Текст книги "Искатель, 2011 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Владимир Лебедев,Юрий Достовалов,Журнал «Искатель»,Василий Щепетнёв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Естественно, – буркнул Суровин. – Выходит, о поездке на дачу никто не знал?

– Думаю, нет, – подтвердила Ксения.

– Почему же нападавшие ждали вас именно здесь? – следователь в упор посмотрел на девушку.

– Не знаю, – едва промолвила она. – Вы ведь следователь, вам и надо разобраться...

– Обязательно разберемся, – заверил Суровин. – И прошу вас, не беспокойтесь, убийц вашего отца непременно найдем. Вы-то в порядке?

– Более или менее, голова болит только, но это пустяки. Да что я! – Ксения махнула рукой. – Отца... отца больше нет... Вы понимаете?.. А он у меня был один... больше никого не осталось... – Ее голос дрогнул, на глаза вновь навернулись крохотные капельки.

Пока Суровин утешал девушку, Лобов внимательно осмотрел автомобиль. «Лексус» был на диво хорош – статный красавец стального цвета, с высоким клиренсом и хорошим обзором.

– Скажите, а сколько лет вашему автомобилю? – спросил он у Ксении.

Девушка посмотрела на него и, не задумываясь, ответила:

– Полтора года всего. Отцу привезли его из-за границы. Помню, выплатил за него весь гонорар за перевод своей книги в Китае.

– Той же самой, что издана в Швеции? – поинтересовался Лобов.

– Нет, предыдущей. У папы много книг, он вообще очень творческий человек... – вдруг она осеклась и едва выдавила: – Был...

– Успокойтесь, Ксения. – Сырцов поддержал ее под локоть и мягко осадил Лобова: – Не спешите, Всеволод Никитич! Я думаю, все вопросы о работе профессора мы зададим Ксении Васильевне немного позже...

– Ничего, ничего, – вступилась за эксперта Ксения. – Я уже ничего... Отец за всю свою жизнь написал более тридцати книг. Вы, если хотите, можете со всеми ознакомиться. Они есть у нас дома.

– Спасибо, мы непременно воспользуемся вашим разрешением, – поклонился Суровин.

– А скажите, все книги вашего отца посвящены теме Второй мировой войны? – снова вмешался Лобов.

Суровин, видимо, был наслышан об экстравагантном поведении Лобова во время следствия, поскольку на этот раз никак не отреагировал на его вопрос, а только внимательно посмотрел на него.

– Да, почти все, – кивнула Ксения. – За исключением двух-трех, да и те рассказывают о событиях, связанных с войной: например, его монография о предвоенных оборонных мероприятиях в Финляндии, о создании линии Маннергейма. А незадолго перед... – она вздрогнула, но быстро овладела собой, – незадолго перед смертью отец задумал новую работу – о Катыни...

– Вот как! – воскликнул Лобов. – А вы, ненароком, не в курсе, под каким углом он хотел раскрыть эту тему?

– Подробностей не знаю, но отец всегда говорил, что самая великая тайна, которую хранит история, – это причины Второй мировой войны и события, так или иначе с ней связанные. Он был убежден, что до конца никому не удастся раскрыть эту загадку. Шутил даже, что все точки над «i» будут расставлены лишь на Страшном суде.

Записав что-то в своем блокноте, Лобов спросил еще:

– И все-таки сам всю жизнь занимался расследованием этой тайны? Знал, что она не раскрываема – и все-таки не опускал руки!

– Вы, наверное, встречали истинных ученых – самозабвенных, увлеченных? Так вот, отец был из разряда таких людей. Мог обходиться самым малым, почти все средства тратил на книги, зарубежные поездки. Машину эту, – Ксения кивнула в сторону «Лексуса», – я настояла купить. До этого у нас была «шестерка», но я захотела выучиться водить, сдала на права, а кататься в наше время на такой... сами понимаете...

– Понимаю, – согласился Суровин и обратился к Лобову: – Всеволод Никитич, вы, если хотите, тоже можете осмотреть тут все вокруг. По горячим следам, так сказать. Вдруг оперативники чего не досмотрят...

Глотнув из термоса, Лобов еще раз внимательно осмотрел место рядом с машиной, потом обочину, дорогу.

«Надо будет непременно почитать книги покойного, – решил он для себя. – И познакомиться с коллегами и учениками профессора... Уж больно все это крепко засело в моей думалке».

В зависимости от разных стадий мыслительного процесса Лобов называл голову по-разному: «соображалка», «догадалка», «сомневалка», «понималка», «догонялка» и так далее, до бесконечности.

Сейчас, пока он копался в траве и зарослях на обочине, его «выяснялка» старалась не упустить из виду ни малейшей зацепочки, могущей пролить свет на это дело. Прошел немного по дороге в сторону дачи, вернулся, еще раз осмотрел салон автомобиля. Вернулся к Суровину и девушке.

– Ничего нового, – отчитался он. – Я думаю, девушку ударили чем-то мягким, например, замшевым мешочком с мелкой дробью. При таком ударе никаких следов не останется, а человек отключается на полчаса и более.

– Голова все еще болит? – спросил Ксению Суровин.

– Ноет как-то, тянет, будто мозги выворачивает, – поморщилась девушка. – Очень неприятно.

– Позвольте-ка, – Лобов прикоснулся к голове Ксении и ощупал пальцами ее макушку и темя.

– Небольшая гематома имеется. Так больно? – спросил он.

– Боли как таковой вообще нет, – поморщившись, ответила девушка. – Просто ноет неприятно... Вот вы прикоснулись – и словно давняя боль проснулась, выплыла откуда-то издалека...

– Понятно, – кивнул Лобов. – Именно удар чем-то мягким и вызывает такие ощущения...

– Если хотите, наши люди отвезут вас домой, – предложил Суровин. – Отдохнете. Сожалею, но не обещаю больше не беспокоить вас. Думаю, дело серьезное, и вы помогли бы нам пролить свет на вопросы, которые могут возникнуть.

– Конечно, можете располагать мной, – мучительно улыбнулась Ксения. – К тому же вы хотели прочитать папины книги. А насчет отвезти домой... Нет, пожалуй. Я поеду с вами. Вы ведь еще не собираетесь заканчивать рабочий день?

– К сожалению, нет, – ответил Суровин. – Первым делом мы хотели бы наведаться на вашу дачу.

– Вот и прекрасно, – решительно кивнула Ксения. – В таком случае я с вами. Если не возражаете, конечно.

– Не смею возражать, – улыбнулся Суровин. – Вы в состоянии вести машину?

– Пока нет, – ответила девушка. – Да и вам, наверное, она еще нужна для осмотров, протоколов?

– Хорошо. Всеволод Никитич, – обратился он к Лобову, – вы уже все, что нужно, сфотографировали?

Лобов кивнул.

Суровин оставил у машины двух оперативников. Дежуривший милиционер из районного отдела неуверенно топтался возле накрытого трупа.

– А вы, – сказал ему Суровин, – вызовите пока машину, пусть увезут тело в морг.

– Ну что, поехали? – Суровин приоткрыл дверцу фургона и пригласил Ксению в салон. – Показывайте, где ваша дача.

Суровин сел рядом с водителем, следственная бригада разместилась в салоне, Лобов устроился на ближнем к двери месте, и машина тронулась.

Метров через сто перемахнули через деревянный мостик над быстрой и чистой речкой Купавой. Лобов вытащил из кармана записную книжку и записал в ней несколько слов.

2

Дача была обыкновенной, совсем не элитной, без особенных удобств и вовсе без роскоши. Первый этаж был выложен кирпичом, второй представлял собой легкую летнюю деревянную мансарду, которая не отапливалась и потому годилась для обитания лишь в теплое время года. Оперативники разместились в небольшой прихожей, на старом скрипучем диване, а Суровину и Лобову Ксения предложила осмотреть кабинет отца. Они поблагодарили и прошли в небольшое помещение, в котором находились лишь письменный стол с компьютером, книжный шкаф, до отказа набитый специальной литературой, да крохотная софа, разложить которую, впрочем, места уже не оставалось.

– Вот в этом кабинете отец написал свои лучшие книги, – Ксения провела ладонью по столешнице, посмотрела на пальцы, стряхнула с них пыль, с извиняющимся видом добавила: – Он не сидел за ним, наверное, недели полторы, пока был занят гонораром и выбором квартиры.

– А здесь есть все его книги? – поинтересовался Лобов, пробегая взглядом по полкам.

– Нет, не все. Лишь ранние работы. Поздние, зрелые вещи отец хранил дома. Но вы не беспокойтесь, я ведь обещала дать вам его последние работы, особенно ту, которая была издана в Швеции.

– И в Китае, если вы не против, – попросил Лобов.

– Да, конечно, – кивнула Ксения и как-то странно посмотрела на Лобова. – Скажите откровенно, что вы хотите в них вычитать? Ну, я имею в виду то, что поможет вам хоть как-то приблизиться к этому... – Она замолчала, словно комок встал у нее в горле, но быстро овладела собой. – К этому случаю, я хотела сказать...

– Видите ли, – замешкался Лобов, – как бы вам сказать-то поточнее... – Он на минуту умолк, собираясь с мыслями, потом посмотрел на девушку в упор и закончил: – В одном из последних моих дел я нашел разгадку преступления именно в книгах убитого, вернее, в планах его будущих книг.

– Вы хотите сказать, что желаете посмотреть и рабочие записи отца, его наброски, заметки?

– Совершенно верно, – подтвердил Лобов.

– Но ведь вы... простите... ведь вы не следователь? Насколько я понимаю, следователь – вы? – Ксения повернулась к Суровину.

– Вы совершенно правы, – кивнул тот, – Всеволод Никитич – эксперт-криминалист. Однако в силу своего богатейшего опыта имеет полное право участвовать в расследовании.

– Благодарю вас, Николай Владимирович, – улыбнулся Лобов, – но я, собственно, не в следствие даже вникаю, а лишь попутными деталями интересуюсь. Они, знаете, могут многое прояснить в этом деле. Хотя, если я не кстати...

– Ради бога. – Ксения равнодушно пожала плечами и кивнула на компьютер: – Разрешаю включить, там в нескольких папках можно найти все планы, заметки, наброски отца. Вы сейчас хотите этим заняться?

– Я всего лишь скопирую документы на флеш-карту, если вы позволите, а в более удобной обстановке с ними ознакомлюсь, – предложил Лобов.

– Да, конечно. – Ксения включила компьютер, предложила Лобову сесть за стол, а когда монитор засветился, показала нужные папки.

Пока Лобов копировал материалы, Суровин спросил Ксению о работе отца, о его коллегах и учениках.

– Отец возглавлял кафедру новейшей истории в Историко-археологическом университете, – начала Ксения. – Собственно, он и был ее основателем, когда восемь лет назад создали университет. Отец привлек к работе на кафедре многих известных ученых из Москвы, Петербурга. В основном это были молодые, перспективные историки. Постепенно усилиями отца кафедра стала своего рода центром исторической мысли страны. Я не преувеличиваю, – горячо настаивала девушка, видя, как при последних словах глаза Суровина скептически сузились. – Историческая наука сегодня, мягко говоря, спит летаргическим сном. Так вот, отец с коллегами попробовали ее разбудить. И реанимировать. Им многое удалось. Работы ученых кафедры начали удостаиваться престижных наград на солидных мировых форумах, ученые стали непременными участниками именитых конференций во Франции, Германии, Англии. Их книги переводились за рубежом. У отца выросли достойные ученики...

– Максим Родский – из их числа? – неожиданно прервал Ксению Лобов.

Девушка вздрогнула, замолчала на полуслове и метнула в Лобова неприязненный взгляд. Заметно было, что ей очень неприятен этот разговор.

– А вы откуда его знаете?

– Я его вовсе не знаю, – ответил Лобов. – Но вот увидел перед монитором небольшую фотографию в паспарту с надписью: «Дорогому учителю от благодарного ученика Максима Родского» – и сразу понял, что это питомец гнезда отцова, извините за плагиат. – Лобов повернул портрет лицевой стороной к девушке, которая несколько секунд неотрывно смотрела на фотографию, будто видела ее здесь впервые. Взгляд ее, поначалу жесткий и колючий, постепенно теплел, и вот она уже с улыбкой взяла портрет, прочитала надпись и равнодушно поставила его на стол.

– Да, это ученик отца, первый выпуск факультета, – кивнула она. – Сейчас он доцент на кафедре. Отец души в нем не чаял...

– А каково ваше мнение о нем? – настаивал Лобов.

– Да мое-то мнение тут при чем? – удивилась Ксения. – Хотя, если желаете... – Она присела на уголок софы и вытащила из сумочки сигареты:

– Вы не против?

Затянулась, выдохнула струйку в потолок и начала:

– Неприятный он какой-то, скользкий, хотя с виду лощеный, вы видите. Несомненно, талантлив, окончил университет два года назад, а уже кандидат наук и готовит докторскую диссертацию. Но по жизни... – Она снова глубоко затянулась и долго выдувала струю дыма. – Рядом с ним мне всегда было гадливо как-то, меня тошнило и выворачивало наизнанку. Отец мне возражал: «Он очень талантлив, его первую книгу перевели в Германии!» Я не спорю, умный он, но... я думаю, он способен на подлость...

– У вас есть основания так говорить? – спросил Суровин.

– Есть, – она кивнула и поправила сбившиеся волосы. – Как-то раз, собираясь на конференцию в Лондон, отец предложил Родскому поехать с ним и подготовить доклад. Тот согласился и через два дня показал отцу текст. Отец утвердил. Но когда на конференции, уже в Лондоне...

– Вы были там? – прервал Лобов.

– Да. Так вот, когда Родский начал читать, я посмотрела на отца. Он заметно менялся в лице, побледнел, потом покрылся испариной, заерзал в кресле, словом, кое-как сдерживался. Оказалось, Родский украл у отца тезисы его будущей книги.

– Отец сам вам сказал об этом?

– Прямо нет, но я ведь в курсе всех тем отца, я знаю их наизусть. Доклад Родского был построен на тезисах отца!

– В последующем отец не вспоминал об этом?

– Нет.

– Как вы думаете, почему?

Ксения вздрогнула, растерянно переводя глаза с Лобова на Суровина, потом устало махнула рукой и ответила:

– Теперь уже все равно... Дело в том, что отец прочил Род-ского мне в мужья.

Суровин и Лобов переглянулись, словно решая, кто первым задаст следующий вопрос. Молчание затягивалось, и Суровин кивнул Лобову. Тот произнес:

– Скажите, Ксения, а каково ваше отношение к Род-скому? Как к возможному мужу, я имею в виду?

– Если бы не интересы следствия, я бы вам этого не простила! – покраснев, выпалила она. – Я его терпеть не могу! Презираю! Третирую в глаза! Это не человек – какая-то муха Т ретьяковского!

– Кто-кто, простите? – едва не в один голос спросили Суровин с Лобовым.

– В записных книжка Гоголя, – улыбнулась девушка, – есть такая фраза – «муха Третьяковского», а далее писатель поясняет, что она рыжая, с черными полосками, пребывающая неотлучно на говне. Простите меня. Свои заметки Гоголь не думал публиковать, а потому писать можно было все, что угодно. Так вот, посмотрите на Родского, – она кивнула на портрет, – рыжеват, усы подкрашивает в черный цвет. И постоянно пребывает в отвратительной самонадеянности, в высокоумной гордыне! Что может быть хуже?

– Вы так хорошо знаете Гоголя... – начал было Лобов, и Ксения пояснила:

– Я перешла на пятый курс филологического факультета папиного университета. Пишу дипломную работу по творчеству Гоголя.

– Скажите, Ксения, а какова была тема выступления Родского на том лондонском семинаре? – поинтересовался Лобов и приготовился записать в блокнот. – Ну, та, которую, как вы говорите, он похитил у вашего отца?

– Так как раз тема Катыни, – взволнованно заговорила девушка. – Отец перед этим набросал основные тезисы работы. Наверное, ознакомил с ними и Родского. А тот...

– Но в любом случае Родскому пришлось из набросков, тезисов, самому выстроить обстоятельный доклад, логически продуманный и доказательный? – продолжал Лобов.

– Вы намекаете на талант Родского? А что это меняет? – вспылила Ксения. – Разве это исключает плагиат и нечистоплотный поступок? Родский, конечно, талантливый историк. Но как человек... Совершенно без каких-либо нравственных устоев... И я убеждена, ради личной выгоды, ради личного имени в науке пойдет на многое...

Лобов задержал на Ксении внимательный взгляд, потом записал что-то в блокнот.

– Ну а коллеги отца по работе, ученые кафедры? – спросил Суровин.

– Там вообще – болото! – категорично отрезала Ксения. – Если ученики отца что-то собой представляют, то подавляющее большинство «кафедралов», как я их называю, полнейшие ничтожества!

– Даже так безапелляционно? – удивился Суровин. – Но ведь вы говорили, что многих ученых привлек на кафедру именно ваш отец. Он что, плохо их знал?

– Тут надо пояснить, чтобы вы поняли...

– Уж сделайте такую любезность, – попросил Суровин.

– Поначалу отец сколотил отличную кафедру. Но через три года ректором университета был назначен профессор физико-металлургической академии Ирбитов. Он в чистом виде технарь, даже не представляет, зачем и кому нужна история. Тем паче в русле современных монетарных настроений...

– Каких-каких настроений? – не понял Суровин.

– Монетарных, – Ксения удивленно воззрилась на следователя, словно изумляясь, как это он не знает этого термина.

– Да нет, термин «монетаризм» мне знаком, – словно пытаясь разубедить ее, вставил Суровин. – Мне просто не понятен контекст, в котором вы сейчас его употребили.

– Ясно, – улыбнулась Ксения. – Умонастроение современного общества я называю монетарным. Даже и не умонастроение, потому как ума у большинства обывателей нет, вы согласны?

– Допустим, – кивнул Суровин.

– Так вот, скорее не ум, а настроение души, что ли... Хотя и о душе говорить как-то не пристало... Ну, образ жизни, что ли, стиль поведения – все сплошь подчинено погоне за деньгами и наживе.

– Это, разумеется, вне дискуссий, – согласился следователь. – Так что же ректор Ирбитов?

– Да сам по себе он, кажется, человек неплохой, видимо, крупный ученый в своей области. По крайней мере, постоянно вылетает на зарубежные конференции. Но вот только гуманитарному направлению он уделяет совсем мало внимания...

– В чем это заключается? – перебил Суровин.

– Зарплаты на историческом факультете самые маленькие. Денег на зарубежные командировки не выдают...

– А как же ученые ездят на конференции?

– Представьте, на свои средства. – Глаза Ксении сверкнули злым огоньком. – На последнюю лондонскую конференцию отец летал на свои деньги.

– А Родский? – спросил Лобов.

– Родский? – немного замешкалась Ксения. – Не знаю... Наверное, тоже на свои...

– Он обеспеченный человек?

– Думаю, да, хотя... кто его знает... Мне он не отчитывается... Вообще-то он еще где-то работает...

– Но в любом случае сто пятьдесят тысяч евро ему не помешали бы? – Лобов пристально посмотрел на Ксению.

Девушка смутилась и потупила глаза.

– Если вы думаете, что это он... он сделал это... Так вам нужно ведь это доказать...

Она вдруг замолчала и схватилась руками за грудь.

– Что с вами? – спросил Лобов, но Ксения лишь махнула рукой и выбежала из комнаты. Вдалеке послышались звуки горловых спазмов, кашель, потом спустили воду в унитазе. Через некоторое время вошла Ксения и смущенно улыбнулась:

– Простите, все это вынести...

– Конечно, конечно, простите нас, – извинился в свою очередь Лобов. Какое-то странное чувство на мгновение колыхнулось в нем. Но он тут же забыл о нем и напомнил девушке:

– Мы говорили о Родском...

– Да. Так вот. Что касается меня, то, зная характер Родского, я совсем не исключаю возможности, что он... ну, что он мог бы сделать такое...

Повисло тяжелое молчание. Чтобы разрядить его, Лобов спросил:

– Ну хорошо, продолжим все-таки про коллег вашего отца. Почему вы назвали «кафедралов», – Лобов выделил это слово, – болотом?

– Многие из этих, – презрительно поморщилась Ксения, – пришли уже после того, как выдающиеся люди покинули кафедру и перешли в другие вузы. Один из новых – профессор Кучин. Уж не знаю, какие у него заслуги. Из его книг я пыталась читать только монографию «Прогрессивная журналистика в борьбе за общественное мнение в России в середине XIX века». Не дочитала...

– Почему? Что там плохого, на ваш взгляд? – поинтересовался Суровин.

– Не только на мой взгляд, но и на любой, мне кажется. На любой более или менее развитый вкус – это полная белиберда! В духе, знаете, советских ура-агиток. Там о Чернышевском, разумеется, о Добролюбове и иже с ними...

– В положительном, разумеется, ключе?

– Разумеется, как ни странно в наше-то время...

– И больше ничего не писал профессор Кучин? – продолжал расспрашивать Суровин.

– Так, несколько статей в научных журналах, о жестокостях царизма, о ссыльных писателях типа Полежаева и Шевченко...

– Ну а что он за человек – профессор Кучин?

– По большому счету, никакой он не ученый, – безапелляционно заявила Ксения.

– Вот как! А кто же тогда? – изумился следователь.

– Скорее – спортсмен, нет, не спортсмен даже, а культурист!

– С чего это вам так показалось?

– Ничего мне не показалось, – парировала девушка. – Я сама неоднократно видела, как он играет на теннисном корте, бегает кроссы. Едва кончатся вузовские «пары» – он в охапку свою спортивную сумку (с которой и является на лекции) и на стадион или в тренажерный зал.

– Сколько ему лет?

– Да лет-то немало, около пятидесяти. А вот здоровье, вы правы, здоровье на зависть любому юноше. Высокий, стройный, поджарый, мускулистый. Женат третьим браком на своей бывшей аспирантке.

– Завидное здоровье, – вздохнул Суровин.

– Вы нам, пожалуйста, дайте телефоны Родского и Кучина, – Лобов отвлек следователя от грустных размышлений.

– Разумеется, – кивнула Ксения и потянулась к сумочке, чтобы вытащить мобильный телефон, но тут он сам дал о себе знать.

– Алло? – раздраженно ответила девушка, едва взглянув на определитель номера. – Я тебе позже позвоню! Да, сейчас некогда!.. Тут такое!.. Потом! – резко выкрикнула она и отключила связь.

Лобов внимательно посмотрел, как взволнованная Ксения убирает мобильник в сумочку, уточнил время, записал что-то в блокноте и спросил девушку:

– Простите, вы обещали номера телефонов...

– Ах да, Родского и Кучина, – спохватилась, как бы опомнившись, Ксения и снова вытащила мобильник и открыла список телефонов: – Вот, запишите.

Когда Лобов и Суровин записали номера, Ксения спросила:

– Какие-то еще вопросы у вас ко мне будут? А то, знаете, проблем еще куча: морг, организация похорон...

– Конечно, мы понимаем, – спохватился Суровин и начал собираться. – Скажите, с похоронами проблем не будет? То есть я имею в виду, есть кому вам помочь?

– Ну, я думаю, что в любом случае родной университет, – она ехидно усмехнулась, – отдаст дань памяти известному профессору. К тому же принесшего так много славы – мировой, можно сказать... Не беспокойтесь, у папы, помимо вузовских коллег, есть немало настоящих друзей.

– А в личной жизни... – замялся Суровин.

– Понимаю, – кивнула Ксения. – Запишите телефон. Ирина Арнольдовна Тамме. Это давняя знакомая отца...

– Простите, вы сказали «знакомая»...

– Хорошо, если нужно более откровенно – его подруга, любовница, наконец. Они знакомы уже более десяти лет – с тех пор, как умерла мама, – голос девушки дрогнул.

– Извините, если я... – начал было Суровин, но Ксения взяла себя в руки и постаралась улыбнуться, однако нотки горечи все еще сквозили в ее словах:

– О маме, если позволите, я расскажу вам в другой раз. Сегодня и без того очень тяжело.

– Разумеется, мы понимаем. Разрешите откланяться, – стал прощаться Суровин. – Пожалуйста, обо всех неординарных событиях, я имею в виду звонки, разговоры и прочее, – сообщайте мне. – И он протянул девушке свою визитную карточку.

– Конечно, – устало улыбнулась Ксения. – До свидания. Кстати, вы ведь сейчас поедете мимо того места?

– Конечно, – подтвердил Суровин.

– Скажите, пожалуйста, пусть подгонят машину сюда, – попросила девушка. – Я немного приду в себя и поеду в город.

– Непременно пришлют, не волнуйтесь.

Суровин с Лобовым вышли из дома и сели в фургон.

– Что думаете, Всеволод Никитич? – спросил Суровин.

Тот не ответил – глубоко задумался.

– Найти убийцу будет весьма непросто, – продолжал следователь.

– Николай Владимирович, я вас попрошу об одном исключении, вы не откажете? – ушел от ответа Лобов.

– Говорите.

– Разрешите мне присутствовать при ваших разговорах с этими тремя людьми, о которых мы узнали от Ксении.

– Можно было предугадать вашу просьбу, Всеволод Никитич, – улыбнулся Суровин. – Хорошо, благодаря вашему реноме, так сказать, разрешаю. Сейчас вернемся в город, и я начну им звонить. Не думаю, что они загорятся нетерпением встретиться с нами, так что, скорее всего, встречи будут иметь место лишь завтра.

– Мне, наоборот, почему-то кажется, что они захотят побыстрее поговорить с нами. Так что сегодня нам предстоит долгий рабочий день.

– Что ж поделаешь, – пожал плечами следователь и стал глядеть на дорогу, отвернувшись от Лобова.

– И еще, Николай Владимирович, попрошу вас об одном одолжении, – Лобов приблизил лицо к затылку Суровина, ехавшего на переднем сиденье. – Сейчас будем проезжать речку Купаву. Так вы меня высадите там, а когда приедете в прокуратуру, пришлите за мной автомобиль, можно обычный, дежурный. Думаю, что у меня найдется что привезти на стол следователя...

– Все вы загадками да недоговоренностями, – обернулся к нему Суровин. – Да впрочем, меня предупреждали. Хорошо, Всеволод Никитич, через час, – он посмотрел на часы, – машина будет у речки. Хватит времени?

– Вполне, – кивнул Лобов, а машина уже притормозила возле небольшого деревянного моста.

Лобов выбрался наружу и еще раз поблагодарил следователя. Фургон дал по «газам», а Лобов стал спускаться к берегу, под откос, прямиком под опоры моста. Хорошо, что было сухо, а то пришлось бы ему намотать на свои ботинки килограммы сырой глины, которой был покрыт берег этой шустрой и прохладной речушки.

Ударяясь в опоры моста, вода закручивалась затейливыми косичками, свивала небольшие воронки, в которых крутились щепки и сухие листья, и, смыв с берега кусочки глины и мелкие камешки, неслась дальше. Тяжелые доски и сучья деревьев, нагнанные под опоры, безмятежно колыхались на волнах, равнодушные к капризному течению. Разумеется, течение бессильно было увлечь за собой и увесистую кувалду, которую Лобов заметил под одной из опор. Обухом своим кувалда застряла в ветвях небольшого, но густого кустика, вольготно пустившего свои корни в напоенную влагой почву, а рукоятка инструмента колыхалась на поверхности потока, тщетно пытаясь стронуть с места цепко угнездившийся металл. Тут же, неподалеку, зацепившись за черную осклизлую доску, крутилась в водовороте белая нитяная перчатка, тогда как ее подружка, вся в засохших пятнах крови, мирно почивала на ветвях того же куста.

Лобов надел перчатки, осторожно высвободил кувалду из сплетенных ветвей и обследовал ее через лупу. Почти весь обух был выпачкан спекшейся кровью, к которой пристали несколько волосков. Убрав кувалду в пакет, Лобов то же самое сделал с обеими перчатками, аккуратно подцепив их пинцетом.

Он выбрался со своим кейсом из-под моста на дорогу, закурил и включил «соображалку». Все это было весьма любопытно. Скорее бы в лабораторию...

На его счастье, едва он отшвырнул окурок в Купаву, вдали показалась посланная Суровиным машина.

3

Лобов оказался прав – Родский согласился на встречу сегодня же; более того, как сообщил Николай Владимирович, даже настоял на свидании.

– Я поражаюсь вам, Всеволод Никитич, – сказал Суровин, когда ехал с Лобовым к дому Родского, – вы не оракул, случайно?

– Вы мне льстите, – поскромничал Лобов. – Тут всего лишь здравый смысл. Согласитесь, вряд ли ученик убитого станет оттягивать встречу, узнав о смерти учителя. Для него это такое потрясение, что, не узнав всех подробностей, он и уснуть-то не сможет...

– Это если он не виноват, – заметил Суровин. – А если причастен – зачем ему спешить встречаться с нами?

– Тут тоже просто: виноват, значит, надо показать, что чист, следовательно, добровольно навязаться на разговор, пустить пыль в глаза, что всячески заинтересован помочь следствию.

– Вот только бы понять: причастен или нет? – задумчиво произнес Суровин.

Лобов ничего не ответил, а поведал следователю о находке под мостом. Суровин оживился и выпалил:

– Результат уже есть?

– Сдано на химический анализ и на исследование ДНК, – ответил Лобов. – Но я даже и на первый взгляд заметил, что на обухе разные волосы.

– Как так «разные»? – удивился Суровин.

– Одни волосы принадлежат Рябичу, профессор был сплошь седой, а другие – видимо, убийце.

– То есть на обухе волосы двух людей? И как они выглядят? Те, другие, я имею в виду?

– Такие волосы, увы, очень распространены, – вздохнул Лобов. – Темно-русые, с легкой сединой. Недлинные, сантиметров пять.

– М-да, – протянул следователь, – придется повозиться... А что перчатки?

– С ними вот что получается. На той, которая была в воде, мало что сохранилось, но все равно достаточно для определения идентичности с кровью на сухой перчатке. Эта кровь аналогична крови на обухе. Но самое интересное вот что. Внутри перчаток сохранилось несколько крохотных волосков – скорее всего с кожного покрова руки. Но вот потожировых выделений внутри перчаток я не обнаружил. И это меня страшно изводит. Ведь от момента преступления до того, как я исследовал перчатки, прошло часа четыре, не больше. За это время выделения просто не могли улетучиться.

– И что это означает, на ваш взгляд?

– Сам пока не пойму, – пожал плечами Лобов. – Думаю, для начала надо отыскать владельца волос на кувалде и внутри перчаток...

– Разумеется, – поддакнул Суровин.

– И при этом нас устроит только такой вариант, если все волосы будут принадлежать одному человеку.

– А если разным?

– Если разным, значит, перчатки придется исключить.

– Но ведь на них кровь Рябича!

– Перчатка висела на том же кусте, за который зацепилась кувалда. Возможно, кувалда при падении задела и перепачкала бывшую там прежде перчатку.

– Похоже на то, – согласился Суровин. – Ведь резонно было бы предположить, что преступник сначала выбросил кувалду и лишь потом снял перчатки.

– В том-то и дело. Но все загадки раскроются или, наоборот, прибавятся только после экспертизы. Пока ясно одно: именно этой кувалдой убит Рябич. Следы ударов на голове профессора соответствуют форме обуха.

– Резонно, – пробурчал Суровин и замолчал, задумчиво глядя перед собой в лобовое стекло автомобиля.

Они уже подъезжали к дому, где жил Родский.

Максим Эдуардович Родский отрыл дверь сразу же и, едва они представились, любезно пригласил Суровина с Лобовым в квартиру.

Они прошли в большую комнату, обставленную книжными шкафами, посреди которой стоял письменный стол с компьютером. Хозяин легко опустился в кресло жестом пригласил гостей садиться на диван, что они, поблагодарив его, и сделали.

– Догадываюсь, с чем вы ко мне, – подавленно промолвил Родский, показывая на компьютер. – В интернете уже сообщили о смерти профессора Рябича.

– Нам бы так оперативно поспевать, – удивился следователь.

– Преступники и репортеры – самые оперативные люди на свете, – грустно констатировал Родский. – Тут уж ничего не поделаешь: профессия у них такая...

– Скажете тоже – «профессия»! – как бы упрекнул его Суровин.

– А разве нет? – спросил Родский. – Ведь несомненно, что убийцы профессора – профессиональные киллеры, это видно и по почерку, и по характеру преступления.