Текст книги "Искатель, 2011 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Владимир Лебедев,Юрий Достовалов,Журнал «Искатель»,Василий Щепетнёв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Алый свет, освещавший кабинет, говорил: солнце клонится к закату, значит, проспал я изрядно.

– Выспался? – спросил Ракитин и, не ожидая ответа, продолжил: – Организм, он чует, когда обедать, когда спать. Вернее, предчувствует.

– Что – предчувствует? – Я встал. Ноги затекли. И руки словно пересаженные от какого-нибудь бездельника, такими руками не оперировать, а затылок чесать, и то страшно. И шея того...

– Ты разомнись, разомнись. Зарядочку сделай, наклоны, повороты, вращения... Бессонную ночь предчувствует твой организм.

– Отчего ж непременно бессонную? – Я послушался здравого совета и отбил дюжину земных поклонов портрету Феликса Эдмундовича.

– Ты мне что принес? – вопросом на вопрос ответил Ракитин. Типичная манера ведения разговора, присущая работникам уголовного розыска и велосипедистам.

Я коротко рассказал о своем путешествии в подвал.

– Наш человек, – одобрительно сказал Николай. – Храбрый и глупый.

– Почему – глупый? – попробовал обидеться я.

– Вот ты не спросил, почему храбрый, что, собственно, тоже косвенное доказательство... – Ракитин не окончил фразу, махнул рукой.

– А если б оно ждало тебя в подвале? – Виталий спрашивал серьезно, без подвоха.

– Кто – оно? Чудовище? Упырь? Постановление областной думы о взимании платы за пользование пешеходными переходами?

– Вот и с другими так же, если не хуже. Стена неверия. Всяк норовит либо шуткой отделаться, либо в Соколово отправить, надев предварительно смирительную рубашку, – Виталий говорил без горечи, просто констатировал факт.

– Неверия во что? – не отставал я. – В Бабу Ягу и Кощея Бессмертного?

– Хватит, – вступил в разговор Сергиенко. – Разводить дискуссии нам сейчас некогда. Даю вводную. Веришь, не веришь, а за тобой, Корней Петрович, охотится маньяк. В маньяков ты веришь?

– Приходится. Чем только я ему глянулся, маньяку?

– Тем, что распотрошил его жертву. Труп из Волчьей Дубравы. Очень он на тебя обиделся. Считает, что ты не в свое дело впутался. Ну, как если б ты картину Шишкина улучшать стал. Маньяки, они ревнивые, гениями себя считают. Теперь он хочет отомстить. На свой манер. Попутно этот маньяк и других не щадит, кто подвернется. Вот так, крайне упрощенно, в первом приближении. Понятно?

– Чего ж не понять, понятно. – Я лихорадочно вспоминал. Маньяк? Почему нет? Это собственных Ньютонов земля наша рожает редко, а Чикатил всяких в изобилии. – Только кто этот маньяк?

– Знали бы – взяли бы. Но узнаем и возьмем.

– Возьмем непременно, – подхватил Виталик. – Без всяких церемоний. Жестко и надежно.

– Мы только сегодня додумались, бараньи головы, – самокритично сказал Николай, – после того, как узнали, что ночью на тебя напали. То есть не на тебя, на санитарку, но все равно у твоего дома. А тут еще и бирка с трупа. Один к одному. Ты его шуганул, спецсредство крепкое. Но маньяки, они упорны. Поэтому ночью возможно повторение нападения.

– И вы решили использовать доктора Ропоткина как живца, – дошло наконец до меня.

– Что-то вроде этого, – не смущаясь, согласился Ракитин. – Не возьмем – он на других переключится, неподготовленных, слабых, безоружных. Совсем плохо будет.

– А если нападет на меня, то хорошо, – съязвил я.

– Очень хорошо, – подтвердил Ракитин. – Просто замечательно. Ты предупрежден – раз. Ты вооружен – два. Ты смелый и хладнокровный – три. И ты с ним уже встречался – четыре. И, наконец, пять: мы придем спасать. Мы будем неподалеку от тебя, и, как только маньяк появится, мы его и того...

– Задержим, – быстро сказал Виталий.

– Именно. Задержим, повяжем и спать уложим.

– Замечательно, – согласился я с планом, – а неподалеку от меня – это как неподалеку? Три метра, тридцать или три километра? И сколько людей будет задействовано в операции?

– Отвечу по порядку. Лучше всего было бы, конечно, устроить засаду прямо у тебя на квартире. Или, по крайней мере, в самом доме. Но этот э-э... маньяк очень подозрителен и чуток. Возможно, он уже сейчас наблюдает за домом. Поэтому мы будем делать засаду на квартире у меня, – сказал Николай.

– У тебя? Зачем?

– От моего дома до твоего двести метров. Если верить лазерному дальномеру – сто девяносто восемь. Я проверял. Это медленным шагом три минуты, а бегом – тридцать секунд. Еще двадцать – спуститься-подняться. Из окон моей квартиры твои окна видны очень хорошо и без бинокля. А у меня, как ты знаешь, двадцатикратный морской бинокль с объективами в семьдесят миллиметров, прекрасно все видно в сумерках и при свете луны. Даже если мы проглядим маньяка и он начнет ломиться в дверь, ты подашь сигнал, и через пятьдесят секунд мы будем у тебя. Уж пятьдесят-то секунд дверь твоя выдержит. Но мы не проглядим. К тому же у тебя есть пистолет. Есть?

Я задрал рубаху.

– Ага, порядок. Что касается числа участвующих в операции – их трое, все перед тобой.

– А не маловато будет?

– А ты прислушайся.

Я прислушался. Ничего не услышал. Совершенно.

– Домой разошлись?

– Обеспечивают герметичность карантина. Весь состав районного отделения внутренних дел, способный держать оружие, патрулирует проселочные дороги или сидит в секретах, чтобы не допустить прорыва периметра.

– Вот, значит, как...

– Именно так, и никак иначе. – Он распахнул окно настежь. Было тихо, словно не только милиция, а и все остальные граждане попрятались по секретам. Стоит убрать промышленные, транспортные шумы, теле– и радиоверещание, что останется? По вечернему времени, дороговизне бензина и обложному карантину транспорт поставили в гараж или кто уж куда придумает, и даже отважная молодежь не гоняет на мотоциклах по улочкам и тропинкам.

Хрюканье поросенка откуда-то издали умилило до слез: стало ясно, что на этой планете мы не одни.

– Вверенное население пребывает в мирном довольстве, – констатировал Николай и закрыл окно, да не кое-как, а на каждый шпингалетик. Какая разница, если на окнах все равно решетки, даже здесь, на втором этаже: чтобы подследственные в горячке чистосердечного признания не выпрыгивали наружу. Всякое бывает.

– И, как я понимаю, мирное довольство нам и следует сохранить? – я постарался ответить легко и весело.

– Будем стараться. Но – тебе пора, знаешь, – Ракитин всем видом показал, что и рад бы поговорить подольше, да обстоятельства не позволяют. – Иди, а мы вослед.

Я и спорить не стал. Правы они. Вечереет. Вечером же, а особенно ночью, следует быть дома.

– А сигнал? – спросил я уже на пороге кабинета. – Какой сигнал я должен подать?

– Я думал, ты позабудешь.

– Как видишь, нет. Все-таки любопытно, мне запеть «Боже, царя храни», дать два зеленых свистка или еще что-либо в том же духе?

– Посветить в окно фонариком. И для подстраховки – фонарики отчего-то портятся в самый неподходящий момент – запустить красную ракету.

– Ракету?

– Сигнальную. Проще не бывает. Открыл окно, дернул за веревочку, и все, запуск осуществлен.

Он вытащил из ящика трубку со шнурком, меньше школьного пенала.

– Ага. Сигнальная ракета. Понятно. – И, спрятав пиротехническое изделие в карман, я пошел. Человек-арсенал. Ракета, пистолет, а дома еще топор и баллон с какой-то гадостью.

А ведь Эрик Соломонович ситуацию предвидел, не зря приглашал меня погостить. Но ведь придется возвращаться. Сейчас, по крайней мере, мне обеспечены наблюдение и подмога.

Я шел быстро, но вечер надвигался еще быстрее. Себе я казался шаром, круглым бильярдным шаром. Не потому, что живот круглый, а просто – катаюсь как неприкаянный, от борта к борту, никак в лузу не попаду. Либо кий кривой, либо маркер.

Докатился до дома, аккурат когда солнышко коснулось горизонта. Успел. Мимо двери в подвал прошел с опаскою. С опаскою же поднялся по лестнице, багровой от пробившихся сквозь пыльное окошко закатных лучей. Инферно, а не лестничная площадка.

На площадке я разминулся с Володей. Тот спешил в пивную, но не пиво пить, а работать – чинить пивопровод.

В квартире тоже полыхал закат, но уже сквозь окна, чистые и большие. Вспомнил, как мыл их особой стекломойной жидкостью двойного назначения: ее еще и пить умудряются. Не летом, летом опасно. Зимой, в мороз, берут выстуженный железный прут, а лучше уголок, и по нему пускают стекломой. Всякая дрянь к железу примерзает, а очищенный спирт течет прямо в стакан. Морозная очистка, русский гений.

О стекломойной жидкости я думал специально, чтобы одно воспоминание о ней отбило желание выпить. Не то чтобы я ее пил, нет, не случалось. Но людей, ее пьющих видел. И совсем не последних людей. Только уподобиться им не желал. А они, те люди, тоже ведь не со стекломоя начинали. С водочки, некоторые даже с коньячка.

Маркиза сидела на спинке дивана, и вид у нее был неважный. Похудела, осунулась, шерстка не блестит. Зато глаза сверкают пронзительно, и когти все – наружу.

Я ее снял, вернее, хотел снять со спинки дивана, да не тут-то было. Маркиза фыркнула и предупреждающе подняла правую переднюю лапу. Боевую. Не знаю, оцарапала бы она меня, нет. Проверять не хотелось. Но чувствовал себя я прескверно. Неладно что-то в нашем королевстве, коль кошки на хозяев осерчали. Может, псиной от меня пахнет? Наступил я на песий след и домой занес?

Я проверил воду в Маркизиной плошке. Есть вода. Проверил еду. Есть и еда, лучший из кошачьих кормов, купленный у надежного продавца. Поправил когтеточку, висевшую на стене и уже порядком изодранную. Что я еще могу для Маркизы сделать? Колыбельную спеть?

Пользуясь остатками света, я навел порядок на кухне, залил в лампу керосина, вставил в подсвечники – их у меня четыре, фигурные, работы местного мастера, – новые стеариновые свечи. Положил на подоконник сигнальную ракету. Открыл форточку. Проверил фонарик, лампочка светила, как должно. На стол положил пистолет, рядом баллончик с газом. Подумав, газ убрал в карман: в комнате брызгаться – себе хуже. Кто их знает, маньяков, какова у них устойчивость к неизвестным газам. Я рыдать буду, кашлять, сознание терять, а он вдруг нечувствителен? Невеселая тогда меня ждет судьба.

Пистолет тоже газовый, но эффект от него перекрывает возможные неудобства. Сам видел. И что это за патроны такие? Явно не перчик. И не кураре. С огоньком патроны.

Переложив предметы еще и еще – не то чтобы искал удобство, атак, чтобы привыкнуть к ним, – я зажег лампу, вымыл руки с мылом, чтоб не пахли керосином, и стал ждать.

Дом наш самый обыкновенный. Звукоизоляция паршивая, шепота соседей не слышно, но если говорят в полный голос, разобрать можно. Ну а если начнут кричать, выясняя, куда уходят деньги, получается совершенный эффект присутствия. На счастье, кричали редко, чаще телевизор бубнил за стеной, зато уж до поздней ночи. Но без электричества телевизор не работает.

Потому, наверное, и тишина.

Даже трубы не поют.

С трубами все оказалось просто – в кране не было воды. Хорошо, я запасливый. Тридцать литров питьевой, сто – бытовой. Переможемся.

Выглянул в окошко. Сумерки еще не сгустились, видно далеко.

На удивление, никого не увидел. Не маньяка, маньяк, поди, придет ночью, а людей обыкновенных, тех, которые ходят в пивную, ходят в гости, ходят просто так. Даже в дождь ходят, в непогоду, а сейчас, когда и тепло и сухо, – пустынь.

Или, напротив, все в пивной? Сидят в пивной и ни шагу домой. В пивной и карантин не страшен, пиво делают здесь, в районе.

Скрипнула дверь – рядом, на лестничной клетке.

Я не вздрогнул. Дело привычное – дверь. Хоть часы сверяй. Соседка Вера, жена Володи, пошла в подвал. Она каждый вечер туда ходит. Грибы выращивает, вешенки, и в пивные сдает, на закуску. Я пару раз их попробовал – не в пивных, просто по-соседски угостили. На любителя, а я не любитель, я профессионал. Или воображаю себя таковым.

Я слушал, как Надя спускается по лестнице, как открывает дверь в подвал, но дальше мой слух был бессилен. Мой, но не Маркизы. Кошка подняла голову, вслушиваясь в молчание дома. Тишина ей не нравилась – кончик хвоста нервно вилял, шерсть поднялась. Внезапно она взвыла. Вой ее был тише давешнего, но нервы мои оказались перетянутыми, и я вздрогнул от души.

Маркиза тут же умолкла, и только поэтому я расслышал короткий сдавленный крик.

Что делать?

Звать подмогу? Причина – кошка воет. Слабовата причина. Этак операцию сорвешь без всякой пользы. Я прислушался. Крик не повторился. Ну и что – крик? Вера мышку увидела, в подвале они водятся, а соседка мышей боится до обморока. Ведь я сам днем проверял – пустой подвал, никаких маньяков. И вообще, у нее муж есть, пусть и смотрит.

Ах да, он же в пивной.

Ладно, раз подвал пустой, то я могу с чистой совестью посмотреть, что и как. Вдруг и в самом деле нужно помочь Вере от мышей отбиться.

Топор я оставил в комнате: увидит Вера меня с топором в подвале, перепугается еще больше. Прихватил баллончик – из всего арсенала он выглядел самым безобидным.

В одной руке – баллончик, в другой – фонарик. Иду моль травить подвальную, муравьев или тараканов. Сейчас отругаю Веру, чтобы не пугала народ зря, и назад, на пост, кусочком бесплатного сыра работать.

Не обращая внимания на протесты Маркизы, я вышел на лестницу, спустился вниз, стараясь не споткнуться. В кино герои, а больше героини постоянно спотыкаются, роняют фонарики, пистолеты, мобильники, падают сами и, вместо того чтобы быстренько встать, только беспомощно визжат, пока к ним приближаются чудовища и маньяки.

Ну, я не в кино.

Я в Теплом.

Подвал был столь же неприветлив, как и днем, но я шел по нему по-хозяйски, высвечивая мощным лучом галогеновой лампочки амбарные замки, трехколесный велосипед без педалей и цепи, дырявое корыто и прочее добро, которое прятать под замок глупо, а выбросить жалко, вдруг пригодится.

Вот и моя клетушка, а следующая – соседей. Дверь открыта, похоже, горит огонек, но мой фонарик его забивает.

– Вера, ты здесь? – позвал я.

– Ой, Корней Петрович, вы? – отозвалась соседка.

– Я, я, – зря, что ли, немецкий в Школе учил. – Ты, Вера, зачем кричала?

– Мне просто показалось, – ответила она. – А что?

Спрятав баллончик в карман, я заглянул в отсек. Вера, стеллажи, грибы, никаких маньяков.

– Ничего. Нервы.

– Ой, у меня тоже, после вчерашнего. Какой ужас! На улицу выйти страшно. Как она, ваша санитарочка?

– Поправится, надеюсь. – Бабе Насте шестьдесят четыре года, а она все санитарочка. – Раз только показалось, я пойду.

Вера занялась вешенками, а я поплелся назад. Хорошо хоть подмогу не позвал. То-то опозорился б.

Жаль, не спросил, что именно показалось соседке. Ладно, неважно. Пусть хоть крысиный король явится, я больше из квартиры ни ногой. Заварю свежего чаю и буду читать про африканские приключения. Очень успокаивает.

Пробыл в подвале я дольше, чем думал: на лестнице было темно, сумерки перешли в ночь. Вдалеке громыхнуло. А, это тучи грозовые наползли, оттого и тьма. Только-только подсохло, и на тебе. Одно слово – Топлое.

Узкий пучок света фонарика едва не сметал пыль со ступенек. Ярко светит. Но только в одном направлении.

На середине лестничного пролета я вдруг понял, что за мной кто-то идет. Не просто идет – крадется.

Я хотел было развернуться – резко, внезапно, – как в спину мне уперлось что-то острое.

– Не двигайтесь, доктор!

12

Я замер.

– Погасите фонарь, он слепит.

Развернуться, да и врезать фонарем? Плохая идея. Лучше послушаюсь и погашу.

– Очень хорошо.

Неизвестный не говорил – шептал, а шепот узнать трудно. Но мне казалось, что человек за спиной мне знаком.

Чужая рука схватила меня за запястье. Странно. Он что, пульс мой считает? Насчитает изрядно, сердце колотится бойко.

– Фу... – в шепоте чувствовалось облегчение. – Вы живой!

– Живой, – подтвердил я. – Пока.

Неизвестный отпустил запястье и убрал острие от спины.

– Вам нельзя домой.

– Почему?

– Они могут быть там, внутри.

– Они?

– Упыри.

Грохнуло ближе. Надвигается гроза.

Я осторожно повернулся. Нет, слишком темно.

– Я боялся, что и вы упырь, – признался невидимка.

– Я не упырь, – на всякий случай сказал я.

– Тише, тише пожалуйста. Они услышат!

– Упыри? – перешел на шепот и я.

– Именно. Слух у них неважный, у молодых, шептать можно. Но громко говорить опасно.

– А у старых?

– Здесь нет старых. Надеюсь, нет.

Сверкнула молния, еще неблизкая, но вспышки хватило, чтобы я разглядел собеседника. Петренко, министр финансов из Волчьей Дубравы. И в руках – кол.

Прав был Ракитин, маньяк сам пришел ко мне. А я, вместо того чтобы отсиживаться за закрытой деверю, пошел по подвалам бродить, глупец. Вот и добродился.

– Я промедлил, – прошептал Петренко, – нужно было раньше. Но пока сообразил, пока решился...

– На что?

– Действовать. Я ведь долго сомневался, не верил, что Баклашова упырь. Случайность помогла...

Дослушать я не успел. Еще раз сверкнула молния, яркая, слепящая, оглушительно ударил гром – и я бросился вверх, забежал в квартиру и захлопнул за собой дверь. То ли молния ошеломила Петренко, то ли он просто не хотел меня убивать, раз уж я не упырь, но преследовать он меня не стал. Только крикнул отчаянно:

– Доктор, вернитесь!

Нет уж, не дождется. Кто знает, что еще придет в голову упыреборцу из деревни Волчья Дубрава.

Нужно подать сигнал, пусть могучая кучка с ним разбирается. Я свое дело сделал – остался живым. Большего желать грешно.

Я проверил замок, сначала на ощупь, потом вспомнил, что держу в руке фонарь, и включил. А чего смотреть, замок простенький, модель «честное пионерское», никаких секретов, либо открыт, либо закрыт.

Батарейки садились прямо на глазах, луч из ослепительно белого стал тусклым, потом совсем желтым... Не напасешься батареек, старятся быстро. От переживаний? Или от грозы?

Опять молния, опять гром, да такой, что дом вздрогнул. Близко лупит, прямой наводкой. Как там Маркиза? Коридорчик маленький, тесный, короткий, но пока я шел по нему, молния ударила еще дважды. Впрочем, и шел я медленно, все слушал, как кричит за дверью Петренко, все просит вернуться. Ничего, сейчас все кончится.

На порожке комнаты лежал темный бесформенный комок. В свете угасающего фонаря я несколько секунд бездумно глядел на него и лишь потом понял, что это – Маркиза.

В свете очередной вспышки я увидел силуэт. Кто-то стоял посреди комнаты. Враг.

Медленно я поднял фонарик и посветил в лицо. Передо мною была гражданка Баклашова, та, чье тело исчезло после вскрытия в прозекторской нашей больницы. Не сестра-близнец: следы, оставшиеся после секции, еще не затянулись. Вид ее час назад поверг бы меня в ужас, панику, оцепенение, но теперь я чувствовал только гнев – жаркий, всеохватный гнев, когда не думаешь ни о чем, а только хочешь уничтожить.

Уничтожить, потому что убить мертвого невозможно.

Топор валялся на полу. Я наклонился, чтобы поднять его, но не успел – сбил с ног удар по голове. Фонарь отлетел, ударился в стену и разбился. Она двигалась быстро, слишком быстро, но удар молнии заставил ее замереть на несколько мгновений, достаточных, чтобы достать пистолет из кобуры. Достать достал, а выстрелить не сумел. Еще один удар по руке – и рука хрустнула, а пистолет улетел во тьму. Страха не было, только злость. Придется – зубами стану рвать. Но прежде попробую баллончик Нафферта. Новая молния, дом опять дрогнул. Я успел-таки вытащить баллончик. Лег он в руку удобно, даром что левая, большой палец попал в выемку, тут не перепутаешь, на себя не направишь, и, когда упыриха склонилась надо мной, я нажал кнопку.

Струя газа угодила в грудь – и плоть занялась синим огнем. С шипением Баклашова отшатнулась от меня, бросилась к окну и, разбив собою стекло, выпрыгнула наружу.

Звук падения за громом я не расслышал. Подошел к окну. Выглянул. Никаких сигнальных ракет не требовалось – пламя охватило Баклашову целиком, жадное, беспощадное пламя.

Когда Ракитин подбежал к дому, хлынул ливень, но и ливень не мог угасить огонь. Плоть сгорала, превращалась в пепел, потоки дождя смывали его, обнажая скелет.

Из темноты подтянулись Виталик и Сергиенко.

Мы – они внизу, а я из окна – молча смотрели на работу огня и воды.

Гнев ушел, но я не чувствовал ни облегчения, ни покоя.

Я понимал мало, очень мало, но одно было несомненным: ничего еще не кончилось, все только начинается.

Юрий ДОСТОВАЛОВ

ВОПРЕКИ УЛИКАМ

1

Сырцов стремительно влетел в кабинет Лобова, плюхнулся на стул и, едва переводя дыхание, шумно выпалил:

– Для тебя дельце интересное. Профессор Рябич убит!..

– Что?! – непроизвольно вырвалось у Лобова. Он даже присел на край стола, но тут же резко вскочил и, все еще не веря услышанному, растерянно переспросил Сырцова: – Когда? Как? И где, наконец?

– На проселочной дороге, на ответвлении Эминовского шоссе, что ведет в дачный поселок Купавиху, – выпалил Сырцов. – Да сам все увидишь. Собирайся!

– Но постой, – недоумевал Лобов. – Преступление совершено в области, так? Почему же заниматься им должны мы? Почему не следователи следственного комитета областной прокуратуры?

– Следственный комитет и будет заниматься, только наш, городской, – перебил следователь. – Уж слишком значительна фигура покойного! Рябич, сам знаешь, какая видная персона. Личный друг многих наших министров, в научном мировом сообществе уважаемый человек. Одним словом, следственный комитет при городской прокуратуре взялся за дело. А тебя, – Сырцов хитро подмигнул Лобову, – Глыба упросил прокурорских привлечь к расследованию в качестве эксперта.

Глыбой работники УВД за глаза называли начальника Управления генерал-майора милиции Петра Петровича Каменкова. Такое редкое сочетание твердости и крепости сразу в его имени, отчестве и фамилии^[1] вполне оправдалось, когда Каменков стал начальником Управления и генералом: это был человек-кремень, никто из подчиненных не думал и слова поперек ему сказать, не то что предпринять без его ведома и согласия.

– Поздравляю, – Сырцов поднялся со стула. – Поработаешь в человеческих условиях. Техника у них знаешь какая?

– Как же, видел, – кивнул Лобов.

– Ну вот, значит, раскроешь свои таланты сполна. Пойдем, они уже тебя ждут на улице. – И Сырцов порывисто, насколько позволяла его грузная фигура шагнул к двери.

Лобов поплелся вслед перекатывающемуся по коридорам следователю, шумно протопал по металлической лестнице и вышел во двор Управления, где их уже ждал оперативный фургон прокуратуры.

Высокое летнее солнце пекло нещадно. «Тащиться в такую жару в деревенскую пыль, – представил Лобов и поморщился. – Впрочем, может, за городом полегче будет». Он терпеть не мог московскую жару и с трудом выносил городское лето: автомобильную копоть, забивающую легкие, гнетущую духоту без малейшего дуновения свежего ветерка и неутолимую жажду, сильнее всего прочего отвлекавшую от работы. Лобов как-то добился от Каменкова, чтобы в кабинете экспертов установили кулер с холодной водой, и теперь в жаркие дни спасался только ею. И сразу же возвращалась работоспособность.

«Жаль, что за городом не будет кулера», – усмехнулся Лобов, но тут его осенило, и он попросил Сырцова:

– Подожди минутку, я наберу в термос холодной воды, – и бросился обратно.

– Недолго там, – крикнул вдогонку следователь. – Мне еще тебя представить надо коллегам. А ждать они не шибкого любят.

– Я скоро, – донеслось до следователя.

Лобов обернулся очень быстро с трехлитровым походным термосом.

Сырцов подвел его к высокому следователю средних лет с погонами майора.

– Эксперт-криминалист Всеволод Никитич Лобов, – представился Лобов.

– Старший следователь следственного отделения при городской прокуратуре младший советник юстиции Суровин Николай Владимирович, – собеседник протянул Лобову сухую жилистую руку. – Мы много наслышаны о вас, Всеволод Никитич. Мне очень приятно будет поработать с таким профессионалом.

– Благодарю, Николай Владимирович – кивнул Лобов. – Постараюсь оправдать ваше доверие.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Суровин и жестом пригласил Лобова в фургон. – Едем!

Осмотревшись, Лобов заметил, что оперативная лаборатория на колесах была оснащена по последнему слову техники. В состав бригады входили даже врач и лаборант.

– Все это к вашим услугам, Всеволод Никитич, – заметив восхищенный взгляд Лобова, пояснил Суровин. – При расследовании настоящего дела, убежден, все это сослужит вам неплохую службу.

– Благодарю, – кивнул Лобов и спросил: – Понятно, что экспертиза еще не делалась. Но хотя бы оперативные мероприятия провели?

– Какие там оперативные мероприятия? – возразил Суровин. – В деревне-то! Милицию вызвала дочка. Местные сотрудники приехали, осмотрели и сразу в городскую милицию сообщили, когда узнали, что московский профессор. Часа полтора назад.

– А оцепление выставили? – продолжал допытываться эксперт.

– Из кого? – вытаращил глаза следователь. – Откуда там у них столько людей? Просто постового оставили около трупа, и все. Нас дожидаются.

– Но как же так! – воскликнул Лобов. – Ведь, пока мы доберемся, очень важные улики могут исчезнуть! Преступник, может, затаился где-нибудь поблизости и в это время спокойненько так уничтожает все компрометирующее. А потом запросто скроется, и его преследовать даже никто не будет. Хороши работнички!..

– Да понимаю я, Всеволод Никитич! – Суровин раздраженно махнул рукой. – Однако хорошо, что хоть кто-то там есть. По крайней мере, поддержат дочь до нашего приезда...

– Дочь профессора? – переспросил Лобов.

Суровин кивнул:

– Она была свидетелем преступления. Ехала с отцом в одной машине, когда на них напали. Сейчас девушка в истерике... Но лучше самим все осмотреть. Поехали! – приказал он водителю. Машина взвизгнула и рванула с места...

До поворота на Купавиху добрались минут за двадцать. Свернув с Эминовского шоссе, автомобиль, разбрасывая из-под колес мелкий щебень и обдавая пылью обочины, на возможно предельной скорости подлетел к месту преступления.

Растерянный милиционер услужливо топтался около рыдающей девушки лет двадцати двух в перепачканном легком платье без рукавов. Она сидела возле открытой задней двери огромного «Лексуса» последней модели и все твердила одно и то же, комкая обильно орошенный слезами носовой платочек и беспрестанно поправляя большую сумку, висевшую на плече:

– Так внезапно... так подло... Негодяи...

Приближаясь, следователь с Лобовым увидели накрытый труп профессора, лежавший метрах в трех от машины, на обочине. Поздоровавшись с девушкой, Суровин попросил ее рассказать, как все было. Оперативники и врач начали осматривать труп, окрестности и проводить необходимые исследования. Лобов сфотографировал тело покойного, поляну вокруг машины, сам автомобиль и внутри него и поспешил к девушке, чтобы успеть дослушать окончание ее рассказа.

Кое-как сдерживая рыдания, давившие горло, девушка (она представилась Ксенией, дочерью профессора Рябича) попыталась собраться и поведала о случившемся. Из ее слов история вырисовывалась довольно-таки жуткая, похожая на леденящие душу триллеры, какими щедро потчуют невзыскательного отечественного телезрителя. Начало этой истории выглядело внешне спокойным, ее развитие стало неожиданным и драматическим, а вот развязка вообще оказалась страшной и кровавой. По словам Ксении, отец недавно получил крупный гонорар из Швеции за изданную там книгу о Второй мировой войне.

Отец давно мечтал купить хорошую трехкомнатную квартиру в центре города и копил деньги. А тут такая удача: шведы выплатили вполне приличный гонорар, добавив который к уже имевшимся средствам, можно было приобрести удобную квартиру в Замоскворечье. Они с отцом уже видели квартиру, облюбовали ее и согласились на покупку. Оставалось внести деньги. С утра они с отцом поехали в банк, обналичили деньги, получив на руки сто тысяч евро. Для расчета за квартиру необходимо было отдать первый взнос – около ста пятидесяти тысяч. Недостающие деньги (примерно сорок тысяч евро) отец хранил на даче, в глубоком подполе, в крепком сейфе, забетонированном в грунте...

– Извините, – снова перебил Суровин, – но зачем же хранить деньги в таком месте – на даче? Рисковать, ночей не спать...

– Наоборот, – пояснила Ксения, посмотрев на него воспаленными слезящимися глазами. – Папа не доверял банкам почему-то. Считал, что там кругом нечестные люди. Да и опасался огласки: мало ли кому станет известно, какая сумма у него на счету. Поэтому и поспешил снять гонорар со счета вскоре после поступления денег из Швеции... А в подполе на даче, – Ксения попробовала улыбнуться. – Там такой крепкий сейф, к тому же совершенно невидимый, замаскированный в грунт. Никто не знал о нем. Надежный. Вы сами можете его осмотреть...

– Осмотрим, конечно. Продолжайте, пожалуйста, – попросил следователь.

– Когда деньги в банке были получены, – продолжала девушка, – мы с отцом поехали на дачу и забрали деньги из сейфа. Но на обратном пути из кустов на обочине вдруг выскочили двое высоких мужчин и кинулись наперерез машине.

– Простите, – перебил Суровин, – а нападавшие были в масках?

– Нет, в темных очках. А низ лица повязан платком.

– Странно, – размышляя вслух, Суровин посмотрел на Лобова. – Куда как проще натянуть на голову маску, их сейчас везде можно достать. К тому же очки могут упасть, повязка тоже...

– Согласна, – кивнула Ксения. – Но знаете, мне показалось...

– Показалось что? – настойчиво перебил следователь замешкавшуюся было девушку.

– Показалось... что налетчики странные какие-то...

– В каком смысле?

– Ну, в смысле профессиональном. Вот вы и сами сказали, что проще бы в маске, а они... Так вот, движения у них были... не отточенные какие-то, ну, не киллерские... Видно было, что все это им впервые приходится делать...

Суровин снова посмотрел на Лобова. Тот молчал, глядя на Ксению.

– Продолжайте, – попросил он наконец.

Как следовало из дальнейшего рассказа девушки, в тот момент, когда двое нападавших бросились к машине, Рябич резко затормозил, но один из нападавших (Ксения запомнила, что у него в руках был тяжелый молоток, наподобие монтировочной кувалды) уже был у дверцы водителя. Он резко распахнул ее и выволок профессора из салона. Другой в это время дернул за ручку второй двери и вытащил наружу девушку. Она пробовала сопротивляться, но тщетно: нападавший ударил ее по голове чем-то тяжелым, и девушка потеряла сознание. Когда она очнулась, увидела жуткую картину: отец с проломленным черепом лежит возле машины, а сумка с деньгами из салона исчезла. Тогда Ксения вытащила мобильный телефон и вызвала милицию...

– Скажите, – спросил Лобов, – а намерение заехать за деньгами на дачу возникло у вашего отца внезапно?

– Нет, конечно, – удивленно посмотрела на него Ксения. – Мы запланировали эту поездку еще вечером, накануне поездки в банк. Отец сказал, что для первого взноса гонорара не хватит. И тут же, помню, пошутил, что вовремя шведы помогли, ибо отечественного гонорара не хватило бы даже на аванс для покупки комнаты в коммуналке.