Текст книги "Искатель, 2011 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Владимир Лебедев,Юрий Достовалов,Журнал «Искатель»,Василий Щепетнёв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

– Положите кочергу, Ксения, – по возможности спокойно произнес Лобов. Поверьте, это в ваших интересах.

– Мой интерес в том, как убить эту стерву! – И она ударила женщину рукояткой кочерги по голове. Жертва слабо вскрикнула и потеряла сознание.

Анализируя позже эту ситуацию, Лобов в который раз убедился в том, что в самых затруднительных положениях ему на помощь всегда приходит его величество Случай. Жена всегда попрекала его за такое «язычество», как она говорила, но Лобов знал: если возникала неразрешимая ситуация, что-то извне обязательно приходило ему на выручку. Может, он особенный какой-то, может, к нему благоволят высшие силы («Кошмар, Лобов! – ужасалась его рассказам Ирина. – Ты что – центр Вселенной?»), но факт оставался фактом: главное – найти преступника, а вот насчет того, как задержать его быстро и без потерь, волноваться не стоит. Случай все сделает за тебя. Так было почти во всех делах Всеволода Лобова.

Господин Случай помог ему и на этот раз. Окно, возле которого стояла Ксения, резко распахнулось, и на подоконнике возникла фигура Онипко во весь рост. Следующие события произошли молниеносно, почти в один момент. Онипко с криком: «Ксюша, остановись!» – прыгнул из окна на девушку, но она успела среагировать и ударила нападавшего по плечу. Онипко вскрикнул и всем телом придавил к полу упавшую Ксению. Оперативники воспользовались моментом, метнулись к куче и надели на руки девушки наручники. Она не сопротивлялась, лишь гневно сверкнула взглядом в парня и процедила сквозь зубы:

– Идиот! Я ведь это сделала ради нас с тобой! – и позволила защелкнуть наручники на своих запястьях.

– Вызывайте бригаду! И «скорую»! – кивнул Лобов коллегам, тяжело переводя дух.

Ксению под руки увели на кухню. Лобов тронул Онипко. Парень тихо простонал. Лобов перевернул его на спину и прикоснулся к артерии на шее. Жив!

Подошел к ничком лежавшей женщине и присел возле нее. Она открыла глаза и улыбнулась. Лобов отклеил пластырь со рта и спросил:

– Вы Ирина Арнольдовна Тамме?

Женщина от слабости не могла говорить и лишь едва кивнула в ответ.

– Я получил ваше письмо, спасибо вам.

Она улыбнулась еще раз.

– Только почему так оригинально? А если бы я не заглянул в вашу квартиру еще несколько дней?

– Я знала... – тихо прошептала она, – что к делу привлечены вы... Мой брат работает в прокуратуре... Он много рассказывал о ваших расследованиях... О вас ходят легенды... Я знала: раз взялись вы... то обязательно все поймете... – И она снова закрыла глаза.

Лобов осмотрел наручники – стандартные. Вытащил ключи, разомкнул кольца и, подняв женщину на руки, перенес ее на диван. В свои пятьдесят пять или около того женщина оставалась стройной, изящной и сказочно легкой. Лобов накрыл ее одеялом и подложил под голову подушку.

– На этой даче... столько раз... я была гостьей... а теперь... заложницей...

Лобов даже не расслышал, а скорее понял по губам, что сказала Тамме.

– Отдохните, Ирина Арнольдовна, – произнес он и подошел к Онипко. – Живой?

– Вроде, – простонал парень. – Перелома нет?

Лобов стащил с него рубаху и осмотрел руку. Багровая полоса чуть выше локтя.

– Ерунда. Скоро заживет. Но гематома гарантирована. Испугался?

– Немного.

– Эх ты, боец... В армии служил?

– Нет. После школы сразу поступил в университет.

В прихожей раздались кашель и шум. Лобов вышел туда. Оперативник вел в туалет согнувшуюся Ксению:

– Тошнит ее.

Лобов вспомнил, что в прошлый раз девушку тоже тошнило, но только теперь понял, почему.

– Скажи-ка мне, герой-любовник, – обратился он к Онипко, – только откровенно. Ксения беременна?

– Да, – кивнул Онипко и опустил голову. – Что же теперь будет?

– Думаю, будут роды, как полагается.

– А... ребенок?

– Ребенка, наверное, сможешь забрать. Если, конечно, признаешь свое отцовство.

Во дворе прогнусавил клаксон машины оперативной бригады. Лобов выглянул в окно. «Скорая» стояла рядом. Ксению, угрюмо молчавшую и с трудом передвигающую ноги, вывели из дома. На пороге она остановилась и пронзила Лобова жгучим, испепеляющим взглядом. Он многое повидал на своем веку, но такой лютой ненависти, такой неудержимой жажды раздавить не встречал никогда.

Тамме положили на носилки и понесли к фургону. Лобов оправился после шока и подошел к Онипко:

– Ну что, поехали с нами. Будешь свидетелем.

Парень вздрогнул, но Лобов успокоил его:

– Да не бойся ты. Я ведь сказал – «свидетелем». Я ведь знаю, что ты не убивал. Так?

– Н-не убивал... – покачал головой Онипко.

– Ну вот видишь. Значит, не бойся. Правильно про тебя сказал мой коллега – кишка у тебя тонка. – И Лобов слегка подтолкнул повесившего нос парня к своей «Мазде».

7

Ирину Арнольдовну Тамме поместили в одну из городских больниц. Дня через два после задержания Ксении Лобов пришел к заведующему отделением и попросил его о беседе с Тамме с глазу на глаз. Врач согласился и велел привезти Тамме на качалке в его кабинет.

– Она еще не оправилась после нервного потрясения, – объяснил он, – так что, пожалуйста...

– Да, конечно, я понимаю. Совсем недолго.

– И если возможно – никаких неприятных эмоций.

– Вот за это не ручаюсь, извините, работа такая. А следствие, увы, не терпит.

– Ну хорошо, – нехотя согласился врач. – Тогда, пожалуйста, недолго, еще раз попрошу вас. – И вышел.

Через несколько минут в кабинет вкатили кресло, и Лобов встал, встречая улыбающуюся ему Тамме.

– Здравствуйте, Ирина Арнольдовна, – поклонился он. – Как самочувствие?

– Спасибо. Вашими молитвами, Всеволод Никитич. Я к вашим услугам. Врачи сказали, что на целых полчаса.

– Они заботятся о вас. Получаса, думаю, будет достаточно. – Он подвинул стул к креслу, сел и приготовил диктофон.

– Ирина Арнольдовна, договоримся так. Я запишу наш разговор, потом отпечатаю и принесу протокол вам на подпись. Устроит?

– Вполне, – кивнула женщина. – Итак, с чего мне начать?

– Мне кажется, с того момента, как вы вошли в жизнь профессора Рябича.

– О-о! – протянула Тамме. – Тогда придется рассказывать, начиная с моей юности. Я знала профессора со своих студенческих лет, он был одним из моих учителей, в то время молодых учителей. Разница в возрасте у нас всего шесть лет. Он и тогда уже мне нравился, но он был женат, так что я довольствовалась ролью обожательницы. По окончании университета я устроилась на работу в Музей востока. Дальнейшее десятилетие я опускаю, поскольку за это время всего раза два-три видела профессора на конференциях. Я была польщена, что он помнил меня. Мы обменивались несколькими ничего не значащими фразами, и снова дороги наши расходились. Детей у него не было долго. Жена, как оказалось, была слабой и часто болела. Ксения родилась, когда Василию Нифонтовичу было уже тридцать пять лет. Через неделю ему исполнилось бы пятьдесят семь... – Тамме вытащила носовой платок и вытерла глаза.

– Если вам тяжело, можем это опустить. И только по существу преступления.

– Хорошо, – кивнула Тамме. – Десять лет назад жена Рябича умерла от инфаркта. Василий Нифонтович как-то снова увидел меня на какой-то конференции, кажется, в Венгрии. Мы два вечера гуляли с ним у Дуная, и он сделал мне предложение. Я понимала всю ответственность такого шага, а потому просила его не спешить. Он, как деликатный человек, согласился и лишь оставил за собой право ежемесячно напоминать мне о своем предложении. Каждый месяц он дарил мне роскошные цветы и богатые подарки. Через год такого общения я согласилась стать... его подругой... вы понимаете...

– И как к этому отнеслась Ксения?

– Предсказуемо. Как поступает всякая девушка-подросток. Ревновала отца к каждому его шагу в мою сторону. Устраивала дикие истерики. Меня вообще видеть не хотела. Как я только ни старалась – пробовала водить ее на интересные художественные выставки, предлагала лучшие театральные премьеры – тщетно. Она или отказывалась, или соглашалась пойти только вместе с отцом. Одним словом, ненавидела меня. Возможно, поэтому я и не стала официальной женой Василия Нифонтовича. Когда Ксения подросла, она стала немного помягче. Теперь ее неприязнь выражалась лишь в сарказме и элементарном игнорировании. Опять же поэтому я почти не бывала у них дома, лишь на даче, когда ее там не было...

– Она не обвиняла вас в том, что случилось с ее матерью?

– Еще бы! Она считала меня основной причиной смерти матери, хотя Варвара Серафимовна болела давно, а при ее жизни Василий Нифонтович ничем не запятнал супружества...

– Ирина Арнольдовна, с психологией все понятно. Расскажите, пожалуйста, что случилось за эти дни. Как вы обо всем догадались?

– Тут и догадываться было нечего. Почти весь минувший год Ксения давила на отца, чтобы он разрешил ей выйти замуж за студента одного из нашего вуза – Онипко, кажется. Отец отказал и посоветовал ей обратить внимание на перспективных ученых – например, на Максима Родского. Это талантливый молодой человек, поверьте мне...

– Согласен с вами. Мы с ним знакомы.

– Ну вот, видите. Не думаю, что в наше неспокойное время Василий Нифонтович был так уж не прав. Поэтому он оставался совершенно безучастен ко всем требованиям Ксении.

– У нее были свои деньги?

– Конечно. Отец постоянно давал ей карманные. Кроме того, у нее был свой счет, который пополнялся в том числе и за счет процентов, и за счет отцовских вливаний после гонораров. Видимо, ей было мало. Если бы вы не схватили ее, через полгода она стала бы наследницей всего отцовского капитала.

– Уже не станет, – успокоил Тамме Лобов. – Теперь давайте все-таки к последним трем дням. Если вы не устали.

– Нет, я расскажу. Об убийстве Василия Нифонтовича я узнала в интернете, разумеется. Часов в одиннадцать утра. И сразу вспомнила ссору, которая произошла у него с дочерью недели за две до этого. Ксения тогда требовала, чтобы ее жених был прописан в новой квартире, которую отец хотел купить, кричала, что не потерпит, если туда станет являться «эта тварь», как она меня называла. Я все слышала, я была в то время на их даче, на кухне, когда внезапно приехала Ксения. Отец потребовал дочь извиниться передо мною и впредь не называть так дорогого его сердцу человека. Она вспылила, выбежала из дома и уехала...

– А на чем она приехала и уехала?

– На том самом «Лексусе», который, как сообщали в интернете, был обнаружен на месте убийства... Ну вот, в момент той ссоры Ксения обронила страшные слова, адресованные, кажется, не столько отцу, сколько мне. Она выкрикнула: «Ты еще пожалеешь о своем рождении!» Угрожать напрямую отцу она, конечно, не отважилась... С тех пор я ее не видела. А когда узнала про убийство, тут же все поняла. Поняла и она, поэтому и решила со мной разделаться. После полудня позвонила мне и сказала, что хочет меня видеть и что готова приехать ко мне домой. Я ответила, что вряд ли найду для этого время. Мне стало ясно, для чего она хочет приехать ко мне. Я не отвечала на телефонные звонки. А уже вечером она сама пожаловала ко мне. Звонила в дверь, я не открыла. Потом в окно я увидела, как она села в свой «Лексус» и уехала. И тут я поняла, что нужно делать. Надо было непременно сообщить вам. Но идти к вам напрямую я боялась, так как Ксения могла выследить меня по дороге и, например, сбить, машиной. А вашего телефона не знала. Да и не время было выяснять что-нибудь, поймите меня. Я была уверена, что в ходе расследования обязательно всплывет мое имя, а поскольку связаться со мной будет нельзя, то непременно попадут в квартиру. Поэтому я и написала те письмена на оконном стекле...

– Но почему по-арабски?

– Люблю этот язык, пишу на нем свободно и с удовольствием. Так что вышло машинально, по привычке. Но ведь разве составит труда следствию перевести эту фразу?

– И потом?

– Потом я собралась и задумала уехать на время в Подмосковье, к своей подруге. Не для того, чтобы скрыться от следствия, поверьте, но чтобы скрыться от Ксении. Я знала, что в ярости она способна на все. Впрочем, вы уже убедились в этом. Я собралась, вышла через заднее крыльцо и едва вошла в темный проходной двор, как тяжелый удар по голове лишил меня сознания и свалил с ног. И слабо как-то, отдаленно, услышала последние слова: «Увильнуть вздумала, кочерыжка старая!» Очнулась на даче, прикованная к батарее. И почти два дня провела в оковах...

– Что хотела от вас Ксения?

– Наверное, ничего особенного. Просто хотела скрыть меня от следствия. Ведь она ежедневно по нескольку раз звонила следователю... Николаю Владимировичу, кажется, и узнавала, как идут дела, не найден ли убийца. Вчера он ей ответил, что предполагаемый преступник арестован, и Ксения заметно подобрела ко мне. Дала поесть, обещала, если буду себя хорошо вести, оставить меня в живых. Не понимаю только одного. Допустим, Кучина осудили бы. Что бы она сделала со мной? Ведь я могу, оказавшись на свободе, пойти и все рассказать...

– Ирина Арнольдовна, скажу вам откровенно. Она в любом случае не думала оставлять вас в живых.

Тамме вздрогнула, Лобов погладил ее по плечу и продолжал:

– Страшное позади. Но если бы не ваши письмена, произошла бы трагедия.

– Спасибо вам, Всеволод Никитич, – на глазах Тамме навернулись слезы.

– Не за что, Ирина Арнольдовна. Это моя работа. Поправляйтесь. – И, поклонившись, он вышел из кабинета.

...Допросы Ксении шли полным ходом. Суровин сказал, что девушка не желает, чтобы на ее допросах присутствовал Лобов, а потому он встретился со следователем во время обеденного перерыва.

– Всеволод Никитич, восхищаюсь вами, – Суровин встал из-за стола, шагнул к Лобову и пожал ему руку. В глазах следователя Лобов уловил затаенную зависть.

– Кучин на свободе? – вместо ответа спросил Лобов.

– Да, – неловко ответил Суровин и отвел взгляд. – Я извинился, конечно.

«Я ведь предупреждал», – подумал Лобов, а следователю сказал:

– Николай Владимирович, Тамме в тяжелом состоянии, столько перенесла. Я бы попросил вас похлопотать о ее переводе в наш госпиталь. Ей не мешало бы пройти полный курс реабилитации.

– Хорошо, я попрошу городского прокурора связаться с руководством ГУВД. Садитесь.

– Благодарю вас. – Лобов сел на диван.

Суровин вернулся за свой стол и начал рассказывать сам:

– Ксения во всем созналась. Удивилась только, что мы так быстро ее раскусили. Она-то думала, что совершила идеальное преступление...

– Идеальных преступлений не бывает, – возразил Лобов. – Когда я понял, что волосы на обухе принадлежат Кучину, я понял, что его попросту подставили. Вопрос «кто?» не требовал длительных раздумий.

– Так вы догадывались, что это сделала Ксения?

– С определенного момента – да.

– С какого же интересно, разрешите полюбопытствовать? То есть когда вам стало казаться, что улики подтасованы? Когда вы начали действовать вопреки уликам?

– Да, пожалуй, еще с первого же разговора с Ксенией на даче. Что-то в ее показаниях не стыковалось, хотя поначалу я тоже не обратил на это внимания. Но подозрение крепло. Факты говорили против девушки. От Онипко я узнал, что в день убийства Ксения не возвращалась с дачи. Однако, вы, конечно, помните, как она попросила нас подогнать ее машину на дачу, поскольку, как она сказала, ей необходимо вернуться в город. Потом тот же Онипко выставил на конкурс «свою» работу, явно переданную ему Ксенией. И это сразу после смерти отца! Потом она соврала, что парень в деревне. А сама вызвала его на дачу и не отпускала, чтоб не распустил язык...

– Да, это так, – кивнул Суровин. – Я связывался с сотовым оператором. В те двенадцать минут, что вы ехали к Онипко, он звонил Ксении.

– И она срочно вызвала его к себе. Он немного не успел, пришлось все-таки пообщаться со мной. Но после разговора мигом полетел туда... Все прояснила надпись Тамме на стекле...

– Что, кстати, означает эта надпись?

– Всего три слова: «Дочь – убийца отца». Едва мне перевели фразу, как я тут же с находившимися на вскрытии оперативниками полетел на дачу. И думаю, что подоспел вовремя. Еще чуть-чуть, и кто знает, что было бы с Тамме... Ксения что-нибудь сказала о том, как совершила убийство?

– Рассказала. Она все продумала, рассчитала даже необходимое время. Перед мостом попросила отца остановить машину и сказала, что ее тошнит. Она ехала на заднем сиденье. Открыла дверцу, попросила отца помочь. Он вышел, поддержал ее. Выбираясь из салона, она нащупала на полу кувалду, заранее приготовленную ею. Выпрямилась и нанесла отцу несколько ударов. Один из них оказался смертельным. Потом приклеила к обуху волосы Кучина, взяла его перчатки и спустилась к реке. Обмыта рукоятку кувалды и зацепила ее за куст. Перчатки, выпачкав в крови отца, аккуратно пристроила на кусте, адругую в воде – так, чтобы она не уплыла. Вымыла руки, переоделась в чистое платье и вызвала милицию...

– То-то она так усиленно пыталась навести нас на коллег Рябича, – перебил Лобов. – Старалась изобразить преступников непрофессионалами – вспомните «темные очки» и «повязанные косынками подбородки»...

– Вот-вот, – кивнул Суровин.

– Постойте, Николай Владимирович, вы говорите – его перчатки. Как это понять?

– Очень просто. В апреле все сотрудники кафедры работали на субботнике. После работы Кучин выбросил нитяные перчатки в мусорную корзину, а Ксения незаметно спрятала их. Еще тогда она замыслила это преступление. Потожировые выделения выветрились за несколько месяцев. Ну вот, переодевшись, она вывалялась в пыли и крепко саданулась головой о бампер – чтобы гематома на голове появилась.

– Но если она, как вы говорите, переоделась – то куда дела прежнюю одежду, видимо, запачканную кровью отца? Ведь мы осмотрели всю округу...

– Вот здесь мы с вами немного недоработали, Всеволод Никитич. Помните большую сумку, что была на плече девушки, когда мы подъехали к месту преступления?

Лобов вспомнил и кивнул.

– Вот в этой-то сумке и лежала окровавленная одежда. Мы ведь джентльмены, где не надо. Постесняемся рыться в дамской сумочке, – укоризненно заметил Суровин.

Лобов сокрушенно молчал. Что ни говори, это была и его недоработка.

– Ну, Всеволод Никитич, не сокрушайтесь так. У каждого бывают промахи, – приободрил Суровин. Глаза его озорно сверкнули, и Лобов понял, что они квиты.

– Наручники она, естественно, приобрела через интернет? – спросил он.

– Естественно. Нынче там можно хоть танк купить...

– Разрешите идти, Николай Владимирович?

– Конечно. И поздравляю вас с окончанием этого дела!.. Одну минутку.

Лобов остановился в дверях.

– Говорят, что вы каждое свое расследование называете как-нибудь, вроде роман пишете.

Лобов кивнул.

– И как назовете это?

– «Вопреки уликам», – ответил Лобов и закрыл за собой дверь.

Кир БУЛЫЧЕВ

СМЕРТЬ ГРАФА ЭРРОЛЛА

В свое время, в связи с началом Второй мировой войны и тревожным положением в Великобритании, смерть Джоселина Хея, 22-го графа Эрролла, несмотря на загадочные обстоятельства, окружавшие ее, не привлекла должного внимания прессы и осталась вообще неизвестной за пределами Англии. Да и как могли узнать о ней советские или французские читатели в январе 1941 года?

Трудно сейчас решить, с чего начать рассказ.

Участники драмы известны, хотя роль каждого из них не до конца определена. Любопытно, что английские журналисты неоднократно возвращались к событиям в Кении, в последний раз, если не ошибаюсь, об убийстве писал Джеймс Фокс, который смог разыскать Абдуллу Вин Ахмеда, служившего некогда поваром у графа, и поговорить с Хуанитой Карберри, которой в дни давнего преступления было пятнадцать лет. Это было в 1980 году. Диана Бротон отказалась встретиться с журналистом, но кое-что рассказала по телефону.

Пожалуй, в изложении подобных историй лучше всего двигаться в хронологическом порядке, а не начинать с убийства, как делается в детективном романе. Здесь детектива, как такового, почти нет – суперинтендант полиции хоть и присутствовал, но играл, на мой взгляд, двусмысленную роль, заботясь более всего о доброй репутации Счастливой Долины.

Начнем с самой Долины.

В 1895 году Великобритания установила протекторат над восточно-африканской страной Кенией. В отличие от Западной Африки, которую называли могилой белого человека, климат в Кении близок к ангельскому, а земли по плодородию приближались к райским, хотя, впрочем, в раю никто не пашет.

В самом начале XX века была проложена железная дорога от порта Момбаса до озера Виктория, и тогда на землях народов масаи и кикуйю стали селиться белые поселенцы из Англии, Австралии, Канады и Южной Африки. Англичане заняли в основном плоскогорье между горой Кения и побережьем. Но если первые поселенцы разводили скот и выращивали кофе, то в конце двадцатых годов в Кению хлынули британские богачи, привлеченные дешевизной жизни, удобствами, которых не добьешься в самом Альбионе, чудесным климатом, простором и удовлетворенным чувством белого господина, который с наслаждением проматывал состояние родителей, добытое в Индии или на Ямайке, и мог вести жизнь настоящего спортсмена и благородного охотника.

Мир декадентской кенийской знати вращался вокруг игры в поло, скачек, охоты на слонов и львов и бесконечных балов, вечеринок с ужинами в клубе, где шампанское заказывали только ящиками.

Центром светской жизни была долина реки Ванджохи, которая именовалась Счастливой Долиной. Даже в Англии говорили, что река Ванджохи несет в себе не воду, а коктейли.

Когда сэр Джок Делвс Бротон впервые встретил Диану Моушн в 1935 году, той исполнилось двадцать два года.

Она только что бросила плейбоя и музыканта Вернона Моушна, замужем за которым пробыла несколько месяцев.

Она утверждала, что не спешит снова связывать себя узами брака, так как наслаждается свободной жизнью королевы лондонского света. Или полусвета. Но в любом случае Диана была не только красива, но и выделялась среди остальных лондонских красавиц совершенно необычными способностями и увлечениями. Начать с того, что у Дианы был свой самолет, на котором она летала, а в начале тридцатых годов такое занятие для светской дамы было необычным. К тому же она слыла заядлой охотницей и неплохим стрелком и любила рыбачить в открытом море. А так как ее муж не оставил ей ничего кроме долгов, Диана купила небольшой коктейль-бар на Бонд-стрит под названием «Голубой гусь», который давал определенный доход.

В 1939 году Диана встретила Джока Бротона. Он был старше ее и крайне непривлекателен. Родился он в 1883 году и провел, как сам признавался, самое несчастное детство, потому что его ненавидела мачеха и презирал отец. Они жили в большом поместье, вдали от больших городов, и Джок рос никому не нужным заморышем.

В семнадцать лет его отправили в Итон, в хороший колледж. Там он получил репутацию психа и воришки, всегда голодного и совершенно бессовестного. А одна из женщин, которая его знала в студенческие годы, сказала корреспонденту «Дейли телеграф», что он был «злобным, расчетливым и жестоким мерзавцем».

Летом 1914 года, так и не отыскав себе достойного места в жизни, он записался в Ирландский Гвардейский полк, но тут почти одновременно началась Первая мировая война и умер его отец, оставив ему значительное состояние и титул баронета. Похоронив отца, молодой лейтенант послушно вернулся в полк, но в день отплытия во Францию потерял сознание на палубе и был снят с корабля по причине солнечного удара с осложнениями.

Этот диагноз обошелся Джоку недешево. Никто не сомневался, что гражданскую жизнь он себе купил. И купил жизнь вообще, потому что ирландские гвардейцы понесли значительные потери в первые недели войны, а, как известно, первыми на войне погибают лейтенанты.

Кстати, заменивший его в должности командира взвода Гамильтон Бернс погиб в сентябре вместе со всем взводом.

Джок был уволен из армии из-за артрита левой руки и приступов амнезии.

После этого Джок ударился во все тяжкие и промотал имение, а также умудрился заложить 30 тысяч акров земли, принадлежавшей детям его покойного брата, опекуном которых он стал. Как он выпутался из этой истории – неизвестно. Правда, после этого скандала его жена Вера, с которой он прожил двадцать семь лет и от которой у него была дочь, подала на развод, и Бротон стал холостяком.

В наследство от брата ему осталась большая кофейная плантация в Кении, и Джок решил поправить дела, отправившись туда, тем более что в Англии жить становилось все труднее.

И тут он влюбился в Диану.

Чем смог пленить такую красавицу этот человек, совершенно непонятно. Внешне он не вызывал никакого доверия, не говоря уж о симпатии. Такие типы играли негодяев в сентиментальных кинодрамах. Он был невысокого роста, худой и сутулый, большой крючковатый нос нависал домиком над усами, обрамлявшими рот со всегда опущенными углами губ. Глаза у него были черными, волосы на голове остались лишь на темени и затылке, к тому же Джок в последнее время их красил, отчего они отсвечивали зеленью, как крылья майского жука.

Я видел его фотографию. Он был снят на свадьбе дочери в 1938 году – вполне миловидная дочь (впрочем, нельзя быть в этом уверенным до конца, потому что ее лицо скрыто под вуалью), кажется, на голову выше отца, который поправляет ей сзади юбку, а в другой руке держит перевернутый цилиндр, словно просит милостыню.

Бротон сделал предложение Диане и получил согласие.

Бротон согласился на странное условие, которое поставила красавица: если она полюбит человека моложе его, то Бротон не только соглашается на развод, но и обязуется пожизненно платить Диане 5000 фунтов стерлингов ежегодно. А ведь в то время фунт был по крайней мере вдесятеро дороже, чем сегодня.

Вернее всего, Диана соблазнилась на деньги, на сказочное состояние Бротона, которого не существовало. Возможно, Бротон скрыл от нее, что находился в то время под судом из-за этих проклятых тридцати тысяч акров, принадлежавших племянникам.

А вот дальнейшие шаги Бротона, желавшего обеспечить себе любовь Дианы, были по крайней мере странными.

Он обратился к Хью Дикинсону, безнадежно и давно влюбленному в Диану, чтобы тот помог ему в следующем. Хью должен был украсть из отделения для перчаток автомобиля Дианы ее драгоценности. Да, именно там она якобы возила с собой все бриллианты. Сделать это надо было в Южной Франции, куда Джок повез Диану в предсвадебное путешествие. И Хью отправился вместе с молодоженами. Затем Диана обратилась в страховую компанию и потребовала возмещения. Компания отнеслась к той истории без доверия, но доказать подлог никто не смог, и как раз перед отъездом в Кению Диана получила от страховщиков 12 тысяч фунтов за жемчужное ожерелье, которое обошлось Бротону в 6000 фунтов.

Но на этом Джок не остановился.

Успех подействовал на него возбуждающе.

Он заявил Хью Дикинсону, что намерен сообщить в полицию, что жемчуг украден именно им. И когда Хью испугался, то предложил ему новую авантюру: ограбить свое собственное родовое поместье, а именно утащить оттуда полотна Гейнсборо и Констебля, которые висели в столовой Доддинггона.

Ночью Дикинсон забрался в пустой дом – Джок отпустил сторожа и садовника, а сам с Дианой ждал вестей в Лондоне, в клубе «400», у всех на виду. Дикинсон снял оба полотна, спустился с ними по приставной лестнице в парк, затем прошел на задний двор, где облил полотна керосином, оставленным для него хозяином.

Молодого человека вовсе не волновало то, что он уничтожает великие картины. Главное было точно выполнить приказ Джока – от картин не должно остаться и следа, иначе есть опасность, что их вернут владельцу и придется расстаться со страховой премией.

Толи керосин оказался недостаточно горючим, то ли нервы подвели Дикинсона, но полотна не желали сгорать дотла.

Наступал рассвет – в любой момент его костер могли заметить из деревни. В отчаянии Хью затоптал огонь, привязал картины к приставной лестнице, которой пользовался, чтобы влезть в дом, умудрился привязать к ней железную трубу и выбросил с мостика в омут.

Хью признался в своих и Джока грехах лишь через много лет Джеймсу Фоксу. И подтверждением его словам служит история, не получившая в свое время объяснения: уже после смерти Джока в парке Доддингтона рыли канаву и случайно рабочие выкопали возле бывшей клумбы коробку из-под ботинок, в которой обнаружилось жемчужное ожерелье, за которое Джок получил 12 тысяч фунтов. Значит, Джок был дьявольски осторожен. Ведь казалось бы – разбери ожерелье по жемчужинам и торгуй ими на здоровье. Джок же удовлетворился двенадцатью тысячами – и ни пенсом больше!

Впрочем, неизвестно, кто организовал похищение, вернее, два похищения. Кто заставил несчастного Хью Дикинсона рисковать честью, репутацией и даже жизнью, чтобы выполнить волю... Только ли волю Джока, как он сам признавался в старости?

Я не имею морального права обвинять прекрасную Диану, которая, возможно, еще жива. Но посудите сами – насколько эта история сомнительна.

Диана соглашается выйти замуж за жулика, который тридцатью годами старше нее. Диана соглашается на авантюру с ее жемчужным ожерельем, за которое Бротон получает колоссальную сумму денег – около 200 тысяч долларов на современные деньги; Диана якобы и не подозревает, что ее несчастный отвергнутый любовник, готовый на все ради ее благосклонности, похищает полотна из имения Джока и пытается их сжечь, а затем топит в омуте, и страховая компания вновь платит Джоку около трехсот тысяч долларов (по современному курсу). Почему все авантюры так замечательно удаются Джоку? И притом подозрение не падает на прекрасную леди Бротон?

В 1940 году, якобы спасаясь от бомбардировок Лондона фашистами и с целью взять в руки управление кофейными плантациями баронет Джок Делвс Бротон с молодой супругой, багажом и даже аэропланом переезжает в Счастливую Долину. Брак был зарегистрирован на пароходе.

Теперь пришла пора познакомиться с жертвой.

А жертвой будет 22-й граф Эрролл, которого все в Счастливой Долине звали Джоссом, а полностью – Джосселином Хеем, каковое имя он носил, пока не унаследовал в 1928 году титул и порядковый номер в родословной графов Эрроллов.

Родился Джосс в 1901 году, был изгнан из Итона в 1918-м; не успев там толком поучиться, был отдан в колледж пониже классом, откуда перекочевал на дипломатическую службу. С нее он вылетел тоже быстро, так как увел от мужа леди Идину Гордон, что случилось в 1923 году.

Осенью того же года Джосс женился на этой очаровательной леди, и они отправились в Кению, подальше от надоевшего им лондонского света, которому, судя по всему, и они изрядно надоели.

В Кении они были встречены настороженно и вскоре попали в черный список, который вела госпожа губернаторша, ввиду того, что образ жизни молодоженов совершенно не соответствовал британским нормам поведения.

Обширный особняк в Счастливой Долине стал известен на всю колонию как центр особого вида вечеринок, по которым Идина была крупным специалистом. Вечеринки на английском языке именовались «уайф-суоппинг», то есть на них было принято, и даже обязательно, обмениваться женами. На долю леди Идины отводилась роль судьи и высшего божества этих праздников любви. Она решала, кому с кем сегодня ночью спать.