Текст книги "Искатель, 2011 №1"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Владимир Лебедев,Юрий Достовалов,Журнал «Искатель»,Василий Щепетнёв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Это вы, надо полагать, опять же из интернета почерпнули? – поинтересовался следователь.

– Откуда же еще, – кивнул Родский.

– Поразительная компетенция у господ репортеров! – Суровин раздражительно хлопнул ладонью по колену и поглядел на Лобова, словно искал у него сочувствия. – Тут вон даже мы, следователи, еще не во всем разобрались, а они уже все разъяснили! А известно ли вам... Максим Эдуардович, если не ошибаюсь?..

Родский кивнул.

– Так вот, известно ли вам, Максим Эдуардович, – продолжил Суровин, – что современные, как вы говорите, киллеры, по обыкновению, работают огнестрельным оружием. Беззвучным, кстати. Чтобы следов и шума меньше было. Об этом могли бы в том же интернете немало интересного прочитать. А тут, как в стародавние, разбойничьи времена, – кувалдой по голове.

– Нестандартность преступления говорит лишь о его тщательной подготовленности... – возразил Родский.

– То есть вы хотите сказать, что убийство готовилось заранее? – нетерпеливо перебил его Лобов, пристально вглядываясь в глаза Родскому.

– Несомненно, – кивнул тот. – Возможно, убить Рябича готовились уже давно. Знали – как, чем. Не знали только – где. Но тут вдруг узнали, что профессор с дочерью собирается покупать квартиру и даже завтра снимет крупную сумму денег...

– Позвольте, – жестко прервал его Суровин. – А вы откуда это знаете?

– Что – «это»? – спросил Родский.

– Ну, что профессор собирается покупать квартиру.

– Так Василий Нифонтович сам мне говорил...

– Подробнее, пожалуйста. – Суровин кашлянул и снова взглянул на Лобова. Тот, впрочем, и сам напряженно смотрел на Родского.

– Пожалуйста, – невозмутимо ответил Родский, и Лобов в душе подивился его самообладанию. – Профессор давно хотел купить хорошую квартиру. А недавно, после получения гонорара из Швеции, взялся за это всерьез. Он неоднократно говорил мне об этом. А вчера так даже сказал конкретно, что с утра поедет с дочерью в банк и повезет деньги в строительную фирму.

– Он кому-то еще говорил об этом?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Родский. – У Василия Нифонтовича было много друзей.

– И много врагов? – Суровин так и сверлил собеседника взглядом.

– Совершенно верно, – тяжело вздохнув, подтвердил Родский, тяготясь, видимо, подозрениями следователя.

– А в каких отношениях были с ним лично вы?

– В самых доверительных, – ответил Родский. – Василий Нифонтович был мне как отец. Я вырос сиротой и когда поступил в университет, он как-то сразу и целиком взял меня под какую-то недекларируемую опеку, что ли, если можно так сказать... Нет, он никогда не говорил об этом, но я это чувствовал. И был всегда благодарен ему...

– Настолько, что, как бы это мягче сказать, позаимствовали у него тезисы выступления на конференции в Лондоне? – не отступал Суровин.

– А, это вам Ксения рассказала? – грустно улыбнулся Родский. – Не любит она меня, это верно, ну да это ее право.

– А вы, разрешите спросить? Если можно.

– Конечно, можно, – кивнул Родский. – Я люблю ее. – И он в упор, не отрываясь, посмотрел в глаза Суровину.

Тот не выдержал, отвел взгляд и переменил тему:

– Извините, это, разумеется, личное. Ну а что же все-таки с теми тезисами?

– Да все просто, – устало отмахнулся Родский. – Василий Нифонтович сам разрешил мне использовать их в качестве темы выступления. Дело в том, что об этой теме мы давно неоднократно говорили, я знаю точку зрения профессора на эту проблему...

– Но почему же Ксения утверждает, что профессор был ошеломлен, когда услышал вас?

– Он был ошеломлен не потому, что услышал из моих уст свою, как полагает Ксения, тему. Он изумился, как своеобразно, по-новому я трактовал ее. Да вот, – Родский поднялся из кресла, подошел к книжной полке и вытащил оттуда золотистый диплом в деревянной рамке, – вот, англичане здесь указали, за что мне выдан диплом.

– Позвольте, – Лобов взял диплом из рук Родского.

– Вы понимаете? – спросил Суровин.

– Достаточно, чтобы разобрать суть, – кивнул Лобов и, прочитав, объяснил: – Все верно. «За неординарное, талантливое и убедительное раскрытие спорной научной проблемы».

Суровин кашлянул, Лобов отвлекся и посмотрел на него. Следователь поглаживал голову, словно поправлял прическу. Лобов и сам давно заметил, что волосы Родского темно-русые, на висках с едва заметной сединой, недлинные.

– Простите, где у вас туалет? – Лобов положил диплом на стол. – Вы позволите?

– Конечно. Он там, совмещен с ванной, – кивнул Родский в сторону прихожей.

Лобов вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь ванной. Чисто, аккуратно, даже не похоже, что живет холостяк.

«Никакой косметики, – Лобов с интересом осмотрел полочку под зеркалом, где стоял лишь стакан для зубных щеток и лежала безопасная бритва. – Ага, вот она!»

Он вытащил из стакана с зубными щетками большую зеленую расческу с ручкой и осмотрел ее. Впрочем, и навскидку было заметно, что между зубьями застряло несколько волос. Отличаясь не просто хорошей памятью, а памятью феноменальной, Лобов заметил, что волосы совсем не те, какие присохли к обуху. Понял и с облегчением вздохнул. Для порядка все-таки взял несколько волосков и убрал их в маленький пакетик, который опустил в нагрудный карман пиджака. Хотел было выйти, но увидел на табурете возле ванны толстую стопку листов. Приподнял десяток-другой, пролистал. Студенческие работы кафедры профессора Рябича.

Лобов погасил в ванной свет, закрыл дверь и вернулся в комнату. Суровин продолжал расспрашивать Родского.

– Профессор Рябич не говорил вам, что он будет делать сегодня утром?

– Нет.

– А где вы были с утра, часов в девять-десять?

– На кафедре.

– У студентов ведь каникулы...

– У меня и помимо преподавательской работы много дел, – мягко улыбнулся Родский.

– Каких, например? – настаивал следователь.

– Готовился к очередной конференции, которая состоится через пару недель в Санкт-Петербурге.

– Конференция мирового уровня?

– На сей раз нет, денег у нас маловато, знаете ли, на такие мероприятия. Своя, отечественная. Хотя кое-кто из иностранных ученых непременно будет приглашен.

– Ваше присутствие на кафедре могут подтвердить?

– Разумеется, там были почти все преподаватели...

– Максим Эдуардович, – вмешался Лобов, – а студенты будут в числе участников конференции?

– Да, самые талантливые обязательно будут.

– Их имена уже известны?

– Оргкомитет конференции решил на этот раз провести уникальную конференцию и пригласить на нее новые, подающие надежды имена. Чтобы их выявить, объявлен конкурс студенческих работ, которые принимаются в нескольких вузах страны, в том числе и в нашем университете.

– Вы член оргкомитета?

– Да, но его руководителем был... – Родский запнулся, но тут же твердо закончил: – До последнего времени был Василий Нифонтович Рябич... Думаю, конференция будет посвящена его памяти.

– Это справедливо, – согласился Лобов. – А студенческие работы уже собраны вами? Кто вообще этим занимается?

– Как раз я и занимаюсь, ну, и еще два-три ассистента кафедры. Но, повторяю, это только в нашем университете. В других вузах свои комиссии.

– Понимаю, – кивнул Лобов. – А когда заканчивается прием работ на конкурс?

– Еще два дня. Потом читать будем дня два-три.

– Что ж, если у Николая Владимировича к вам больше нет вопросов, – Лобов выразительно посмотрел на удивленного Суровина, – не станем вам мешать.

– Всеволод Никитич, мне рекомендовали вас как опытного криминалиста, – сухо выговаривал Суровин коллеге, когда они спускались в лифте. – Но следствие все-таки веду я.

– Простите, Николай Владимирович, – Лобов прижал руку к сердцу, – мне показалось, что мы зря теряем время у Родского, тогда как оно нам ох как необходимо для других встреч...

– Зря? – воззрился на него Суровин. – Почему это?

– Ну какой Родский убийца? Разве не видно, что это закоренелый ученый, этакий ботаник, образно говоря?

– Оно, конечно, видно, – смягчился Суровин. – Только вы волоски-то его все-таки проверьте. Нашлись они?

– Да, вполне достаточно. Сейчас же сдам на экспертизу. Заодно и узнаю, есть ли результаты исследования волос и крови с обуха и перчаток. Только знаете, Николай Владимирович, я почему-то уверен... не знаю даже, как объяснить вам все это... Одним словом, я убежден, что убийство Рябича никак не связано с хищением денег.

– Вот даже как? – удивился Суровин и остановился посреди двора, куда они только что вышли. – Но для себя-то хоть как-то прояснили?

– Говорю ведь, нет, – покачал головой Лобов. – У меня такое часто бывает. Нахлынет какое-то чувство необъяснимое, невероятное даже, однако я все равно чувствую, что в нем что-то есть, что-то непременно за ним кроется...

– И что, не подводило это чувство никогда?

– Практически никогда, Николай Владимирович. Наоборот, это первоначальное чувство и оказывалось потом, в конце следствия, самым верным.

– Интересно. – Суровин посмотрел на Лобова и уточнил: – Ну а все-таки, нынешнее убийство – оно с чем связано, если не с деньгами?

– Не с деньгами, это точно. Скорее причина убийства – личные взаимоотношения.

– Между кем?

– В том-то и дело, что пока это не ясно. Может, Рябича с коллегами, может, профессора со студентами... Есть одна мысль... – Лобов задумался.

– Ну-ну? – поторопил Суровин.

– Мне кажется, что кое-что прояснится через студенческие работы...

– То есть?

– Ну, те работы, которые поступают к Родскому для отбора участников конференции.

– А что это может дать?

– Николай Владимирович, умоляю, не тяните из меня того, что во мне самом еще не укоренилось! – улыбаясь, взмолился Лобов. – Давайте подождем день-другой, когда закончится срок приема работ, тогда посмотрим.

Суровин угрюмо помолчал, идя к машине, потом все же спросил:

– Но ведь деньги-то исчезли!

– Исчезли, – согласился Лобов. – Но попутно, так сказать, поскольку были при профессоре. Кто-то воспользовался этим фактом для того, чтобы убедить нас в ограблении. Уверен – так все и было.

– Ладно, убедили. Посмотрим. – Суровин взглянул на часы. – Встречаемся в девять часов. Профессор Кучин дал согласие на встречу.

– Буду, Николай Владимирович.

4

Ирина Арнольдовна Тамме понимала, что свершилось ужасное, непоправимое. Она чувствовала, как неумолимой волной на нее накатывает страх. Он леденил руки и ноги, комком застывал в гортани. Она пробовала пить горячий чай – не помогло. Подошла к бару, плеснула в стакан немного виски, влила в горло, запрокинув голову. Обжигающий напиток опалил ротовую полость, но в пищевод не попал. Она закашлялась, поперхнулась, выплюнула виски на пол. Расширенными в ужасе глазами смотрела, как жидкость впитывается в палас бесформенным, рваным пятном. В изнеможении присела на диван, бессильно опустив непослушные руки. Они повисли, как пустые рукава.

Ирина Арнольдовна отсутствующим взглядом смотрела на циферблат больших напольных часов. Как же раздражающе медленно ползла секундная стрелка! Каждый ее шаг отзывался в сердце женщины острой режущей болью. Шаг – укол боли! Ужас! Терпеть такое становилось мучительно, невыносимо...

Днем, после убийства профессора, позвонил ее брат, сотрудник городской прокуратуры, и сказал, что к расследованию привлечен эксперт-криминалист Лобов.

«О чем ты, к чему это все?» – не поняла она, но брат пояснил, что Лобов – звезда столичной криминалистики, и если уж он взялся за дело, то непременно через несколько дней преступника найдут.

«Боже! – содрогнулась Ирина Арнольдовна. – Уже так скоро! Но что же мне делать?»

Вспоминая сейчас свое тогдашнее чувство, она понимала, что оно только усилилось, разрослось в ней одним огромным, жгущим углем и терзает, выжигает ее душу.

Надо что-то делать! Что-то необходимо предпринять срочно, теперь же!

Она резко вскочила и кинулась к платяному шкафу. Начала лихорадочно хватать с полок вещи и разбрасывать их по полу.

«Не то, не то!» – она в отчаянии швыряла одну вещь за другой, но не могла ни на одной остановиться.

Потом внезапно замерла, ее взгляд постепенно становился осмысленным. Снова подошла к бару, еще раз плеснула виски и на этот раз свободно проглотила его. Казалось, самообладание снова вернулось к ней. Она взяла черный маркер и прошла на кухню. Через минуту вернулась в комнату, подошла к гардеробу, собрала кое-какие вещи в небольшой чемодан, оделась и прошла в ванную комнату. Умылась, причесала короткие темно-русые волосы с пробивающейся сединой, покрасила губы, ресницы и брови. Внимательно осмотрела квартиру, подняла с полу чемодан и... чуть не выронила его: тишину квартиры разрезал резкий звонок во входную дверь. Она опустила чемодан, на цыпочках подошла к двери и, не дыша, посмотрела в глазок. Так и есть!

Ирина Арнольдовна почувствовала, как возвращается недавний страх. Ни жива ни мертва стояла она у двери, не отрывая лица от глазка. С той стороны ждали и время от времени давили на кнопку звонка.

«Тут кто кого! – решила Ирина Арнольдовна и, осторожно отойдя от двери, присела на пуфик. – Пусть звонит. Надоест все же... Свет погасить, однако...» – Она поднялась и щелкнула выключателем. В квартире воцарился полумрак, надвигающиеся за окном сумерки стерли очертания, уплотнили пространство, заострили чувства. Ирина Арнольдовна терпеливо ждала. Она уже не боялась, как прежде. Мысли ее работали четко и продуктивно.

Наконец звонки прекратились. Ирина Арнольдовна опять осторожно подошла к двери и прислушалась. Открылись двери лифта. Посмотрела в глазок, но ничего не увидела: лифт был в стороне. Однако услышала, что в него вошли.

Двери закрылись. Лифт пополз вниз. Ирина Арнольдовна подошла к окну и осторожно выглянула во двор. Та самая машина! Из подъезда вышел человек. Ирина Арнольдовна отпрянула от окна. Через полминуты посмотрела еще – машины не было.

Ирина Арнольдовна облегченно вздохнула, взяла чемодан, вышла на площадку и закрыла двери. Спустилась на лифте и вышла на улицу черным ходом...

Примерно в это же время Лобов вошел в кабинет Суровина и доложил:

– Есть результаты, Николай Владимирович.

– Валяйте.

– Кровь на обухе кувалды и перчатках принадлежит Ря-бичу, – начал Лобов. – Что касается волос, то, как я и предполагал, они принадлежат двум людям – профессору и другому человеку, возможно, убийце...

– Всеволод Никитич, как же так – «возможно»? – прервал Суровин. – Нам ведь нужны четкие, безапелляционные доказательства!

– Хорошо, – согласился Лобов. – Гипотетически предположим, что это волосы убийцы. Как ни назови их владельца – это мало что нам даст, пока мы не отыщем самого владельца. Пока что он не найден, как вы понимаете. Хорошо уже то, что один подозреваемый отпадает. Экспертиза показала, что это волосы не Родского.

– Уже хорошо, – облегченно вздохнул Суровин. – Нам надо побыстрее закрыть это дело, сами понимаете, профессор очень уж знаменитая фигура. С нас просто так не слезут...

– Это естественно, Николай Владимирович. Будем уповать на Всевышнего. А моя жена помолится об успехе нашего дела.

– Она верующая? – спросил следователь.

– Да, и серьезно.

– Так, может, она нам подскажет, что надо сделать, чтобы поглаже все у нас шло? Ну, съездить куда-нибудь, например, в святые места или помолиться кому?

– Видите ли, Николай Владимирович, если самим что-то такое предпринять, это будет выглядеть как корысть, и неизвестно еще, чем все закончится. Как бы вообще не напортить. А вот попросить другого человека помолиться за нас – это другое дело.

– Так какая же тут корысть, как вы говорите? Ведь мы стремимся к тому, чтобы справедливость восторжествовала! Никакого личного интереса тут и нет вовсе...

– Это на наш, человеческий, взгляд, Николай Владимирович, – возразил Лобов. – А там, – он поднял палец над головой, – свои соображения, порой с нашими не согласующиеся. Для Бога важнее не справедливость, а милосердие. Подумайте, готовы ли мы к милосердию, Николай Владимирович? Одним словом, не могу это грамотно выразить, но именно так.

– М-да-а-а, – обескураженно протянул Суровин. – Мне этого, видимо, не понять никогда... Значит, самим нужно добираться до сути.

– Что мы и делаем, Николай Владимирович, насколько я понимаю, – улыбнулся Лобов. – На очереди у нас Кучин, кажется? Времени уже без четверти девять. Не опоздаем?

Они не опоздали. Кучин как раз закончил накрывать стол в гостиной своей роскошной профессорской квартиры.

– Сегодня такая роскошь кажется просто неправдоподобной для обычного профессора, – суетясь в прихожей, встречал он гостей, артистично поводя атлетическими плечами. – Но эта квартира досталась мне в наследство от тети, у которой детей не было, а я был единственным племянником – любимым и обожаемым. Проходите, я вас ждал.

Лобов и Суровин прошли в просторную комнату, посредине которой был накрыт стол на три персоны.

– Вы люди занятые, – суетился профессор у стола, – так что очень кстати будет и поужинать. Поди, не обедали даже сегодня? С такими-то новостями, – Кучин грустно вздохнул и опустил голову. – Бедный Василий Нифонтович! Он был в том возрасте, когда идеи фонтанируют, когда зарождаются новые оригинальные замыслы...

– Спасибо, Илья Матвеевич, – поблагодарил Суровин, располагаясь вместе с Лобовым на красивых венских стульях. – Но скажите, ведь вы были, как это говорится, на ножах с ныне покойным?

– О, это лишь в научной сфере. – Нимало не смутившись, Кучин сел рядом с гостями и принялся раскладывать им на тарелки поджаристые шницеля с лимонными дольками. – Давайте сперва покушайте как следует, а разговоры потом, ну, или параллельно, как хотите. Хотя, чтобы по-настоящему насладиться вкусом этого шницеля, готовить который, кстати, научила меня та же покойная тетушка (она была женой дипломата и где только не побывала, чего только не попробовала на своем веку), – так вот, говорю, чтобы насладиться этим непревзойденным вкусом – надо есть шницель молча. Так что прошу вас, – Кучин, взяв в руки нож, кивнул на тарелки, приглашая гостей присоединиться и не церемониться. Лобов заметил, что тыльные стороны ладоней Кучина покрыты густыми русыми волосами.

Смущенно переглянувшись с Лобовым, Суровин первый принялся за еду.

– Необходимо немного запить это превосходное блюдо! – продолжал Кучин. Он налил в бокалы красного вина и сделал большой глоток. – Нравится? Весь секрет этого шницеля в том, что его ни в коем случае нельзя пережарить, передержать то есть. Всего полминуты, но в кипящем масле. А предварительно отбить хорошенько. Вкусно, правда? – Он с наслаждением запихнул в рот огромный кусок говядины. Жевал не спеша, смакуя и умиляясь на глазах у смущенных гостей.

– Шницель и впрямь отменный, Илья Матвеевич, спасибо огромное, – поблагодарил Лобов, проглотив последний кусок. Потом сделал глоток из бокала и вытер салфеткой рот. – Но не пора ли перейти к делу. Вы, наверное, многое можете нам рассказать...

– О чем же? – вздрогнул Кучин. – Вовсе нечего рассказывать, если вы имеете в виду нынешнее утро и то, где я провел его. Я был на кафедре, я теперь временно заведующий кафедрой, после смерти... гибели Василия Нифонтовича... Так что с самого утра был в университете... Извините, – Кучин составил посуду на поднос и ушел на кухню.

– Вы бы в ванную, Всеволод Никитич, а? – намекнул Суровин. – За волосами.

– Всегда успеется, Николай Владимирович, – ответил Лобов. – Только я думаю, что это ни к чему.

– То есть как ни к чему?

– Проще говоря, Кучин не убийца.

– Ну вы даете, коллега! – изумился Суровин. – Может, тогда сразу, вот тут, скажете, кто убийца?

– Я, пожалуй, готов это сделать дня через два, после опроса всех знакомых Рябича. Но одно теперь знаю точно: Кучин ни при чем!

– А я вам не верю, представьте себе! – резко возразил Суровин. – Нужны четкие доказательства, Всеволод Никитич, вы же знаете! Наверху тем более никто не поверит вашим предположениям.

– Тогда пусть все идет по накатанному сценарию?

– Пусть, пусть идет! – отрубил Суровин. – И станем выполнять каждодневную, рутинную работу. Каждый свою. Я – расследовать, а вы – экспертизы проводить. – В голосе следователя слышалось едва заметное раздражение, и Лобов знал, что спорить в таких случаях бесполезно.

– Ну, тогда я руки мыть, – промолвил Лобов, взял салфетку, смахнул в ладонь крошки со стола и направился на кухню.

– Илья Матвеевич, – обратился он к хозяину, мывшему посуду, – со стола я вытер. Где можно руки вымыть?

– Да что же это вы, право слово! – засуетился Кучин. – Я бы и сам справился. Вот гостей-то поднапряг, а? Извините, ради бога!

– Ничего-ничего, никакого напряга тут нет. Так где помыть?

– В ванной, конечно, – Кучин кивнул в сторону прихожей. – Средний выключатель. Полотенце возьмите любое, они все чистые.

– Благодарю. – И Лобов вышел из кухни.

В ванной Кучина было роскошно: красивая плитка, суперская стиральная машина, всевозможные шкафчики, полочки, флакончики и тюбики. И конечно же, как полагается, расческа для волос на своем месте.

Лобов взял ее в руки и маленьким пинцетом подцепил несколько волосков. И вдруг его передернуло: моментально, едва поднес пинцет поближе, он узнал волосы с обуха кувалды, которой был убит Рябич.

«Чушь, – пробормотал он, – чушь, галлюцинация, быть не может».

Он вытащил платок, протер глаза, вытащил из футляра очки и протер линзы, надел очки и внимательно посмотрел еще раз.

«Бред полнейший! – в полный голос выругался он и спохватился, не услышали ли его в комнате. – Интуиция капризничает или вообще отказала? Рановато бы еще... Но ведь такого быть не может! Просто не может быть!» – И он, не доверяя себе, вытащил из кармана лупу, раскрыл ее и еще раз пристально рассмотрел волоски на кончике пинцета. Сомнений не было – такие же волоски присохли к обуху кувалды, найденной им под мостом.

Мрачнее тучи вышел он к Суровину и Кучину. Следователь сидел в кресле и в упор смотрел на оправдывающегося Кучина. Профессор стоял перед ним и резко жестикулировал:

– Накануне Василий Нифонтович предупредил нас, что завтра до полудня его не будет. Никто, естественно, не поинтересовался, какие у него дела. Завкафедрой все-таки...

Когда Лобов вошел, Суровин вопросительно посмотрел на него. Лобов кивнул, это заметил Кучин и еще больше распалился:

– Позвольте, мне кажется, вы определенно подозреваете меня в этом убийстве! Но ведь я сказал вам, что все утро был на кафедре! С половины десятого до тринадцати тридцати...

– А потом?

– А потом поехал на теннисный корт!

– Там вас видели?

– А по-вашему, я играл один, со стенкой? Простите, но это для чайников. А я все-таки мастер спорта.

– России?

– Еще СССР.

– Снимаю шляпу, Илья Матвеевич, – как можно мягче сказал Суровин. – Да не кипятитесь вы. Работа у нас такая – все проверять, никому не доверять. Незадолго до вас мы встречались, например, с Максимом Родским.

– Хорошо, – немного успокоился Кучин. – Скажите, вы наверняка ведь уже определили время смерти Рябича?

– Конечно, – кивнул следователь. – Около десяти часов.

– Вот видите! Именно в это время, – Кучин сделал ударение на местоимении, – я был на кафедре. Тот же Родский, если вы с ним уже общались, мог бы подтвердить вам это. Что же, не подтвердил? Да с него станется, пожалуй, – обреченно махнул он рукой и устало опустился во второе кресло.

– Подтвердил, Илья Матвеевич, не волнуйтесь, – включился в разговор Лобов. – Более того, сказал, что видел, как вы подъезжали к университету как раз в половине девятого.

– Спасибо ему. По крайней мере, честный человек.

– Илья Матвеевич, расскажите, пожалуйста, о ваших разногласиях... ну, с тем же Родским, например. Или с профессором Рябичем, – попросил Лобов, устраиваясь на стуле. – Я ведь знаю, в научном мире не все так просто. Вечные споры, дискуссии... Что вас разъединяло?

– Вы правы, рассказать, пожалуй, стоит, хотя бы для того, чтобы расставить перед вами все точки над «i». Так вот. Василий Нифонтович Рябич... – Кучин запнулся, но быстро овладел собой: – Извините, придется, видимо, говорить «был», а это не укладывается у меня в голове. Но все наши разногласия, как вы говорите, были именно разногласиями, то есть разными воззрениями на одну научную тему. Никакой личной вражды между нами не было и быть, не могло. С чего бы вообще? Профессор Рябич был... был, конечно, новатором в науке, первопроходцем. Смелым, порывистым, отважно берущимся за любую гипотезу с целью определить наконец ее истинность или, наоборот, ложность. Это непростой путь, здесь удобнее всего получить по шапке. Но это не отпугивало Рябича. Один за одним он делал ошеломляющие доклады на международных конференциях, стал популярен, его везде приглашали, много печатали за границей.

– Так чем же он вам не угодил-то? – перебил Суровин. – Простите, я хотел сказать – чем его взгляды так отличались от ваших? Правильно так сказать?

– По сути правильно, – улыбнулся Кучин. – Вы понимаете, Рябич был скорее ученым западной школы. В его работах много догадок, гипотез. Смелых, конечно, оригинальных, но все-таки предположений. Отечественная историческая школа опирается на иную методологическую базу. Нам, – он с гордостью, как показалось Лобову, выделил это слово, – нам интересны глубоко аргументированные выводы, а как можно, например, писать о Второй мировой войне, когда многие архивы по-прежнему закрыты?

– Так что же, не изучать вовсе этот период истории? – удивился Лобов.

– По мне, так и не изучать! Рябич сказал как-то, что тайна этой войны раскроется лишь на Страшном суде...

– Да, мы знаем об этой его фразе, – поддакнул Суровин.

– И тем не менее постоянно искал чего-то, выступал порой с неимовернейшими предположениями. Они, на западе, любят сенсации. Но, простите меня, это не наука.

Кучин замолчал, взял бокал с вином и выпил немного. Суровин посмотрел на Лобова и, поймав его хитрый взгляд, встал:

– Спасибо, Илья Матвеевич. Еще раз извините нас. Если что понадобится, мы еще к вам обратимся.

– Всегда пожалуйста, – ответил Кучин. – И вы меня простите. Обращайтесь, конечно.

Он вывел гостей в прихожую и закрыл за ними дверь.

– Сейчас же волосы на экспертизу! – распорядился Суровин на улице. – Чтобы к завтрашнему полудню были готовы! Что-то не нравится мне этот Кучин! Да подождите вы, Всеволод Никитич, с вашими предположениями! – видя, что Лобов как-то насторожился, поторопился следователь. – Ведь за научную идею тоже можно человека убить! Что, разве не было такого в истории?

– К сожалению, было, Николай Владимирович.

– Ну вот. – И поглядев на Лобова, сказал уже мягче: – Дождемся результатов экспертизы, тогда и поговорим.

Лобов понял, что может произойти непоправимое.

– Хорошо, Николай Владимирович, – понуро ответил он. – А вас можно попросить об одном одолжении?

– Разумеется.

– Нужно проверить, кому принадлежит телефонный номер, с которого Ксении Рябич звонили сегодня в тринадцать сорок три.

– Хорошо, завтра сделаю запрос сотовому оператору, попрошу пооперативнее. Давайте так: вы с результатами к обеду ко мне, а я буду ждать вас с определенным номером. Хорошо?

– Хорошо. Спасибо, Николай Владимирович, – Лобов попытался ответить как можно дружелюбнее.

Хотя на душе у него кошки скребли.

5

Около полуночи Лобов сидел за кухонным столом напротив жены и через силу (через «не хочу», как говорила Ирина) жевал кусочки рыбного филе.

– Я ничего не понимаю, Ирина, – мрачно промолвил он. – Кучин не виноват, понимаешь, не виноват! Я чувствую это, печенкой чувствую, ты ведь знаешь меня! Кучин кто угодно – карьерист, серость, подлиза, но не преступник!

– Раз он не виноват, ты сможешь это доказать, – успокаивая, Ирина погладила его по голове, как маленького капризного ребенка. – У тебя получится. Именно потому, что я тебя знаю.

– Но сколько копий придется сломать, чтобы доказать это Суровину!

– Ты – докажешь! Ведь есть же еще что-то помимо этих волос?

– Так только, догадки, смутные чувства...

– Так надо развить их, превратить чувства в убеждения, а потом попробовать подобрать доказательную базу.

– Да я-то подберу. Но как это воспримет Суровин? Знаешь, мне всегда было нелегко работать со следователями. Ладно Сырцов, он меня знает тысячу лет. А Суровин? Да и не посмотрит он вовсе на какие-то мои из-мышлизмы!

– Всякая работа есть тяжелый, упорный труд, – возразила Ирина. – И относиться к нему нужно безропотно, с благодарностью, сам знаешь, Кому. Труд нам во спасение дается, – она еще раз взъерошила его волосы и ласково заглянула в глаза.

– Надоело мне все, Ириша, – устало произнес Лобов. – Бросить, что ли, все да открыть свое агентство? Хоть никто мешать не будет...

– Вот до пенсии дотянешь, там и откроешь, – категорично отрезала жена. – К тому же сам знаешь, что частные детективы – по большому счету никто. Если у милиции власть, сила, то у частных сыщиков что? Пфу! – она дунула на пальцы и раскрыла их веером.

Они помолчали. Лобов доел филе, поднялся из-за стола и подошел к мойке. Открыл кран, стал мыть посуду. Ирина о чем-то напряженно думала, глядя на него.

– Слушай, – вдруг сказала она, словно очнулась. – Сядь-ка.

Лобов удивленно посмотрел на нее, вытер руки и сел на табурет.

– Скажи, ты ведь уже кого-то подозреваешь? Не спрашиваю, кого. Знаю, что могу сглазить. Но ответь – есть подозреваемый?

– Пока – только чутье какое-то...

– Неважно. Твое чутье, как правило, всегда непогрешимо.

Так вот, надо отнестись к подозреваемым как к пациентам, например...

– Пациентам? – Лобов вытаращил глаза.

– Ну да! Знаешь, в нашей практике часто попадаются такие пациенты (алкоголики, конечно), которые всеми правдами и неправдами пытаются увильнуть от лечения, говорят, что оно им ни к чему, что они и сами могут справиться с зависимостью. Это и понятно: ни одни алкоголик не признается в том, что он алкоголик.

– Ты к чему?

– Вот к чему. Во время бесед врач или психолог обычно задает им всевозможные вопросы, как правило, не относящиеся напрямую к их алкогольной зависимости, но тем не менее могущие приоткрыть какие-то тайники его психики. Спрашиваешь, например: «Перед уходом из дома бывает ли так, что вы возвращаетесь на кухню, чтобы проверить, выключена ли плита?» Он понимает, что в вопросе содержится какой-то подвох, чувствует, что сам факт возвращения на кухню может быть использован против него, и отнекивается: что вы, мол, никогда не возвращаюсь, всегда прекрасно помню, выключил или нет! Говоря вашим, следственным, языком, он запутывает следствие, уводит следователя от сути, сбивает его на не относящиеся к делу мотивы, поступки, лица, наконец. Понимаешь?

Лобов кивнул, сосредоточенно вглядываясь в глаза Ирине.

– Но задача врача (или следователя, неважно) – понять, что вот тут-то он и водит его за нос. Смотри: если на обухе волосы Кучина, а он, как ты уверен, не виноват, значит, кто-то специально приклеил их к кувалде, чтобы навести следствие на Кучина. Иначе как волосы попали на улику?