Текст книги "Кир Булычев. Собрание сочинений в 18 томах. Т.11"

Автор книги: Кир Булычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 64 страниц)

Диалог об Атлантиде

Платон собрался работать. Для этого он сделал то, что делали другие писатели и ученые как до него, так и после. Сказал рабу, чтобы на ареопаг его ни в коем случае не звали, даже если персы нападут, послал мальчика в редакцию с обещанием сдать рукопись к вечеру, посмотрел на небо, пересчитал чаек и мысленно сравнил их с крикливыми критиками. Потом снял с вожделенного запыленного папируса тяжелую раковину и окунул пеликанье перо в чернильницу с надписью: «От друзей и сотрудников в день тридцатилетия научной и общественной деятельности».

Тут вошла невестка и сказала:

– Платон, я к косметичке. Жена Аристотеля устроила.

– Иди, – сказал сухо великий ученый, у которого с Аристотелем были давние счеты.

– Мне Крития не с кем оставить, – сказала невестка.

– А рабыни на что?

– У них выходной, – сказала невестка. – Ты же знаешь, какая я добрая.

– Тогда отложи визит к косметичке, – сказал Платон, любовно разглаживая папирус.

– Нельзя, – вздохнула невестка. – Она знает секрет вечной молодости. Ее уже в Рим переманивают.

– В этот ничтожный городишко?

– А одна пророчица сказала, что Рим будет центром крупной империи.

– Вот уж чепуха! – возмутился Платон. – Твоя пророчица ничего не смыслит в экономике. Рим стоит в стороне от торговых путей.

– Так посидишь с Критием? Я ненадолго.

– А работать кто будет? – отважился Платон на безнадежный бунт.

Невестка ушла.

На террасу вышел сорванец Критий. Платон редко вспоминал о его существовании, лишь порой беспокоился, не упал ли мальчик со скалы. Он оттаскивал Крития от перил и рассказывал ему сказку о мальчике Икаре, который не послушался папу Дедала и утонул.

Сорванец подошел к деду, потрогал пальцем раковину и сказал:

– Дай. Я из нее лодку сделаю. Поплыву в Иберию.

– Раковина утонет, – сказал Платон. – Каждое тело теряет в своем весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость. Вода весит меньше, чем раковина.

– Много знаешь, – презрительно сказал Критий. – А в солдаты тебя не возьмут.

– Это клевета! – ответил Платон. – Я сражался под Коринфом.

– Все равно отдай. А то буду кричать, что ты меня бьешь.

– Не могу. Она принадлежит к неизвестному науке виду.

– Тем более.

– Она хранит в себе великую тайну.

– Тайну? – Критий заинтересовался. – Расскажи.

– Дело в том… – Платон никак не мог придумать достаточно интересную тайну. – Дело в том… Эта раковина – единственное, что осталось от великой страны.

– А где страна?

– Где? Конечно, утонула в море.

Платон вздохнул с облегчением. Первый шаг сделан.

– Вся утонула?

– Вся.

– Почему?

– Это было очень давно. – Платон тщетно надеялся, что такой ответ удовлетворит сорванца.

– А если давно, откуда ты знаешь?

– Мне один египетский жрец рассказывал.

– А ему?

– Его дедушка.

– Египетский дедушка?

– Конечно, египетский.

– А что ему рассказывал дедушка?

Критий кинул вызов воображению Платона. Ученый не желал сдаваться.

– Он ему рассказывал о том, как бог Посейдон влюбился в тамошнюю девушку и поселился с ней на большой горе. У них родилось пять пар близнецов, как у твоей тети.

– У тети только пара близнецов, они не рождались, а их принес аист.

– Правильно, – спохватился Платон. – Посейдону близнецов тоже принесли аисты. Целая стая аистов. Близнецы стали царями и правили этой страной по очереди.

– Они были сильные?

– Сильные, как Атлант. Тебе мама про него рассказывала?

– Мне про него мальчишки рассказывали. Он держит небо. Дедушка, а кто держит небо, когда Атлант ходит в уборную?

Платон растерялся. Этого он не знал.

– Не важно, – отрезал он и поспешил с продолжением рассказа. – Так вот, страна эта называлась Атлантидой.

– Атлант там небо держал?

– Там, там.

– А он волков боялся?

– Волков? Конечно, боялся.

– А близнецы боялись?

– Критий, ты мне мешаешь. Не перебивай. А то я все забуду.

– Дедушка, а что такое склеротик?

– Ты откуда знаешь это слово?

– Мама говорила. – Критий смотрел на дедушку невинными черными глазами, и Платон не решился спросить, по какому случаю мама употребила это слово. Он продолжал:

– Конечно, Посейдон боялся волков. Он даже окружил свою гору каналом, круглой рекой, чтобы волк не скушал его близнецов.

– А если волк перепрыгнет через реку?

– Тогда Посейдон вырыл еще один канал.

– А если волк…

– Он построил еще один канал, и перестань меня перебивать.

Незаметно для себя Платон увлекся. Его давно интересовала проблема идеального общественного устройства. Он излагал Критию свои взгляды на социально-экономическую структуру Атлантиды и не заметил, что Критию стало скучно и он унес драгоценную раковину.

– И вот тогда, – закончил свой рассказ Платон, – боги разозлились и наслали на Атлантиду извержение вулкана, наводнение и прочие бедствия. Должен сказать тебе, мальчик, что я пессимистически отношусь к перспективе создания идеального государства. Так вот в один прекрасный день раздалось: бух!

– Бух! – весело отозвался Критий от перил.

Он сбросил раковину вниз и обрадовался, увидев, какой фонтан брызг она подняла.

– Что ты наделал! – вскочил Платон. – Что натворил!

– Пускай ничего не останется от Атлантиды. Все равно ты все придумал. Три канала и пять пар близнецов! Надо же так наврать! И не бей меня, я маме скажу!

– Я никогда не бью детей, – сказал великий ученый. – И вообще, не мешай мне работать. Я тебе не нянька! Всыплю по первое число, тогда посмотрим, у кого из нас склероз!

Критий понял, что шутки кончились, тихо заныл и пошел ловить бабочек.

Когда через час издательский раб пришел за рукописью, перед Платоном уже лежал свиток, исписанный неразборчивым почерком великого человека. У ног философа дремал Критий, которому снился волк, подкрадывающийся к близнецам.

– Возьми и вели ставить в номер, – сказал рабу Платон.

Невестка вернулась только к вечеру. Ученый сам накормил и уложил спать сорванца…

Через много лет растолстевший бородатый Критий рассказывал друзьям и собутыльникам:

– Я как махну эту ракушку через перила, старик как завопит: «Стой! И так ничего от Атлантиды не осталось!» А я ему: «Молчи, дед, у тебя склероз». Он озлился и написал про Атлантиду.

Друзья смотрели на Крития с жалостью и не верили ни единому его слову. Они снаряжали корабли на поиски исчезнувшего материка.

Столпотворение

Судьбы мира решаются не тогда, не там и не теми, как принято считать. Александр Македонский объявлял о завоевании Вселенной, но сроки возвращения домой определяли неведомые солдаты. Полководцу же оставалось лишь бессильно материться.

Об этом должны помнить сильные мира сего.

Замечательный пример тому – Вавилонское столпотворение, то есть творение столпа в Вавилоне, а не разрушение его, как многие полагают.

Грандиозное престижное строительство было затеяно для того, чтобы весь мир убедился в преимуществе вавилонской веры над иными идеологическими системами.

Со всех сторон цивилизованного мира к Вавилону свезли специалистов и согнали заключенных. Для того чтобы система функционировала нормально, туда же были доставлены три сотни переводчиков.

На шестьсот восьмой день работ, в конце пыльного лета, в глинобитной времянке сатрапа шестнадцатого участка Вавилонбашстроя проходила оперативка, которая в те дни называлась иначе. Сам сатрап сидел на подушках перед низким мраморным столом и разносил подчиненных.

– Как известно, – говорил он, – мы заказывали у пенджабцев железные скрепы в пол-локтя на локоть и одну девятую. Что же мы получили с последним караваном?

По его знаку чернокожий раб достал из-под стола скрепу размером 0,76 локтя на 0,87 локтя и показал собравшимся.

Примерив скрепу к своим разным локтям, специалисты высказали возмущение на двадцати трех языках. Переводчики изложили их возмущение на древневавилонском языке.

– Так как кто-то должен ответить головой за ошибку, я предлагаю, по сложившемуся у нас обычаю, объявить виноватым переводчика.

Строители быстро проголосовали, а переводчики послушно перевели результаты голосования на древневавилонский и потом попрощались со своим коллегой Арамом Сингхом, которого повели на казнь.

Вечером переводчики шестнадцатого участка собрались в харчевне на пыльном берегу Евфрата. Было жарко. Переводчики пили сладкое разбавленное вино, поминая Арама, хорошего человека.

– Так жить нельзя, – сказал Евтрепий, знавший критомикенские языки и диалект острова Санторин. – Мы не отказываемся работать, но мы не можем нести ответственность за продажных, ленивых, распущенных сатрапов и прорабов, за надутую бюрократию и наглую мафию. Это кончится тем, что на свете не останется переводчиков.

– Мы не рабы, мы свободные! – крикнул переводчик со скифского.

– Я мог в гареме работать! – воскликнул эфиоп. – Но сознательно пошел на большое, нужное человечеству дело.

– Нужное ли? – спросил некто с финикийским акцентом. – А кушать гнилую рыбу и ходить босиком – это тоже нужное дело? Так я знаю, кому нужно такое дело!

– Надо бежать! – воскликнула переводчица с амазонского. – Кони оседланы.

– Маххатма-сабеец бежал, – опередил амазонку финикиец. – Чем кончилось? Поймали в Аравийской пустыне, отвели на арматурный склад и всыпали двадцать плетей. Маххатма, покажи шрамы!

– Не надо, – сказала амазонка.

– Я знаю, что делать, – произнес доселе молчавший Иван, представитель загадочного этрусского народа, недавно откочевавшего в устье Днепра. – Им кажется, что нас можно убивать, а мы им докажем, что без нас они бессильны.

Так в истории человечества родилась форма протеста «забастовка».

На следующий день переводчики не вышли на работу. Иностранные специалисты опоздали на завтрак, многие так и не нашли туалета, высокую мидийскую делегацию никто не встретил, а облицовочную плитку из Ура ссыпали в бетономешалку.

Через два часа руководство стройки собралось на экстренную пятиминутку. Сатрапы запустили длинные ногти в завитые бороды и пришли к общему мнению: направить в шалаши и по баракам переводчиков лучших палачей с кнутами. Информировать таким образом переводчиков, что в случае дальнейшего неповиновения каждый десятый будет посажен на кол, а остальные продолжат трудовую деятельность в оковах.

Палачи разошлись по баракам. Стенания и вопли переводчиков огласили равнину. Переводчики сдались и покорились. Остальные рабы улюлюкали им вслед.

На этом очевидная и известная на всем Ближнем Востоке история первой в мире забастовки завершается. Дальнейшие события, одобренные тайным сходом переводчиков, собравшимся в ночь после капитуляции, известны нам лишь по результатам. Месть бесправных, но грамотных интеллигентов основывалась на доверии раннего бюрократа к слову, отпечатанному на глиняной табличке.

С такой табличкой пришел на следующее утро переводчик-гипербореец к своему сатрапу и, показав отпечаток пальца главного финикийского надзирателя, сообщил, что табличка – расписка финикийца о получении трех талантов серебра от враждебных ахейцев за караван верблюдов, груженных смолой. Если учесть, что финикийский надзиратель тем-де утром получил из рук другого переводчика табличку с распоряжением срочно отправить караван верблюдов, груженных смолой, на запад, и если учесть к тому же, что ни один древний бюрократ той эпохи не знал грамоты, то массовые казни среди финикийского руководства объяснимы, как и объяснима последовавшая резкая нота Финикии Вавилону, после чего финикийские, а также дружественные им арамейские специалисты были отозваны со стройки века.

На совещании, посвященном этому событию, выступил перс, который, как поняли вавилоняне из речи переводчика, нелестно отозвался о матери царя Вавилона, за что был тут же растерзан участниками совещания. На следующий день все персы и пуштуны, азербайджанцы и аланы покинули строительство, осыпая проклятиями вавилонский народ.

Через неделю строительство превратилось в хаос. Столпотворение стало Непониманием. И в этой атмосфере деловитые, никогда не ропщущие переводчики с табличками в руках являли контрастное исключение. Они всегда готовы были помочь переводом, объяснением и даже комментарием. Например, переводчица-амазонка раздобыла где-то папирус с достоверными сведениями о том, что аравийцы завтра украдут гарем у заместителя главного сатрапа. Аравийцы же узнали от Маххатмы-сабейца о намерении вавилонян оскопить всю их бригаду. Еще не зашла луна, когда разгорелся бой между вавилонянами и аравийцами. Среди погибших была значительная часть руководящих лиц строительства. Остальных обезглавили через три дня, когда царь Вавилона сменил не оправдавшее его надежд руководство.

Новое руководство столкнулось с полным языковым и моральным непониманием. Никто ни с кем не хотел разговаривать. Новое руководство подало в отставку и было обезглавлено как капитулянтское.

Рабочие и специалисты разбежались по пустыне. Строительство завершилось на полдороге. Последними уезжали переводчики. На опустевшей площади перед громадной грудой кирпича они устроили веселый дружеский банкет.

Переводчики прожили после этого много лет. Слухи об их участии в вавилонских событиях распространялись по белу свету. Внучонок спрашивал деда-переводчика:

– Ты же переводчик, дедуля. Как же ты не остановил это столпотворение?

– Боги их покарали, – отвечал дедушка. – Не ценили они кадры, вот боги их и покарали.

– А тебя почему не покарали?

– А меня с коллегами они выбрали орудиями своей кары.

Значительные города

Я разучился ездить в поездах – спать в купе и высыпаться, как дома. Тоска берет от одной мысли, что придется жить в душной клетушке, где уже спят случайные попутчики, с которыми, втискивая свои чемоданы, обменялся дежурными любезностями, – укладываться на еще влажные казенные простыни и дремать, просыпаясь на остановках от яркого света станционного фонаря или резкого гудка маневрового тепловоза.

Я оттягивал момент, когда все-таки придется уйти в купе, и курил в коридоре, опустив окно и борясь с занавеской, которая вздувалась парусом и норовила упереться в лицо.

Кроме меня, в вагоне не спали еще двое. Добродушного вида гладко облысевший флегматичный толстяк в голубой рубашке, подобранной выше локтей резиновыми колечками, появился в поезде недавно на небольшой станции, но уже успел переобуться в разношенные домашние туфли без задников. Собеседник его тоже был лыс, но его небольшая аккуратная лысина походила на тонзуру католического монаха, и сам он, в тщательно начищенных ботинках и белоснежной рубашке, казался воплощением аккуратности. Оба носили очки. При взгляде на толстяка возникало ощущение, что очки ему малы – в них словно умещались лишь зрачки, обрамленные тонкой черной рамкой. Второму человеку очки были явно велики, и он поминутно поправлял их.

Разговор я застал на середине, но это не имело значения, потому что он не был сосредоточен на какой-нибудь одной теме.

– Нет, у нас небо чистое, промышленности мало, – говорил толстяк, перебирая короткими пальцами по подтяжкам, будто играл на арфе.

– Но южное небо производит особое впечатление.

– Признаю, южное небо кажется черным, и звезд на нем больше. Но приезжайте отдохнуть к нам, выберем безлунную ночь, и тогда насмотритесь на миры, плывущие в бесконечном космосе.

Они глядели в синее чистое небо над черным забором подступавших к путям елей.

– Я предпочитаю проводить отпуск на юге, – сказал элегантный человек. – Нет, спасибо, не курю. Курите-курите, я не возражаю. Отпуск должен быть полноценным.

– Смотрите, спутник полетел.

– Их много теперь летает.

– А может, космический корабль, – сказал толстяк.

– Да. Со временем космические корабли покорят космос. И зрелище их будет для нас привычным.

– Будет привычным, – согласился толстяк. – Как же. С других планет станут к нам прилетать. Туристы, в командировку…

Элегантный человек улыбнулся, и улыбка звучала в его голосе, когда он ответил с некоторой снисходительностью:

– Если они и прилетали, то в отдаленном прошлом. Мне где-то приходилось читать об этом.

– Могли в отдаленном, могут и сегодня, – ответил толстяк просто. Голос его был выше, чем положено иметь такому крупному человеку. Наверное, когда-то голос соответствовал хозяину, но потом хозяин растолстел, а голос остался прежним.

– Не исключено.

– Даже жалею, что я лично с ними не встречался, – сказал толстяк.

– Мне тоже не приходилось.

Элегантный иронически хмыкнул.

– Разумеется, трудно поверить, – поспешил продолжить толстяк, – я бы и сам поставил под сомнение, если бы не известный мне случай.

– Ага, – сказал его собеседник и зевнул.

А мне вдруг стало грустно: вдруг этот разговор так и угаснет? Недоставало лишь небольшого толчка, чтобы толстяк поведал какую-то любопытную историю, которая, если и окажется выдумкой, все же стоит того, чтобы подбодрить толстяка каким-нибудь вопросом, но тут без моей помощи элегантный мужчина, глядя в окно, произнес:

– Метеорит упал.

Я тоже успел заметить недлинный след падающей звезды.

– Вот-вот, – обрадовался толстяк. – Тот след был куда ярче. Потом он пропал, потому что их корабль замедлил ход в атмосфере.

– М-да… – Элегантный мужчина не знал, как реагировать.

– Я был на рыбалке, – сказал толстяк. – Вместе с Паншиным. Он тоже преподаватель. Из нашей школы. Только я веду математику, а он литературу и русский язык. Мы с Паншиным Николаем Сергеевичем сблизились на почве рыбалки. И вот прошлой осенью, скоро год будет, отправились мы на Выю – речка такая в наших местах – с пятницы на субботу. А надо сказать, что Николай Сергеевич – человек легких решений. Он младше меня на восемнадцать лет, ему в ноябре будет тридцать четыре. Регулярно занимается спортом, ходит в турпоходы, очень следит за своей фигурой. Вам интересно?

– Продолжайте, продолжайте. Все равно спать не хочется.

Толстяк ждал другого ответа, но ничем не выказал своего разочарования. Он уже был во власти воспоминаний и говорил, отрешенно глядя в темноту за окном. Чтобы не упустить нити рассказа, я чуть подвинулся к нему.

– Но при этом я должен заметить, что Паншин – человек не очень любознательный. Представьте, мало читает, хотя словесник обязан быть в курсе новинок литературы. Странное сочетание душевной апатии и физической энергии. Но в школе его ценят. И ученики к нему неплохо относятся. А в тот вечер клевало плохо, как стемнело, мы развели костер, распили чайник чая и собрались на боковую… Костер-то догорел.

Толстяк сделал паузу. Главные события в рассказе должны были вот-вот развернуться, и паузу можно было бы принять за актерский прием, рассчитанный на то, чтобы заинтриговать слушателей. Но мне показалось, что тут дело в другом: мы зачастую запоминаем не самый яркий, важный момент события, а какую-то мелочь, деталь. Вот и учитель вспомнил о догорающем костре.

– Да… и тут мы увидели след метеорита. Мы сначала даже решили, что по соседству упал спутник. След оборвался над лесом, и мы ждали удара. А ничего не было. И тогда Паншин сказал, что пойдет посмотрит. Он заявил, что, по его мнению, метеорит упал метрах в пятистах от нас. Я пытался его отговорить. Ну что увидишь в темноте? Но Паншин лишь посмеялся над моими страхами, взял фонарь и ушел. Я уже говорил, что он легок на подъем. Так вот, взял и ушел… А я остался один у костра. Прошло часа полтора. Может, больше. Мне не спалось. Меня беспокоило исчезновение Паншина. Вдруг он заблудился? Вдруг что-нибудь случилось? Наконец я не выдержал и стал его звать. И, представьте себе, через несколько минут он отозвался, вышел к костру и поблагодарил меня за крики, а то он чуть не сбился с пути. Я спросил, нашел ли он метеорит, а он сказал, что получил выгодное предложение, но его не могут долго ждать. Представьте мое удивление, когда он объяснил, что на поляне, недалеко от нас, опустился космический корабль с другой планеты.

Толстяк тяжело вздохнул и умолк. И диссонансом прозвучал деловой вопрос элегантного мужчины:

– С Марса?

– Может быть, с Марса, – согласился толстяк. – Не буду уточнять. Я дал слово Паншину молчать о местонахождении планеты. Вы уж простите, это не играет роли, но я дал слово.

– Как хотите, – произнес его собеседник сухо.

– Извините, – повторил толстяк. – Значит, Паншин объяснил, что корабль срочно улетает, а существа, прилетевшие на нем, предложили Паншину на несколько месяцев отправиться к ним. На их планете он пройдет курс исследований, ибо тамошние ученые хотят познакомиться с человеческим организмом. Затем его привезут обратно.

– Рискованное предложение, – сказал элегантный мужчина.

– Признаюсь, я был несколько растерян. Я только спросил: «А как же занятия в школе?», на что Паншин попросил меня договориться с директором, чтобы тот дал ему отпуск без сохранения содержания. Он сказал, что условия поездки его устраивают.

– Как можно поверить на слово совершенно незнакомым пришельцам? А если его искалечат?

– Меня тоже мучили подобные опасения. Я со всей прямотой сказал об этом.

– А он?

– Он ответил, что больше не может ждать. А то они улетят без него. Он взял зубную щетку, бритву и ушел в лес.

– А вы?

– Я сначала побежал за ним, но при моем сложении сразу отстал. Он лишь обернулся и крикнул, что напишет с оказией.

– Я бы на его месте не согласился, – сказал элегантный мужчина.

– Я остался один. И через несколько минут над вершинами деревьев поднялся огненный столб. Так они и улетели.

– И больше вы его не видели и ничего не слышали о нем, – кивнул утвердительно элегантный мужчина, будто знал нечто, недоступное пониманию толстяка, который вел себя в той ситуации не лучшим образом.

– Нет, почему же? – удивился толстяк. – Он мне потом написал.

– С Марса?

– Через три месяца упал метеорит. На этот раз настоящий. На нем были выдавлены моя фамилия и должность. И нашедшие метеорит мальчишки принесли его мне в школу. К счастью, никого поблизости не было и мне не пришлось отвечать на недоуменные вопросы. Метеорит был полый. А в нем записка.

Толстяк вытащил из заднего кармана брюк толстый потертый бумажник, залез короткими пальцами в боковое отделение и извлек сложенную вчетверо бумажку.

– Пожалуйста, – сказал он, протягивая ее своему собеседнику.

Тот поднес записку близко к очкам. Ночной коридор был слабо освещен.

– Мелко написано, – поморщился он, удерживая листок двумя пальцами.

– Я содержание наизусть помню, – сказал толстяк.

Он взял листок у элегантного человека и прочел вслух:

– «Живу на Марсе. Кормят хорошо. Скучаю. Вернусь через месяц-полтора. Здоров. Привет всем нашим. Особенно директору. Николай».

– И он вернулся?

– Вернулся, – подтвердил толстяк. – Через месяц и пять дней. Я дирекцию предупредил. С каким нетерпением я ждал его возвращения! Представьте себе: побывать на Марсе. А ведь простой учитель…

– Да, крайне любопытно, – вежливо согласился собеседник. – Может быть, он никуда и не улетал?

– Что же, он четыре месяца в лесу прожил?

– Он мог и в другой город поехать, на курорт. Может, он аферист?

– Ни в коем случае! – возмутился толстяк. – Паншин вполне порядочный человек. Если он сказал, что его пригласили на Марс, значит, его пригласили. Беда совсем не в этом.

– А в чем же?

– В том, что ему не следовало летать на Марс! Неизвестно, когда еще туда снова полетят люди, но Паншин – не тот человек.

– А что случилось?

– Я так ждал его возвращения! Последние ночи спать не мог. Жил в предвкушении его рассказа. А он молчит!

– С него взяли подписку о неразглашении?

– Ничего с него не брали. Кроме меня, кто бы ему поверил?

– А почему же он молчал?

– Он фактически не молчал. Он старался, хотел рассказать, но ничего не получалось. Рассказал, что там жарко, есть значительные города, большое разнообразие товаров… Машину купил после возвращения.

– И все?

– Все. Представляете, побывать на Марсе и заметить там только значительные города.

– А машину он какую купил?

– «Жигули», пятую модель. В отпуск на юг собирается.

– А у меня седьмая модель, – сообщил элегантный мужчина. – В Индии купил.

– Вы были в Индии? – оживился толстяк.

– Провел несколько лет, – сказал его собеседник.

– Это замечательно. Ну и как?

– Что?

– Как там, в Индии? Вы бывали в джунглях? Вы видели Бомбей? «Ворота Индии»? Говорят, они отлично сохранились, хотя стоят на берегу.

– Что с ними сделается?

– Ну и что еще? Как там?

Элегантный человек вздохнул и посмотрел на часы.

– Индия – не Марс, – возразил он. – Если бы я на Марсе побывал, тогда, может, и поделился бы интересными сведениями.

Толстяк был расстроен. Элегантный человек взглянул на него, добавил:

– Ну что еще сказать… Социальные контрасты. И климат тяжелый. Жарко очень. Вы спать собираетесь?

– Да-да, пора спать, – согласился толстяк. Он заметил, что все еще держит в руке письмо от Паншина с Марса, достал бумажник и положил листок в боковое отделение. Я пожалел, что не попросил толстяка показать мне письмо. Элегантный человек осторожно отодвинул дверь в купе и пропал в темноте.

Толстяк обернулся ко мне и развел руками. Он будто просил у меня прощения.

– Ничего, – сказал я. – В Индии есть значительные города.

– Да-да, – сказал толстяк. – Я читал об этом.