Текст книги "Орк из офиса (ЛП)"
Автор книги: Кейт Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
ОРК ИЗ ОФИСА
Кейт Прайор
Когти в офисе – 2
Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчика и без извлечения коммерческой выгоды.
Большая просьба НЕ использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук1, Твиттер, Пинтерест.
Переводчик – Юля Космос
Редактура – Оля
1
Что за безответственность, черт возьми! Кто, черт возьми, так плотно закрывает ящики?!
Я издаю негромкий звук разочарования, от которого дребезжит весь металлический картотечный шкаф, пока я борюсь с единственным ящиком, в который мне нужно засунуть этот отчет. Этот звук – единственный намек на то, что я теряю самообладание. И теряю его, между прочим, перед предметом мебели.
Можно было бы подумать, что, работая в компании, управляемой советом нежити и возглавляемой грозным некромантом, можно было бы ожидать такого рода мелочей. С другой стороны. Я ожидаю, что у моих коллег в Корпорации Зло будут какие-то стандарты в отношении того, как они оформляют документы.
Я отступаю на шаг, стряхивая с рубашки несуществующую пыль, хотя она едва ли вообще помялась. Я делаю глубокий успокоительный вдох.
Урегулирование сложных конфликтов – это обычно моя сильная сторона. Но ведение переговоров с плохо обслуженными стеллажами не моя сфера деятельности.
День у меня, признаться, и так не задался, но это уже начинает откровенно бесить. Нет причин, по которым кто-то должен так плотно закрывать ящики. Это абсурд. Я уже почти готова сделать этикетку и прилепить: Ящик Джениз. НЕ ЛЕЗТЬ. Просто чтобы люди перестали захлопывать его и усложнять работу еще больше.
Я делаю еще один недостаточно успокаивающий вдох, от которого у меня раздуваются ноздри.
Нет. Я не собираюсь это делать.
Я вернусь к своему рабочему месту и напишу электронное письмо с напоминанием о правилах, касающихся ущерба имуществу компании, и разошлю его всем, кто находится на этом этаже, и всем, кто, как я подозреваю, мог пользоваться этим шкафом. А потом я отправлю еще одно письмо, уже всем сотрудникам компании, с напоминанием о том, что ежегодная оценка эффективности уже не за горами, чтобы эти письма пришли рядом и заставили кого-нибудь попотеть.
Я брошу тень тревоги на каждого, кто вообще осмелится подумать о том, чтобы воспользоваться моим ящиком.
Этот план действий, каким бы мелочным он ни был, все же успокаивает меня.
Я сдаюсь и перестаю пытаться его открыть, но напоследок хлопаю по шкафу ладонью, чтобы окончательно сбросить агрессию.
Отдел IT уже просил меня перестать бить по компьютеру, когда тот барахлит, но что касается неодушевленных предметов, я всегда считала ударно-механическое обслуживание самым убедительным способом. В конце концов, я не могу поставить мебель в скрытую копию письма и принудить ее к сотрудничеству.
Все же я быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не заметил эту совершенно непрофессиональную вспышку. Дверь открыта, но я…
– Вам… нужна помощь?
Я резко оборачиваюсь на голос, приводя в порядок свой внешний вид, все мелочи, которые я постоянно возвращаю на место: прическу, рубашку, очки. Обычно я не позволяю никому видеть во мне человека, который теряет самообладание. Когда работаешь в отделе кадров, важно быть немного отстраненной. Если позволять мелочам задевать тебя или принимать проблемы других людей близко к сердцу, у тебя каждый день будут плохие дни.
К счастью для меня, голос принадлежит кому-то незнакомому.
Как и тень высотой почти в десять футов2, заслоняющая дверной проем. Толстая черная оправа его очков соперничает за внимание с парой клыков цвета слоновой кости, которые выступают на несколько дюймов из нижней челюсти. Он занимает почти весь проем, плечи шире дверной рамы. Он пригибается, проходя внутрь, чтобы не удариться головой о верх, и завеса темных волос падает ему на лицо.
Войдя полностью, он словно сутулится, стараясь ни на что не наткнуться. Это трудная задача сама по себе, просто из-за того, что он заставляет хранилище казаться намного меньше, чем оно есть на самом деле. Но то, как он при этом смотрит в пол, заставляет меня задуматься, есть ли в его действиях элемент застенчивости.
Я вижу, что правая сторона его головы выбрита наголо, в типичной орочьей манере, обнажая заостренное, разорванное ухо с множеством острых на вид пирсингов.
Мой взгляд прикован к его рубашке, застегнутой до самого горла, к тому, как натягивается ткань на этих бедных маленьких пуговицах, когда он делает вдох. На левой стороне его рубашки нагрудный карман достаточно широкий, чтобы вместить четыре ручки разных цветов и калькулятор.
Он, должно быть, из бухгалтерии или что-то в этом роде.
– Его заклинило, – говорю я, кивая в сторону шкафа. Бросаю взгляд на его руки, которые, по моим прикидкам, примерно с ширину моего бедра. Я знаю, что орки ширококостные, но, полагаю, у них достаточно мускулов, чтобы открыть шкафчик.
– Возможно, из-за вот этой вмятины, – кивает он, обращаясь скорее к моим туфлям, чем ко мне.
Теперь, когда он упоминает об этом, я и правда замечаю небольшую вмятину в нижнем углу.
– Можно?
Я киваю и обхожу его в крошечной комнатке, чтобы дать доступ к угловому шкафу с папками.
Он опускается на колени перед ним, как раз на уровне застрявшего ящика и дергает его.
Ничего.
Сначала я думаю, что все дело в том, что его пальцы просто слишком большие, чтобы нормально ухватиться за маленькую ручку ящика. Однако, когда он тянет во второй раз, весь шкаф выдвигается на пару дюймов из углублений в ковре.
– Нет, тянуть надо как бы вверх, под углом, – говорю я, наклоняясь и хватаясь за то место, которое осталось для меня на ручке.
Не знаю, что на меня нашло, но я просто не могу стоять в стороне и смотреть, как работу делают неправильно.
Я дергаю вверх, под углом раз, другой…
Ящик выскакивает, и мой локоть резко летит назад, врезаясь ему прямо в нос.
Он отшатывается, а я закрываю рот руками, понижая вопль ужаса до жалкого писка.
– О нет, мне так жаль… – начинаю говорить я, и мое лицо заливается краской. От этого унижения по моему телу разливается жар, как чернила по воде.
Я только что заехала ему локтем по лицу. Я что-нибудь сломала? Конечно, у орков кости слишком прочные, чтобы какой-то жалкий человек мог их раскрошить… Так ведь?
– Не волнуйся, это просто случайность, – говорит он, прикрывая нос своей огромной ладонью, будто я способна нанести еще больший урон, чем уже сделала.
– Но твой нос, мне правда очень жаль, – повторяю я, словно это может что-то изменить.
Он машет другой рукой, отметая мои переживания, и небрежно пожимает плечами, как будто удар локтем в лицо – это не повод для беспокойства, и не то, из-за чего нам нужно составлять целый отчет о несчастном случае.
Он убирает руку, и по его лицу начинает стекать темно-зеленая кровь. Немного крови размазано по ладони, и когда он смотрит на нее, его взгляд за стеклами очков темнеет.
– О, черт.
Я задыхаюсь от вида того, что натворила, и в тот же миг, как вдыхаю, все волоски на коже встают дыбом, а щеки заливает румянец.
Мое сердце бешено колотится, а в голове что-то не так. Не то чтобы я собиралась упасть в обморок при виде крови или что-то подобное, скорее, это похоже на приступ лихорадки. Я чувствую ее всем своим нутром.
– Да, эм… именно это я и говорю, это плохо, – отвечаю я.
Я отворачиваюсь и осматриваю комнату в поисках коробки с салфетками, но ощущение продолжает усиливаться. Здесь хранится упаковка бумажных полотенец для офисной кухни. Я разрываю пластик и беспорядочно достаю несколько кусочков.
Когда я поворачиваюсь обратно, ощущение накатывает второй волной. Оно настолько тяжелое, что, кажется, я на несколько секунд вообще забываю дышать. В этой комнате определенно слишком жарко для моего кардигана.
Я смотрю на него: он запрокинул голову, осторожно зажимает переносицу одной рукой, а другую держит под подбородком, чтобы ловить кровь. Капля уже запачкала его рубашку, ткань натягивается на пуговицах еще сильнее, чем раньше.
– При носовом кровотечении нужно наклонить голову вперед, – бормочу я.
Слова звучат не так, как мне хотелось бы: властно, как будто у меня все под контролем, как будто я сохраняю хладнокровие в сложных ситуациях.
– Что-то там про силу тяжести и… о.
У меня подкашиваются колени, когда я пытаюсь подойти ближе и протянуть ему бумажные полотенца. Они выскальзывают у меня из руки и жалко падают ему на колени. У меня даже нет возможности упрекнуть себя за то, что я их уронила, я так подавлена физически, и понятия не имею почему.
Именно тогда я узнаю некоторые ощущения, охватывающие мое тело. Отчаянная, ноющая пустота между ног, пульсирующий от возбуждения клитор, тот факт, что теперь я могу точно сказать, где находятся мои соски в лифчике.
В такой ситуации кровь вообще-то должна приливать только к мозгу. Мне нужно выйти из этой комнаты.
Я разворачиваюсь, запихиваю отчеты в ящик и выбегаю за дверь. Я не понимаю, что на меня нашло, но я едва способна соображать, пока не оказываюсь в уборной рядом с моим офисом, прижимаясь лицом к холодному фарфору раковины. Я открываю кран и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не засунуть голову целиком под струю, как женщина из плохо написанного фильма девяностых.
Вместо этого я хотя бы немного внимательнее отношусь к своему макияжу: набираю в ладони холодную воду и обмываю щеки и лоб, стараясь, чтобы не потекла тушь.
Воздух здесь прохладный и легкий. Я делаю глубокие вздохи, как будто только что тонула.
Когда ко мне возвращается хотя бы часть мозга, я выдергиваю из диспенсера с десяток бумажных полотенец и смачиваю их под краном. Отжимаю и прижимаю к шее. Впервые за последние десять минут я могу мыслить как человек с хорошими манерами и внимательный к другим.
Я была ужасно груба с тем орком из бухгалтерии.
– Блядь, – стону я.
Я реально заехала ему локтем по лицу, швырнула в него бумажные полотенца и просто сбежала. И я точно не положила бумаги как следует в тот ящик.
Мне нужно вернуться и извиниться за все это. Он пытался мне помочь, а я, по сути, его избила.
От этой мысли я даже тихо фыркаю. Интересно, подавали ли когда-нибудь жалобу в отдел кадров из-за того, что человек сбил орка с ног.
Мой смех переходит в икоту, а потом в головокружение. Я не понимаю этого. Меня никогда раньше не тошнило от вида крови.
Может, «тошнило» – не совсем правильное слово. В этом ощущении не было ничего однозначно плохого, просто оно было совершенно неуместным.
Даже мысли об этом снова заставляют меня чувствовать жар, а сердце – колотиться. У меня нет столько оплачиваемого отпуска, чтобы разбираться с этим.
2
То, что произошло утром, не давало мне покоя с тех пор, как я вернулась за свой стол. Обычно я бы уже все рассказала Лили во время обеденного перерыва. После всего дерьма, которое я (с любовью) ей устроила за ее рабочие промахи, она бы наверняка пришла в восторг, услышав, как я сама облажалась. Но, к сожалению для меня, Лили здесь нет. Она уехала с нашим боссом в командировку, которая, учитывая их отношения, скорее всего, будет связана скорее с разгромом гостиничных номеров, чем с работой. Уже не терпится объяснять эти списания бухгалтерии.
Я не злюсь. Честно. Просто со стороны вся эта история выглядела довольно стрессово. Она работает здесь дольше меня, но при этом немного моложе и легче поддается влиянию. Я часто переживала, насколько плохо для нее могла закончиться история с романом с начальником, и это только подтверждает все, чему меня научила работа в отделе: офисные отношения – плохая идея.
Если честно, я просто рада, что у нее все сложилось. Потому что сексуальные ритуалы с генеральным директором находятся вне моей юрисдикции.
Разбивание носов на самом деле тоже не входило в мою компетенцию. Я имею в виду, возможно, это так, но мне раньше не приходилось сталкиваться с чем-то подобным.
Мне нужно перестать прятаться в своем кабинете. Мне нужно пойти и извиниться, но воспоминание обо всем этом заставляет меня съежиться. За последние десять минут я уже дважды вставала, чтобы тут же развернуться и сесть.
Может, я могу просто отправить ему открытку.
Извините за ваш нос.
Этот вариант не вызывает особого сочувствия, но я не уверена, что способна написать хоть что-то, выходящее за рамки стандартного языка отдела кадров.
Я распускаю пучок и переделываю его уже в четвертый раз за день. Это связано с тревожной энергией, которая пульсирует в моих в конечностях. Жалобы, которые могла бы высказать кожа моей головы, остаются неуслышанными.
Может, я могу просто погрузиться в свою работу и сделать вид, что этого не было. Может, это просто отойдет на второй план, а постоянная бумажная волокита вытеснит воспоминания о случившемся.
Фу, да что со мной вообще? Обычно это я учу людей, как правильно извиняться, и улаживаю конфликты между соседями по кабинкам.
Я крепко сжимаю сиденье стула, пока не уговариваю себя оттолкнуться и встать. С третьей попытки я подхожу немного ближе к двери.
Я кладу руку на дверную ручку, сжимая ее намного сильнее, чем обычно. Если отпущу ее, то могу просто отлететь к своему стулу или даже под стол.
Стук заставляет меня отступить на шаг.
– Мисс Келси? – раздается голос за дверью, и я замираю.
Именно тогда я замечаю огромную тень, упавшую на матовое стекло окошка в двери.
– Д-да? – отвечаю я, и мой голос звучит немного сдавленно, когда я понимаю, что это он. Тот самый орк. Черт возьми, он пришел требовать извинений?
Я к этому не готова. Мне нужны карточки для заметок и небольшая папка с описанием того, как выглядит извинение, приносящее удовлетворение, чтобы я могла проверять их по ходу дела, мне нужна презентация в PowerPoint, чтобы указать на шаги, которые я предприму, чтобы никогда больше не ударить локтем другого коллегу по лицу…
Нет, нет. Это извинение, а не доклад. Презентации со слайдами будет слишком много. Но карточки и папка мне все еще очень бы пригодились.
После нескольких секунд парализующего беспокойства я понимаю, что он знает мое имя. По какой-то причине мое сердце начинает бится быстрее, возможно, от паники. А потом я понимаю, что мое имя написано на двери. Ну да.
Но как он узнал, где меня найти?
На самом деле это не имеет значения. Он заслуживает извинений за то как я себя вела, независимо от того, как странно я себя чувствовала. Я беру себя в руки. Каждый заслуживает профессионального отношения на рабочем месте.
– Я просто хотел… – начинает он, но его прерывает то, что я рывком открываю дверь. Наши взгляды встречаются, и он, кажется, забывает все, что собирался сказать. – Я… Эм… В общем…
На самом деле, у меня нет никакого плана дальнейших действий.
Мы смотрим друг на друга в полной тишине несколько бесконечных секунд.
Мне не кажется, что у него сломан нос. Возможно, ушиб – оттенок зеленого на коже там чуть темнее, – но орочьи носы бывают настолько разных форм, изгибов, наклонов, а иногда и с гребнями, что я не уверена, смогла бы вообще распознать перелом. Он больше не кровоточит, и выглядит не катастрофически криво.
Жар поднимается по лицу и позвоночнику, когда я смотрю на него. Не думаю, что раньше замечала, какая у него точеная линия подбородка, какая форма у его клыков. Густота его нахмуренных бровей, черт возьми, поражает меня, это почти абсурдно. Кажется у меня начинает кружиться голова просто от того, насколько я в них запуталась.
Мы молчим уже слишком долго.
– Эм. Привет, – говорю я, отчаянно цепляясь за что угодно более изящное, чем «Я не могу сказать, в порядке у тебя нос или нет». – Ты меня нашел.
Я стараюсь замечать в нем не только внешность. Например: кровь, что раньше текла по подбородку, теперь убрана.
Затем я замечаю скотч на переносице его очков, которого раньше не было, прямо над новой повязкой на носу.
Я сломала ему очки, когда заехала локтем по лицу.
Блядь.
Мне нужно будет заменить ему очки.
На долю секунды мой кадровый мозг встает на место. Я делаю глубокий вдох, чтобы принести свои извинения за нос, за очки, за жалкую передачу бумажных полотенец. Но как только я это делаю, мои челюсти сжимаются, и я застываю.
Это чувство возвращается, накатывает с такой решимостью, что у меня подгибаются колени. Я делаю несколько шагов назад и прислоняюсь к своему столу, хватаясь за его край для поддержки.
Это движение отвлекает его от нашей игры в гляделки. Он встряхивается, моргает несколько раз. Снимает очки и делает вид, что протирает их, хотя они совершенно чистые – это просто предлог, чтобы снова говорить не со мной, а с моими туфлями.
– Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, – говорит он мягко, будто удар по носу не был чем-то серьезным. – Как твой локоть?
Я издаю странный визгливый смешок.
Обычно Лили единственная, кто его слышал, потому что она может заставить меня рассмеяться так, что я с легкостью подавлюсь своим напитком. Большинство людей не могут заставить меня смеяться. Но находясь рядом с ним я испытываю странные чувства, сводящие с ума. До меня доходит полная абсурдность этой ситуации.
На мгновение я задумываюсь о том, чтобы сказать ему, что, на самом деле, нет, я не в порядке. Кажется, у меня самая странная лихорадка в моей жизни. Может, он мог бы позвонить моей маме вместо меня. Нет, это странно.
Я прочищаю горло.
– Отличненько.
Он кивает с таким видом, будто не до конца мне верит.
Это справедливо. Я бы тоже себе не поверила. Мое единственное утешение в том, что, надеюсь, все это скоро закончится, и я, вероятно, никогда его больше не увижу.
– Рад это слышать. Эм. Я Кхент, – представляется он таким мягким и низким голосом, что кажется невозможным, чтобы он принадлежал ему.
– Джениз. Приятно познакомиться, – говорю я, и мой голос слегка срывается на половине слова, когда я произношу собственное имя. Я прикрываю рот рукой и кашляю, чтобы прочистить горло. – Ты, эм… из бухгалтерии?
Он едва заметно качает головой, не сводя с меня глаз.
– Эм, IT-отдел.
По всему телу снова разливается жар, а вместе с ним и сильное возбуждение. Я просто надеюсь, что он не видит, как затвердели мои соски прямо сейчас. Этот бюстгальтер не всегда был для этого лучшим вариантом.
Я смущенно скрещиваю руки на груди. Пытаюсь изобразить дружелюбную улыбку.
– О. Кажется, я вообще ни разу не видела никого из IT. Ну… во плоти.
Это правда, но я не понимаю, почему сказала это именно так.
Нет. Понимаю. Это потому, что я смотрю, какие у него широкие плечи, как у некоторые диваны. Мой взгляд продолжает скользить по пуговицам на его рубашке, по одной за другой, и мне приходится ущипнуть себя, чтобы снова поднять глаза, каждый раз, когда я натыкаюсь на пряжку его ремня.
Пялиться на форму его брюк после того, как я его избила, кажется плохой идеей, но я не могу остановиться. Мое самообладание тает под воздействием моей же собственной температуры.
Может, у меня… Нет, это слишком нелепо, чтобы даже рассматривать. Люди не впадают в течку.
Кхент стоит в дверном проеме, не делая ни малейшей попытки переступить порог. Его рука сжимает косяк. И только сейчас я понимаю, что под его хваткой древесина начинает трескаться, будто он держится за нее изо всех сил.
Он тоже начинает дышать тяжелее, на коже выступает пот. Я вижу, как он дергает воротник рубашки, будто тот его сдерживает.
– Обычно я нахожусь внизу, на четвертом этаже, но ранее мне нужно было кое-что сделать наверху. Устанавливаю новое оборудование в конференц-зале.
Я сглатываю один раз, может быть, два. Это… возможно ли, что лихорадка, которой я болею, передалась и ему?
– И вот так мы и столкнулись, – говорю я, как будто это что-то объясняет или подводит итог. На самом деле это ни о чем не говорит.
Кхент кивает, и наш странный разговор без извинений подходит к концу.
Я прикусываю нижнюю губу. Просто покончу с этими извинениями, а потом выгоню его и запру дверь. Тогда я смогу обо всем позаботиться. Даже мысль о том, что я останусь одна и наконец смогу прикоснуться к себе, заставляет мое сердце биться сильнее.
Нет, это безумие. Я не могу мастурбировать на работе. В отделе кадров. Соберись, Джениз. И только не на него, пытаюсь я убедить себя. Я скрещиваю ноги и сжимаю их вместе, чтобы хоть как-то успокоиться. Либо у меня действительно вспотели ноги, либо я такая мокрая, что белье насквозь промокло.
На мгновение мне кажется, что я вижу, как у него раздуваются ноздри. Он начинает кивать, и одна из пуговиц отлетает от его рубашки из-за того, как глубоко он дышит.
Она падает на покрытый ковром пол между нами.
Я несколько раз моргаю.
– О. Эм. У меня есть английские булавки – на случай, если пуговицы потеряются, – говорю я, разворачиваясь и начиная рыться в ящике. Это хоть что-то, чтобы отвлечься от постоянно растущего желания между ног.
Я пересекаю свой маленький кабинет и подхожу к нему, протягивая руки, чтобы воткнуть булавку в петлицу и застегнуть его рубашку.
– Правда, не стоит, – говорит он, отмахиваясь, но мои пальцы уже сжимаются под швом, когда костяшки пальцев задевают его кожу.
Это не искра, но есть какое-то ощущение, от которого у меня сжимается грудь. По моим рукам пробегают мурашки.
Прикосновение к его коже – это потрясающее ощущение. Кажется, все мои нервы собираются в точке контакта между нами. Не думаю, что я когда-либо так остро ощущала, каково это прикасаться к кому-то.
Булавка остается воткнутой в ткань, каковы бы ни были мои намерения, они давно исчезли. Мои руки опускаются с нее, прижимаясь к его талии.
Прежде чем я успеваю подумать, мои руки скользят вниз по его груди, распахивая остальную часть его рубашки, как простую занавеску. Его тело сплошь покрыто крепкими мышцами и нереальным количеством кубиков пресса. Мои руки скользят вверх по коже, обводя линию бедер. У него перехватывает дыхание от желания, и я кладу ладонь ему на плечо, ощущая невероятную силу, исходящую от него. Мои пальцы вцепляются в ткань его рукава, отделяя меня от него.
Я хочу стянуть с него рубашку целиком, но осознание того, что для этого мне, скорее всего, пришлось бы встать на стул, возвращает меня в реальность.
Я не могу поверить, что сделала это. Это совсем на меня не похоже. Но потребность прикасаться и исследовать пересиливает все остальные чувства, которые у меня есть. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь под моей ладонью, как резко повышается температура под моими руками. Без сомнения, у него тоже жар.
Это не имеет смысла, но на фоне всего этого моя голова кажется какой-то нереально тяжелой и вялой. Как мы оба могли так быстро подхватить один и тот же вирус? И почему он делает меня похотливой? лихорадка никогда раньше не вызывала таких ощущений.
Пока я продолжаю прикасаться, обводя контуры его торса, жар его кожи сливается с моей, и по мне пробегает дрожь.
Мне не следовало этого делать. Я бы никогда не сделала ничего подобного.
Я отстраняюсь от него, снова хватаясь за край стола. Меня накрывает более сильная волна возбуждения. Я никогда не испытывала ничего подобного, настолько всеобъемлющего, что я почти забываю, где нахожусь. Ни о чем не думая, ни о чем не заботясь, я тянусь рукой прямо к своим ногам, чтобы прикоснуться к себе, найти хоть какое-то облегчение.
Вдалеке Обычная Джениз кричит о правилах и профессиональной среде.
Я ее больше не знаю.
Удовольствие сковывает тело напряжением, и я не могу перестать поглаживать себя сквозь ткань одежды, даже понимая краем сознания, что этот инцидент тянет минимум на форму G-2B в трех экземплярах и два разных тренинга по межличностному взаимодействию. Никакое количество бумажной волокиты не может быть достаточной профилактикой.
Кхент, наконец, проскальзывает в дверной проем и возвышается надо мной, выпрямляясь во весь рост. Что-то меняется в его манере держаться. Он больше не пытается уменьшиться в пространстве, которое занимает. Теперь он выдерживает мой пристальный взгляд.
Его тень падает на меня, и все разумные мысли улетучиваются из головы.
Из его горла вырывается низкое рычание, и звук сразу же откликается у меня в клиторе.
Я никогда раньше не хныкала, но думаю, что могла бы.
Скудные поглаживания через одежду уже ничего мне не дают. Я пытаюсь расстегнуть штаны, чтобы освободить больше места для рук. Когда я нахожу клитор, я не могу удержаться и издаю шипящий вздох. Все кажется более чувствительным, чем обычно. Я ужасно мокрая, практически в полном беспорядке. Я даже не могу подумать о том, что мне нужно будет все стирать после. Каждое прикосновение заставляет меня прикусывать губу, чтобы не шуметь.
Его глаза темнеют за треснувшими очками, когда он отступает и упирается спиной в дверь. Брюки больше никак не скрывают пугающую выпуклость, которая теперь натягивает ткань.
Мои пальцы ни на секунду не прекращают ласкать клитор. Он наблюдает за мной, и от его взгляда у меня мурашки бегут по спине.
Каждый его шаг ко мне целенаправленный и медленный. У меня достаточно времени, чтобы встать и уйти, если бы я захотела, но я этого не делаю. Мне больше интересно оценить размер его члена через штаны. Если бы я не была занята, то, наверное, вскарабкалась бы на него, как на дерево.
Его молчаливый взгляд задерживается на мне, когда он останавливается передо мной, опускаясь на колени так, что мы оказываемся примерно на одном уровне.
Сердце бешено колотится в груди. Он тянется рукой и касается моей лодыжки. Тепло его ладони меняет что-то во мне, возможно, мое чувство приличий.
Его взгляд скользит от лодыжки вверх по ноге, обратно к глазам.
Я хочу больше его прикосновений, в любом качестве. В этот момент я отчаянно хочу этого. Я киваю.
Он опускается между моими раздвинутыми ногами, ведя ладонью от лодыжки вверх по ноге и внутренней стороне бедра, стягивая затем ткань брюк вниз. Я закусываю нижнюю губу.
После секундного колебания он вводит внутрь меня толстый палец. Я ахаю, потому что, хотя его пальцы примерно такие же толстые, как некоторые мои маленькие игрушки, этого все равно недостаточно. Наслаждение, охватившее меня от одного этого прикосновения, ошеломляет.
Он убирает руку, разрывая ниточку моей влаги, и подносит ее ко рту. Его темные глаза пристально смотрят на меня, когда он проводит языком по пальцу, чтобы попробовать меня на вкус. Я не могу сдержать стон.
Я лихорадочно киваю. Я хочу сделать все, о чем бы он ни попросил.
Его огромные руки охватывают мои бедра и отталкивают меня назад, на стол, пока он наклоняется вперед, чтобы прижаться губами к моей промежности, и я не могу сдержать крик. Его рот такой теплый, а руки такие горячие, когда он обхватывает мои бедра, когда он проводит по мне языком, от влагалища к клитору. О, Владыка Зла, я здесь только для этого.
Его язык ощущается иначе, чем человеческий. Я не могу точно определить, почему. На кончике есть ребристая текстура, которая лишает меня способности соображать всякий раз, когда он проводит по им клитору.
Его движения на мне жадные и ненасытные, он пробует все на вкус. Мои руки зарываются в его волосы и сжимают их в кулаках, чтобы удержать там, потому что я не думаю, что когда-нибудь захочу, чтобы он встал. Я хочу жить только этим моментом. Не могу поверить, что я выбежала из кладовки ранее и чуть не пропустила это.
Он стонет и на мгновение напрягается, его пальцы оставляют синяки на моей заднице, прежде чем он содрогается. И все это время он не останавливается, его большой, горячий, ребристый язык входит и выходит из меня, посасывая мой клитор. Я пытаюсь поднять голову, чтобы взглянуть на него. Он только что кончил? Я едва успеваю подумать об этом, как меня накрывает волна удовольствия, и меня охватывает оргазм, и я бьюсь в конвульсиях на его языке.
Примерно в этот момент дома я бы выключила вибратор и покончила с этим. Но он продолжает, оттягивая мой оргазм. Все, что я могу делать в середине оргазма – это хватать ртом воздух и хныкать. Бедра яростно подаются ему навстречу, и спасибо всем богам, что его клыки относительно тупые.
– Тшшш. Тихо. Тсс, – это все, что я могу сказать, потому что мой мозг забыл слово «СТОП». Я чувствую, что не могу пошевелиться, мое тело было потрясено до глубины души. Каждое дополнительное движение заставляет меня дергаться и стонать снова.
У меня хватает ума схватить его за подбородок. Я нащупываю ногой его плечо. Он отстраняется.
Мой клитор стал таким чувствительным от его облизываний, что я чувствую, что могу кончить снова, просто от его дыхания, скользящего по влажному месиву моего влагалища.
Я ослабляю хватку на волосах Кхента, и они выпадают из моей руки. Он отстраняется, высокий, темноволосый и зеленый, наблюдая за мной.
И вдруг мы больше не единственные существа во вселенной, поглощенные какой-то странной дикой дымкой. Мы снова просто коллеги.
Я уверена, что все еще смотрю на него растерянно.
У меня нет вопросов.
Точнее, есть один «Что?», с тысячей вопросительных знаков после него.
А еще – это звук ошибки Windows98. Просто повторяется снова и снова. Я не могу придумать, как спросить о чем-то более конкретном, потому что не представляю, какими могут быть ответы.
лихорадочная потребность, чтобы меня жестко трахнули, сменяется тупым ощущением. Даже без захлестывающих ощущений мой мозг зависает и заикается. Все, что я наблюдаю или о чем думаю, встречает категорическое «нет», но в то же время мой разум отказывается давать другое объяснение происходящему.
Мой офис выглядит совершенно нормально. Кхент чинит оторвавшуюся пуговицу с помощью английской булавки. Он уже не дышит так тяжело, как раньше, и больше не испытывает на прочность ткань рубашки.
Я как бы смотрю на себя, растянувшуюся на своем столе, штаны наполовину спущены, а моя киска превратилась в мокрое месиво от его усилий.
Каким-то образом я обретаю дар речи и заикаюсь, пока не формулирую слова. Большинство из них бесполезны.
– Эм. Привет. О, вау. Хорошо. Здравствуй. Ты не мог бы… ну… подать девушке полотенце? Мне кажется, я не смогу ничего осмыслить, пока снова не оденусь, – бормочу я. – Ты говорил, что ты из IT-отдела?
Кхент медленно кивает.
– Да. Четвертый этаж.
– Ну, вообще-то это шестой этаж, – замечаю я, потому что указать ему, что он ошибся этажом, проще, чем разбираться с тем, что только что произошло. Мне сейчас просто необходимо быть правой хоть в чем-то.
