Текст книги "Измена. Я больше тебе не принадлежу (СИ)"

Автор книги: Кира Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 6. Антон

Я приезжаю в «Кофеманию» на Белой Площади за двадцать минут до назначенного времени.

Москва за окном живет своей привычной, суетливой жизнью. Дождь, начавшийся еще вчера, наконец-то прекратился, оставив после себя серые лужи и влажный асфальт, в котором отражаются стеклянные фасады бизнес-центров. Внутри кофейни стоит гул: стук чашек, приглушенные разговоры, клацанье по клавиатурам макбуков. Вокруг сплошной корпоративный сектор, инвесторы, топ-менеджеры на обеденном перерыве. Я сам часть этого механизма.

Я сижу за угловым столиком, заказав двойной эспрессо, и раз за разом, прокручиваю в голове наш предстоящий разговор.

Дело. У меня к ней дело. Я повторяю это как мантру, пытаясь убедить самого себя. У нас действительно горит PR-стратегия по новому элитному жилому комплексу на побережье Сочи. Инвесторы нервничают, сроки поджимают, нам нужен агрессивный, красивый выход на рынок. Агентство Ники сейчас объективно одно из лучших на рынке. Железобетонная логика бизнеса.

Логика, которая рассыпается в прах, потому что я знаю: если бы мне просто нужен был пиар, здесь бы сидел мой коммерческий директор. А сижу я, с потеющими, как у пацана перед первым экзаменом, ладонями.

Она появляется ровно в час ноль ноль. Ни минутой позже.

Я вижу ее еще через стекло витрины. Ника идет быстрым, уверенным шагом. На ней бежевый тренч, под ним строгий брючный костюм графитового цвета. Никаких лишних деталей, идеальная укладка, лицо, на котором не читается ни одной эмоции. Она толкает стеклянную дверь, заходит в зал, и на секунду замирает, осматривая кофейню.

Наши взгляды встречаются и она моментально выпрямляет спину, хотя, казалось бы, куда еще прямее, и направляется к моему столику. С каждым ее шагом мое сердце стучит все быстрее, как перед серьезным экзаменом.

Я встаю, когда она подходит.

– Привет.

– Здравствуй, Антон.

Она садится на диванчик напротив меня, снимая тренч и аккуратно вешая его на спинку стула. Одно плавное движение, но я успеваю уловить едва заметный аромат ее парфюма. Раньше она пахла чем-то сладким, ванильным, сейчас ее парфюм совсем другой – холодный, древесный. Он как будто завершает ее образ женщины, к которой нельзя подойти просто так.

Официант материализуется мгновенно.

– Американо, без сахара и молока, и стакан воды. Спасибо.

Официант растворяется и мы остаемся одни. Между нами узкий деревянный стол, чашка моего остывшего эспрессо и пропасть длиной в пять лет.

– У меня сорок пять минут до следующего зума, – Ника достает из сумки тонкий планшет, кладет перед собой. Ее глаза смотрят на меня без радости или удовольствия, только строгий деловой контекст. – Стас сказал, у вас крупный запуск.

Никаких «как дела», никаких светских бесед о погоде или старых общих знакомых. Она сразу же стену из графиков и дедлайнов, и я принимаю правила игры. Если она хочет бизнес – будет бизнес.

– Да. Премиум-сегмент на первой линии в Сочи. Закрытая территория, своя марина для яхт, вертолетная площадка. Инвестиции космические. Нам нужно отстроиться от конкурентов, которые продают просто квадратные метры у моря. Нам нужно продавать статус и приватность. Мой отдел маркетинга забуксовал, они мыслят шаблонами. Стас уверен, что твоя команда сможет вытащить проект на нужный уровень.

Я говорю четко, оперируя цифрами, площадями и ожидаемой маржинальностью. Я рассказываю о проекте, но параллельно изучаю ее лицо.

Она слушает, изредка делая пометки стилусом в планшете. Задает профессиональные уточняющие вопросы. Ника великолепна в своей работе, я вижу это сразу. Ее мозг работает как швейцарские часы.

Но чем дольше я на нее смотрю, тем сильнее во мне растет чувство неправильности происходящего.

Я узнаю ее. Это те же скулы, тот же изгиб губ, те же тонкие пальцы, обхватывающие белую чашку с кофе. Но сейчас я ее абсолютно не знаю. Куда делась та девчонка, которая могла рассмеяться на весь зал, запрокинув голову? Куда делась та, что спорила со мной до хрипоты, размахивая руками?

Сейчас передо мной сидит идеальный биоробот. Каждое ее движение выверено, контролируемо. Она даже дышит как-то поверхностно, словно боится, что глубокий вдох нарушит идеальную геометрию ее позы. И мне начинает казаться, что это напряжение не от того, что перед ней сижу я. Я чувствую людей. Это напряжение хроническое. Она живет в нем долго время.

– Целевая аудитория понятна, – произносит Ника, откладывая стилус. – Нам нужно будет провести глубинные интервью с вашим отделом продаж, чтобы понять профиль уже купивших. Плюс, я вижу здесь смысл в закрытых камерных ивентах вместо масштабной рекламной кампании в медиа. Большие деньги любят тишину, Антон.

– Я согласен. Возьметесь?

– Мой заместитель вышлет бриф сегодня до вечера. Заполните его максимально подробно. После этого мы озвучим стоимость разработки стратегии. Если цифры вас устроят, то подпишем договор.

Всё. Сделка закрыта. Я получил то, зачем формально пришел. Но внутри всё скручивается от понимания, что я не приблизился к ней ни на миллиметр.

– Ника, – я произношу ее имя, и оно звучит слишком лично на фоне сухого корпоративного трепа. – Как ты поживаешь?

– Мое время вышло, Антон, – она замирает и ледяным тоном отрезает возможность разговора, за рамками работы. – Бриф будет у твоего секретаря.

Она резким движением убирает планшет в сумку, поднимается с диванчика, хватает свой тренч. Она хочет сбежать отсюда как можно быстрее, потому что моя попытка выйти за рамки «клиент-подрядчик» доставила ей дискомфорт.

Ника просовывает руку в рукав тренча. Ткань ее графитового пиджака задирается вверх, оголяя узкое запястье.

Мой взгляд падает на ее руку совершенно случайно. Но то, что я вижу, заставляет меня застыть.

На бледной, тонкой коже, чуть выше косточки, отчетливо проступает синяк. Желтовато-лиловый, несвежий, но очень четкий. Он не похож на след от удара об угол стола или двери. Он имеет форму идеального овала. Форму чужого большого пальца, который с силой сжал женскую руку.

Мир вокруг перестает существовать. Я вижу только этот темный след на ее белой коже. В голове мгновенно вспыхивает картинка с мероприятия в винодельне – собственническая ладонь Дмитрия на ее пояснице и эти его “территориальные” замашки.

Я медленно поднимаю глаза на Нику, и понимаю, что она заметила как я пялюсь на ее запястье.

Краска мгновенно отливает от ее лица, оставляя его мертвенно-бледным.

Доля секунды и она резким движением одергивает рукав пиджака, пряча запястье.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные столиком. Я должен что-то сказать, спросить. Должен взять ее за руку и... И что? Я чужой человек. Я мудак из ее прошлого, который всё разрушил. Какое право я имею лезть в это?

– Всего доброго, Антон.

Она разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять у столика. Внутри меня бушует целая буря эмоций. Я бросаю на стол купюру, даже не глядя на счет, и выхожу на улицу.

Весенний московский ветер бьет в лицо влажной прохладой. Вокруг снуют люди, сигналят машины, город продолжает свою бесконечную гонку за деньгами и властью.

Я достаю из кармана пачку сигарет. Закуриваю, глубоко затягиваясь едким дымом. Смотрю на то место, где пару минут назад скрылся ее бежевый тренч.

Я не думаю о нашем совместном бизнесе или о том, что я ей сказал или не сказал.

Я стою посреди улицы и думаю только об одном: я сотру в порошок этого ублюдка.

Глава 7. Ника

Я не планировала ехать к маме, просто вышла из «Кофемании», поймала такси и назвала адрес автоматически, как в детстве думала о доме, когда становилось совсем плохо. Подмосковье, тихий поселок в сорока минутах от Кольцевой. Я еду и смотрю в окно на мелькающие заборы и сосны, и пытаюсь понять, что именно со мной происходит.

Калитка открывается сразу, мама возится в палисаднике с рассадой, в старом фартуке и резиновых перчатках. Она поднимает голову на звук шагов, и лицо у неё сначала расцветает радостью «Никуша, ты что ли? Не предупредила!» – а потом что-то в нём меняется.

Она смотрит на меня секунду, две, три…

Мама стягивает перчатку с правой руки медленно, пальец за пальцем и подходит ближе.

– Дай куртку сниму, – говорю я, делая шаг мимо неё к крыльцу.

– Ника.

Я останавливаюсь, ведь что-то в её голосе не позволяет идти дальше.

– Покажи руку.

Мама смотрит на манжету моего пиджака так, будто уже всё знает – просто ждёт, когда я перестану делать вид, что нечего показывать.

Я не знаю, сколько секунд мы стоим вот так у калитки. Потом я медленно закатываю рукав, а мама опускает глаза на синяк и замолкает. Она смотрит на желтовато-лиловый овал на моей коже – след чужого большого пальца, и молчит. Её лицо при этом совершенно неподвижно, только у внешнего уголка правого глаза собирается одна морщинка, которой я раньше не замечала.

По её щеке медленно катится одна слеза и она даже не пытается её вытереть.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь разумное. Например, что это ерунда и я сама виновата, что я задержалась на работе и он просто…. что это в первый и последний раз…что у нас вообще-то всё хорошо.

Все слова рассыпаются, не добравшись до горла.

Мама поднимает глаза на меня. В них читается только тихое горе женщины, которая поняла что-то страшное и которая уже не может сделать вид, что не поняла.

Она берёт мою руку осторожно, двумя ладонями, как будто я сделана из чего-то очень хрупкого и накрывает синяк своими пальцами.

Вот и всё. Никаких слов. Просто её тёплые, шершавые ладони поверх моего запястья.

И именно это молчаливое, материнское ломает меня окончательно. Я просто стою у родительской калитки, среди запаха сырой земли и прошлогодней листвы, и чувствую, как по лицу текут слёзы, и даже не вытираю их.

Мама молчит и держит мою руку. И в этой тишине между нами умещается всё, что я не смогла бы сказать словами за два года.

Мы заходим в дом. Мама ставит чайник, достаёт чашки, а я сижу за кухонным столом, смотрю на клеёнку в мелкую клетку, которая здесь сколько я себя помню. Мама разливает чай и садится напротив.

– Я понимаю, что ты скажешь, мам, – начинаю я.

– Нет, – она качает головой. – Не скажу, ты уже взрослая и сама всё знаешь.

Она обхватывает свою чашку обеими руками. Смотрит в неё.

– Я только одно скажу. Когда ты была маленькая и падала, ты всегда сначала оглядывалась на меня что понять стоит плакать или нет. Если я улыбалась, ты вставала и бежала дальше. Помнишь?

Я помню.

– Я не смогу улыбнуться сейчас, Ника. Не смогу сделать вид, что всё в порядке. Но вставать это ты сама. Это всегда была только ты.

Она встаёт, чтобы долить кипятку. Разговор закончен. Я сижу за столом с детства и понимаю: теперь у меня нет права притворяться даже перед собой.

Глава 8. Ника

Я поворачиваю ключ в замке дважды. Щелчок, еще щелчок. Тяжелая дверь нашей квартиры на Фрунзенской открывается абсолютно бесшумно.

В прихожей горит мягкий, приглушенный свет. Во всей квартире царит идеальная чистота. Ни одной лишней вещи на поверхностях, обувь выстроена по струнке в гардеробной. Поначалу мне очень нравился этот порядок и свое место у каждой вещи, но со временем от этой идеальности стал дергаться глаз. Все что пытается казаться идеальным, чаще всего ненастоящее.

Я снимаю бежевый тренч, вешаю его на плечики. Разуваюсь, аккуратно ставя лодочки на полку. Я тяну время, потому что знаю, что муж дома. Машина Димы стояла на паркинге, когда водитель привез меня.

– Ника? – раздается из гостиной спокойный голос мужа.

– Да, Дим. Я вернулась.

Глубокий вдох. Выдох. Я надеваю свою самую безупречную маску успешной, спокойной и любящей жены. Стараюсь выпрямить плечи, одергиваю полы графитового пиджака и прохожу вглубь квартиры.

Дима сидит в глубоком кожаном кресле у панорамного окна. В одной руке у него планшет, в другой стакан с минеральной водой и лимоном. Он не пьет алкоголь в будни, ведь это неправильно. А Дима вообще всё делает правильно. Муж поднимает на меня глаза, и на его лице появляется легкая, теплая полуулыбка. Никакой агрессии или недовольства на его лице. Идеальный муж встречает жену после тяжелого рабочего дня.

Но я знаю этот взгляд, и понимаю что в этот момент он оценивает мою позу, цвет лица, то, как я держу сумку.

– Устала? – мягко спрашивает он, откладывая планшет на стеклянный столик.

– Немного. День был сумасшедший, – я прохожу к дивану и сажусь, закидывая ногу на ногу. – Клиенты рвут на части перед праздниками.

Дима коротко кивает, берет свой стакан и делает медленный глоток.

– Как прошел обед? – вопрос звучит вскользь, непринужденно.

Началось. Это любимый прием мужа – тихий допрос, обернутый в заботу и интерес к партнеру. Тонкая психологическая игра, в которой я не имею права оступиться.

– Нормально. Быстро перекусила салатом, обсудили стратегию. – смотрю ему прямо в глаза.

– С кем была встреча?

Он знает. Он проверил мой рабочий календарь, к которому у него есть доступ через моего секретаря – якобы для того, чтобы «понимать мою загруженность и планировать совместные выходные». Но встреча с Антоном не была туда внесена.

–С представителем застройщика, – спокойно отвечаю я, оперируя полуправдой. – Они запускают элитный комплекс в Сочи и им нужна агрессивная PR-кампания.

– Встречались в офисе? – Дима крутит стакан в руке.

– Нет, в «Кофемании» на Белой Площади. У них офис в том районе, так было удобнее логистически.

Дима чуть склоняет голову набок. Свет от торшера падает на его лицо, подчеркивая резкие линии скул.

– На Белой Площади, – задумчиво повторяет он. – Далековато от твоего офиса для быстрого перекуса. Встреча длилась час?

– Около того. Плюс дорога.

– Ясно, – он улыбается, но улыбка заметно ненастоящая. – А почему именно этот клиент, Ника? У твоего агентства сейчас перегруз. Ты сама жаловалась на выходных, что не хватает рук. Зачем брать еще один проект перед маем?

В его голосе сквозит неподдельная забота. Он беспокоится о моем здоровье, графике. И конечно о том, что я переутомляюсь. И именно от этой «заботы» у меня внутри всё переворачивается.

– Проект очень статусный, Дим. Отличный кейс в портфолио агентства. К тому же, нас рекомендовал Стас, а ты знаешь, что с ним лучше не портить отношения. Мы посчитаем смету по двойному тарифу за срочность. Если согласятся, то найму дополнительных людей на аутсорс.

Он смотрит на меня еще несколько долгих секунд. Изучает. Взвешивает мои слова. Я чувствую, как под графитовым пиджаком по спине стекает капля холодного пота. Если он копнет глубже… Если он попросит показать материалы или назовет имя застройщика…

Но Дима внезапно ставит стакан на стол, поднимается и подходит ко мне. Он садится рядом на диван, поднимает руку и медленно, почти нежно, заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо. Его пальцы скользят по моей шее, задерживаясь на сонной артерии.

– Я просто переживаю за тебя, родная, – тихо говорит он, глядя на мои губы. – Ты берешь на себя слишком много, а я хочу, чтобы моя жена чаще улыбалась и была дома. Помнишь наш разговор про отпуск на Комо?

– Помню, Дим. Я всё организую, обещаю.

– Хорошо, – он целует меня в лоб. – Иди в душ, переодевайся. Я заказал ужин из ресторана.

Я киваю, встаю с дивана и иду по коридору. Я держусь до тех пор, пока не захожу в хозяйскую ванную и не закрываю за собой тяжелую дверь из матового стекла.

Щелчок замка.

Я мгновенно оседаю на пол, потому что ноги просто перестают держать.

Спозаю спиной по холодной стене, обхватываю колени руками и зажмуриваюсь. Дыхание, которое я так тщательно контролировала последние полчаса, превращается в судорожные всхлипы. Я тянусь к краю ванны, поворачиваю рычаг смесителя. Мощная струя воды ударяет в глубокую ванну, заглушая звуки. Только теперь я позволяю себе задышать в полную силу.

Меня трясет. Мелкая, противная дрожь бьет всё тело.

Это нормально, – твержу я себе, раскачиваясь на холодном кафеле. – Это просто забота. Он просто любит меня. Он заботится о моем графике. Он хочет, чтобы мы поехали в отпуск. В этом нет ничего страшного. Любой муж спросил бы, где была его жена. Это нормальная семья. Нормальная.

Я повторяю это слово как заклинание, но магия больше не работает.

Я медленно открываю глаза и смотрю на свою левую руку. Дрожащими пальцами расстегиваю пуговицу на манжете пиджака и закатываю плотную ткань вверх.

На бледной коже, чуть выше косточки запястья, темнеет желтовато-лиловый синяк.

Три дня назад у нас случилась ссора из-за того, что я задержалась на мероприятии на сорок минут, потому что сломалась машина у подрядчиков. Я была уставшая, злая и впервые за долгое время посмела огрызнуться, сказав, что я не обязана отчитываться за каждую минуту своей жизни. Я развернулась, чтобы уйти в спальню.

Он просто перехватил мою руку. Мягко, но так крепко, что я не смогла сделать ни шагу. Его большой палец с силой вдавился в мою кожу. «Ника, ты же знаешь, я не люблю, когда со мной так разговаривают. Я волновался», – сказал он тогда своим обычным, ровным голосом. А на следующий день на руке расцвел этот след.

Я смотрю на синяк, и перед глазами всплывает лицо Антона в кофейне в тот момент, когда его взгляд упал на мое запястье.

Дима никогда не смотрел на этот синяк. Он сделал вид, что его нет и что это просто досадное недоразумение, о котором не принято говорить.

А Антон… Антон увидел .

Я помню этот секундный, неконтролируемый шок на его лице, который мгновенно сменился злостью в глазах. В ту секунду в «Кофемании» Антон узнал про мою жизнь больше, чем я сама позволяла себе понимать за последние два года. И эта ситуация оголила то самое несовершенство, которое было скрыто за фасадом идеального брака.

Я не хотела, чтобы он это видел, но где-то в самой глубокой части моей души, тихий голос прошептал: «Слава богу. Хоть кто-то знает правду».

Я опускаю голову на колени, пряча лицо в ладонях. Моя выстроенная, безопасная жизнь начинает сыпаться, как карточный домик, и я не знаю, как это остановить. Да и хочу ли останавливать?

Внезапно сквозь шум льющейся воды пробивается приглушенная вибрация.

Я вздрагиваю. Телефон остался в кармане пиджака. Достаю его, ожидая увидеть очередное сообщение от мужа с вопросом, почему я так долго, но на экране высвечивается фотография мамы.

Я торопливо вытираю лицо холодными ладонями, откашливаюсь, пытаясь придать голосу нормальное звучание, и провожу пальцем по экрану.

Я торопливо вытираю лицо холодными ладонями, откашливаюсь и провожу пальцем по экрану.

– Привет, мамуль.

– Привет, родная. Не вовремя?

– Нет. Всё нормально. Ванну набираю.

– Поняла.

Она не спрашивает про папу, про рассаду, про соседей. Мама молчит, и в этом молчании через четыреста километров телефонного провода я чувствую её так отчётливо, как будто она сидит рядом на краю ванны.

– Мам, – говорю я, и голос предательски садится на первом же слоге.

– Тихо, – говорит она очень спокойно. – Не надо.

Одно слово. Она знает, что я не одна в квартире. Она знает, что я не могу говорить. Она не требует объяснений.

Я зажимаю рот ладонью и смотрю в потолок, потому что если я сейчас опущу голову – заплачу, и это будет слышно.

– Я просто хотела услышать твой голос, – говорит мама. Будничным тоном, как будто ничего не происходит. – Папа тут опять с грядками воюет. Говорит, помидоры в этом году не те семена.

– Угу.

– Ника.

– Да, мам.

– Ты помнишь нашу старую скамейку у калитки? Я там сижу каждый вечер. С чаем.

Я не сразу понимаю. Потом понимаю.

Я здесь. Я жду. Приедь, когда сможешь.

– Помню, – говорю я.

– Ну и хорошо, – она делает глоток чего-то. – Всё, не буду тебя отвлекать. Отдыхай.

– Спокойной ночи, мам.

– Спокойной ночи, дочка. – пауза в полсекунды. – Я люблю тебя.

Она никогда не говорит это просто так, между делом. В нашей семье это не принято потому что это слишком серьёзные слова, чтобы бросать их вслед. Мама говорит их только тогда, когда хочет, чтобы я точно знала.

Связь обрывается.

Я сижу на холодном кафеле, держу телефон обеими руками и слушаю, как вода наполняет ванну.

Глава 9. Антон

Ветер на двадцать пятом этаже строящегося монолита пробирает до костей, забивая под воротник куртки мелкую бетонную пыль. Вокруг грохочет техника, матерятся прорабы, краны таскают тонны арматуры на фоне серого, тяжелого московского неба. Это моя стихия. Здесь всё просто и понятно: есть чертеж, есть смета, есть сроки. Если подрядчик косячит, то он вылетает. Если бетон не набирает прочность, то мы его сносим и заливаем заново. Любую ошибку можно исправить деньгами или жесткими решениями.

Любую, кроме той, что я совершил пять лет назад.

Я стою у края неогороженной бетонной плиты, глядя на копошащийся внизу город, и не слышу ни перфораторов, ни криков начальника участка. Перед моими глазами с маниакальным упорством стоит образ одной и той же женщины. Ее тонкое, бледное запястье и желтовато-лиловый овал на нем.

– Антон Николаевич! – прораб машет мне рукой, пытаясь перекричать шум лебедки. – По вентиляции вопросы! Подрядчики просят сдвинуть график на неделю!

– Никаких сдвигов, – рявкаю я, резко разворачиваясь к нему. – У них в контракте прописаны штрафные санкции. Завтра не выводят людей в две смены, разрываем договор и заводим других. Я не буду нянчиться с их проблемами.

Прораб торопливо кивает и исчезает в лабиринте строительных лесов.

Я спускаюсь вниз на скрипучем строительном подъемнике, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном от переполняющей меня ярости. Я сбрасываю каску на капот своего внедорожника, сажусь в салон и с силой захлопываю дверь, оставляя шум стройки за бортом.

Достаю телефон и набираю номер Игната, начальника моей службы безопасности. Бывший силовик, человек, который умеет находить информацию, не оставляя цифровых следов. Я озадачил его еще вчера вечером, сразу после встречи в кофейне.

– Слушаю, шеф, – голос Игната звучит в динамике ровно

– Что у тебя на Дмитрия Воронцова? Муж Ники Лариной. Выкладывай всё.

Я откидываюсь на кожаный подголовник, массируя пальцами переносицу.

– Персонаж интересный, – медленно начинает Игнат. Слышно, как он кликает мышкой, просматривая файлы. – По бизнесу: акула. Работает в белую, никакого откровенного криминала, никаких утюгов и паяльников, но схемы жесткие. Специализируется на враждебных поглощениях. Заходит в компанию как партнер, находит слабое звено, перекрывает кислород, изолирует руководство друг от друга и выкупает долю за копейки. Очень любит абсолютный контроль. В совете директоров у него все ходят по струнке. Шаг влево, шаг вправо – не увольняет, а уничтожает репутационно.

– Это бизнес, Игнат. В Москве половина таких. Что по личной жизни?

Повисает короткая пауза.

– А вот тут интереснее, шеф. Ника его первая официальная жена, но до нее была женщина. Гражданский брак, длился почти четыре года. Жили вместе.

– И?

– И она исчезла с радаров за полгода до того, как он познакомился с Лариной. Девушка была из богемы, художница или что-то вроде того. Вела активную светскую жизнь, выставки, тусовки. Потом сошлась с Воронцовым. За первый год он полностью отрезал ее от прежнего круга общения. Вложился в ее галерею, стал единственным инвестором, а потом просто закрыл проект как нерентабельный. Под конец она даже из дома выходила только с его водителем.

– Где она сейчас?

– В Европе. То ли в Швейцарии, то ли в Австрии. Живет в рехабе для людей с тяжелыми клиническими депрессиями и нервными срывами. Счета, кстати, оплачивает анонимный фонд, но цепочка тянется к Воронцову. Он ее не бил, Антон. Нет ни одного заявления в полицию, ни одного снятия побоев. Он просто... высушил ее, и свел с ума своим контролем.

Я закрываю глаза. В салоне машины становится невыносимо душно.

– Я понял тебя, Игнат. Спасибо. Скинь мне всё досье на защищенную почту.

Я сбрасываю вызов и бросаю телефон на пассажирское сидение.

Пазл складывается в четкую картинку. Я сижу в машине и понимаю, какую чудовищную ошибку совершил. И речь сейчас не о том, что я сделал пять лет назад, а речь о том, что я делаю сейчас.

Ника выбрала его не случайно. После того, как я разбил ее сердце вдребезги своим блядством и предательством, не думаю что она искала любви, скорее безопасности. Ей нужна была стена, за которой ее никто больше не достанет, кто подарит ей спокойствие и уверенность. И Дмитрий предоставил ей эту стену. Только Ника не поняла, что эта стена строится не вокруг нее для защиты, а вокруг нее для изоляции.

И вот теперь появляюсь я. Я разрушаю равновесие и покой ее жизни одним своим присутствием. Я провоцирую Дмитрия. Этот синяк на ее запястье ничто иное, как реакция ублюдка на то, что Ника посмела выйти из-под контроля и встретила кого-то из прошлой жизни. Получается я катализатор? С другой стороны, рано или поздно у Дмитрия появился бы другой предлог еще больше усилить давление на свою молодую жену.

«Ты не имеешь права лезть в это, Рябов», – говорит мне голос рассудка. – «Ты сам потерял ее. Ты потерял все права на эту женщину в тот день, когда проснулся в чужой постели. Оставь ее в покое. Дай ей жить так, как она выбрала».

Я завожу двигатель. Выезжаю со стройки и вливаюсь в плотный московский трафик. До самого вечера я погружаюсь в работу с головой. Переговоры, подписания, цифры, сметы. Я забиваю свой мозг работой, чтобы не слышать собственных мыслей.

В одиннадцать вечера я захожу в свою квартиру в Сити.

Здесь темно и тихо и царит идеальный порядок, который наводит клининг. Я прохожу к бару, наливаю виски и сажусь в кресло напротив панорамного окна. Внизу течет река из красных и белых автомобильных фар. Москва никогда не спит. Москва переваривает слабых и делает сильнее тех, кто умеет терпеть.

Я беру в руку телефон.

Разум кричит, что я должен удалить ее номер. Что наш договор по Сочи будут вести наши заместители и что я больше никогда не должен приближаться к ней, если действительно хочу, чтобы она была в безопасности.

Но я закрываю глаза, и снова вижу этот фиолетовый след чужого пальца на ее белой коже и ее страх в глазах в ту долю секунды, когда она поняла, что я всё увидел.

Я не могу ее там оставить, даже если она меня ненавидит. Даже если я сломаю себе жизнь, вытаскивая ее оттуда.

Я открываю мессенджер.

Пальцы зависают над клавиатурой. Никаких деловых предлогов. Никаких прикрытий про PR-стратегии и общих знакомых. Это всё ложь. Я стираю все заготовленные, умные фразы и оставляю только то, что разрывает меня на куски с той секунды в кофейне.

«Ты в порядке?»

Отправляю.

Две серые галочки мгновенно становятся синими. Она в сети, значит не спит.

Проходит минута. Две. Пять минут.

Она молчит.

Я делаю глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает желудок. Она не ответит, ведь она умная девочка. Она понимает, что это за гранью.

Я уже собираюсь заблокировать экран, когда в левом верхнем углу под ее именем появляется надпись:

«Ника печатает...»

Мое сердце останавливается. Я перестаю дышать, вглядываясь в экран так, словно от этого зависит моя жизнь. Надпись пропадает. Потом появляется снова. Она набирает текст, стирает, набирает снова. Эта борьба на том конце провода ощущается физически.

Всплывает сообщение. Всего два слова, которые подтверждают все мои худшие догадки:

«Не всегда».