты умный человек, Рябов, – сказал он своим бархатным голосом. – Зачем тебе эти сложности? Подпишем Питер, разойдёмся по-хорошему.

– Нет, – сказал я.

– Подумай хорошо.

– Я подумал. Нет.

Я положил трубку и позвонил своему юристу. Из Питерского проекта я вышел в тот же день…да я потерял восемь процентов от сделки и репутацию надёжного партнёра в глазах людей, которые не любят личное в бизнесе. Это было просто единственное возможное решение, потому что альтернатива была остаться в деньгах и потерять право смотреть ей в глаза, она не была для меня альтернативой вообще.

Нике я не сказал, и она узнала через неделю от своего адвоката, который сообщил, что кредиторы отозвали иски.

– Ты вышел из Питера, – постановила она.

– Да.

– Это была большая сделка.

– Да.

– Антон…не надо было.

– Надо, – сказал я. – Это было давно надо.

Она не ответила, но той ночью впервые осталась у меня.

Конец октября. За панорамными окнами моей квартиры Москва затянута тяжёлым, промозглым туманом. Кофемашина тонкими струйками наполняет две чашки. Я стою у острова, слушаю этот звук и думаю, что пять месяцев назад не мог представить себе утро, в котором чашек две.

Ника появляется в дверях кухни – моя старая серая футболка, волосы в небрежном пучке, босые ноги на холодном полу. Она щурится от света и тянется за чашкой обеими руками.

Мы пьём кофе молча. За окном бьёт косой дождь. Я знаю, что она что-то обдумывает – есть такое выражение лица, которое я научился читать ещё пять лет назад и которое никуда не делось.

– Ника.

Она поднимает глаза.

– Мне нужно сказать тебе кое-что. Давно нужно, я просто... – я останавливаюсь, потому что слова, которые я репетировал в голове последние недели, вдруг рассыпаются. – Я не буду объяснять, почему я тогда это сделал. Нет объяснения, которое что-то изменит. Я был трусом и идиотом, и я предал человека, который этого не заслуживал. Ты не заслуживала. И я прожил с этим пять лет потому что знал, что это правда, и не знал, что с ней делать. Я не прошу тебя забыть. Я прошу только одно: позволь мне доказывать каждый день, что я больше не тот человек…каждый день. Сколько нужно.

Ника опускает взгляд на свою чашку. Потом поднимает обратно.

– Я не забыла, – говорит она наконец. – И не знаю, забуду ли когда-нибудь. Это честно?

– Честно.

– Но я здесь, Антон. И я сама выбрала здесь быть. Потому что я хочу быть здесь, со всем, что было до, и со всем, что есть сейчас.

Она ставит чашку на столешницу, подходит ко мне и останавливается рядом, плечом к плечу, и смотрит в окно на мокрую Москву.

За окном шумит город, которому нет дела до нас. Впереди ещё сотни утр, сотни споров, дней когда будет тяжело и дней когда будет легко. Никаких гарантий. Никакого титра «и жили они долго и счастливо».

Только это утро и её рука под моей ладонью. Это лучшее здесь и сейчас, которое можно представить, и нам этого хватит.