355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кейси Майклз » Ожидая тебя » Текст книги (страница 1)
Ожидая тебя
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 10:27

Текст книги "Ожидая тебя"


Автор книги: Кейси Майклз



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Кейси Майклз
Ожидая тебя

Акт первый
СБОР ТРУППЫ

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

Уильям Шекспир

Глава 1

В тот год почти вся Англия превратилась в зимнюю сказку, а Колтрейн-Хаус – великолепное поместье в графстве Линкольншир напоминал рождественский подарок, завернутый в ослепительно белый, только что выпавший снег.

Укрывшись в лесных чащах под деревьями, ветви которых пригибались тяжелыми снежными пластами к земле, спали пугливые олени. Проворные лисы бесшумно пересекали залитые лунным светом поля в поисках полуночной трапезы.

Люди в деревеньке неподалеку давно погасили огни и спали сладким сном.

И только в большом доме, стоявшем в самом центре поместья, никто не спал. Окна первых двух этажей сияли яркими огнями, развеселый смех оглашал притихшие окрестности.

Какая-то лисица нашла лазейку в сломанной изгороди, окружающей поместье, и осторожно подкралась к дому. Внезапно тишину ночи разорвал ружейный выстрел, и зверек стремглав бросился бежать по рыхлому снегу прочь.

Но лисица зря испугалась. Стреляли в большой гостиной дома, а мишенью служила хрустальная ваза, некогда принадлежавшая покойной жене хозяина поместья Колтрейна.

За выстрелом последовали грубая мужская брань, еще один выстрел и, наконец, звон разбитого стекла.

Откинув голову, Август Колтрейн громко расхохотался.

– Боже правый! Целых два выстрела! Ты явно теряешь форму, старина. Явно теряешь.

– Дьявол тебя побери, Колтрейн, – спокойно ответил лорд Джеффри Граймз, схватил пистолет из большого количества оружия, разложенного на столе, и принялся им размахивать. Присутствующие с бранью и визгом побросались на пол и попрятались за мебелью.

–Трусы, – провозгласил лорд Граймз, плюхнувшись в кресло, и рыгнул.

Одна из женщин уселась к нему на колени и, водворив голую грудь за корсаж платья, отняла у него пистолет.

– Полагаю, милорд, – начала она игриво, отбиваясь от его рук, – я полагаю, милорд, сегодня я вам уже вряд ли пригожусь. Пьянчуга, – пробормотала она, соскакивая с колен стрелка и одновременно широко улыбаясь барону Бакли, распростертому на полу со спущенными до колен штанами. Несмотря на выстрелы и случившуюся панику, его мужское достоинство было в полной боевой готовности.

– Ах, какая прелестная штучка, – проворковала, опускаясь на колени, женщина. – Вы ведь не будете возражать, если малютка Лотти немножко ею воспользуется, не правда ли, дружок?

Барон был более чем готов проявить великодушие, но другая дама опередила первую. Не прошло и минуты, как обе женщины, вцепившись друг другу в волосы, катались по полу. Несколько джентльменов, покинув свои укрытия, держали пари на победительницу.

Август Колтрейн пересел на другой диван, на всякий случай запасшись пистолетом и улыбаясь, стал наблюдать за потасовкой. Неплохой будет сегодня вечерок, подумал он, если только дело не кончится тем, что придется подстрелить Грайми, дабы заставить его вести себя прилично.

В молодые годы, а они были позади, его возраст приближался к сорока годам, Август Колтрейн был необыкновенно красив. Сейчас его глаза под набрякшими веками были красными от ежедневных возлияний. В юности он часто вел себя неразумно, но уже тогда твердо решил, что «ошибки молодости» будут жалким подобием тех «подвигов», которые он совершит в зрелые годы.

Он проигрывал большие деньги в карты. Напивался в самых низкопробных злачных местах. Спал с каждой женщиной, которая была согласна лечь с ним в постель, равно как и с теми, кто не соглашался. Ему было наплевать на свою страну, на короля и даже на свое родовое поместье. До тех пор, пока не перевелись денежки. До тех пор, пока он сможет притворяться, что будет жить вечно. И он повторял себе снова и снова, что он счастливый человек.

Пусть другие скучают на рождественских вечеринках у себя дома, поют рождественские гимны и пьют горячий сидр, а на следующее утро с постными лицами сидят на жестких скамейках в церкви. Он-то, черт возьми, знает, как надо веселиться в Рождество!

–Ставлю двадцать фунтов на рыжеволосую! – выкрикнул он, скрестив на столе длинные ноги в охотничьих сапогах, и сделал большой глоток прямо из горлышка бутылки.

– К черту женщин, Колтрейн! – Зычный голос Граймза перекрыл выкрики и смех наблюдавших за сварой мужчин. – И тебя к черту! Ты обещал нам настоящее развлечение. Тех двух ирландцев помнишь? Где эти трагики, а, Колтрейн? Зови их сюда, пусть выступают. Можно даже не двоих, а одного – того толстого. – Он поднял пистолет. – Будь я проклят, если не попаду в него с первого раза.

Актеры прятались за большим креслом.

– Ты слышал, что он сказал, Клэнси? – спросил толстый коротышка, безуспешно стараясь втянуть свой огромный живот. – Ты говорил, что мы приехали сюда работать, неделю играть Шекспира за теплую постель, сносную еду и хорошие деньги. Всем счастливого Рождества! А что получается? Они стреляют из пистолетов, а мне уготована роль живой мишени! – Клэнси освободился из крепко державших его рук Клуни. – Подзаборники! Болтливые ничтожества! – бормотал он, выглядывая из-за кресла и рассматривая гостей. Лотта и рыжеволосая катались по полу в разорванных платьях. – Ну и ну! – воскликнул Клэнси, быстро прячась обратно за кресло. – Мне сорок три, Клуни, – сказал он, доставая из кармана платок и вытирая им мокрый лоб, – но я никогда такого не видел. Ничего не поделаешь, старик, придется уползать отсюда на коленях. И не говори мне, из-за кого мы здесь оказались, потому что я и слышать об этом не хочу. Ты меня понял?

Клуни кивнул. Он прекрасно все понимал. Это было унизительно – растрачивать свой талант на пьяниц и гулящих женщин. Но и подыхать в канаве тоже унизительно.

У актеров из бродячей труппы, играющей пьесы Шекспира, четыре месяца не было постоянной работы, когда Август Колтрейн нашел их в Лондоне и, хорошо заплатив, велел приехать к нему в поместье в Линкольншир. Клэнси согласился занимать гостей на рождественской вечеринке в доме Колтрейна, потому что это было все же лучше, чем остаться на Рождество без крова и пищи.

На самом деле их место в Лондоне – вот где их место. Но видно, не судьба. Вместо Лондона они вот уже четверть века скитаются по Англии и Ирландии в своей повозке, которую последние десять лет тянет их дорогая ослица по кличке Порция. Они ездят из деревни в деревню, произнося слова бессмертного Барда перед фермерами и торговцами, ночуют на сеновалах или в своей повозке, мечтая о том, что когда-нибудь возвратятся на лондонские подмостки.

И хотя им не раз приходилось уворачиваться от яблок и прочих фруктов, которыми их забрасывали зрители, но никогда еще в них не стреляли. Нынешняя ситуация заставляла крепко задуматься о своей профессии. Придется побеседовать об этом с Клэнси, подумал Клуни. Если им, конечно, удастся выбраться живыми из большой гостиной.

– Этот дом очень большой, Клуни, – шепнул Клэнси. – Спрячемся до утра в какой-нибудь комнате, а потом решим, что делать дальше. Утро вечера мудренее, говаривала моя мать. Святая была женщина. Давай ползи за мной.

Клуни смотрел, как худой – кожа да кости – Клэнси встал на четвереньки и пополз в сторону двери, ведущей, как он думал, в большую столовую. Чуть ли не упираясь головой в зад Клэнси, зажмурившись и ухватившись руками за его щиколотки, Клуни старательно полз за товарищем по несчастью.

Они почти достигли цели. Рука Клэнси уже лежала на ручке двери в столовую, когда их увидел Август Колтрейн и выстрелил в дверь прямо над ручкой.

– Видишь, как надо, Грайми, – самодовольно произнес хозяин поместья, а Клэнси почувствовал, как сзади на него навалился дрожащий напарник. – Никогда не смей обвинять меня в том, что мои гости не получают того, что я им обещал. А вы, ирландцы, марш на сцену и начинайте свое представление. Заставьте наши сердца петь. Или, может быть, вы сами нам споете?

Клэнси с трудом отодрал от себя Клуни и встал на ноги. Он вздернул подбородок и высокомерно посмотрел на Августа Колтрейна:

– Мы играем пьесы Шекспира, сэр. Мы не поем. Клуни наконец открыл глаза и глянул на сидевшего в отдалении Колтрейна. Их наниматель был высок ростом и черен, как дьявол. А его черные глаза, казалось, могли продырявить железный горшок с расстояния в десять шагов.

– Я немного умею петь, Клэнси, – робко отважился Клуни.

– Сегодня мы будем играть «Как вам это понравится», Клуни, – твердо заявил Клэнси. – Мы сыграем один акт, а потом они о нас забудут. Давай делай, как я сказал, а после мы найдем себе пару жареных куриных ножек и теплую постель.

Не успел Клуни опомниться, как уже стоял на самодельной сцене, установленной перед камином. Клэнси кланялся публике, объявляя, что его партнер сейчас доставит им радость, рассказав о семи возрастах мужчины.

О семи? Клуни чуть язык не проглотил. Неужели нельзя ограничиться четырьмя, а потом откланяться и убежать?

– Я не могу, Клэнси. Просто не могу.

– Клуни, дружище, ты только подумай, – зашептал ему на ухо Клэнси. – Что сделал бы Бард?

– Сверкнул бы пятками, как кролик? – предположил Клуни, но Клэнси дал ему подзатыльник, и он, спотыкаясь, вышел на край сцены.

Он оглядел аудиторию и вздрогнул. «Леди» перестали мутузить друг друга и разлеглись прямо у подножия сцены. Одежда висела на них клочьями, они отпускали непристойные шуточки в адрес Клуни. Его светлость, которого все называли Грайми, держал на коленях большую вазу с апельсинами и вид у него был такой, будто он только и мечтает поскорее пустить их в ход. Остальные, по всей видимости, сами участвовали в каком-то представлении: хохочущие, размалеванные женщины восседали на голых задницах джентльменов, которые изображали жеребцов на увеселительной прогулке.

Август Колтрейн, сверля всех своими черными глазами, сидел на диване с бутылкой в одной руке и пистолетом – в другой. И этот пистолет был направлен прямо в голову Клуни.

Клуни сглотнул, сделал шаг назад и почувствовал, что Клэнси крепко держит его за темно-красный бархатный костюм.

– Ну же, Клуни, – попросил партнер, – начинай!

– «Весь… э… мир… э… театр», – начал Клуни и вдруг ощутил, что куда-то исчезла вся слюна. Лорд Граймз взял апельсин и слегка подбросил его. От пули в голову он умрет сразу и безболезненно, смекнул Клуни, а вот апельсин может сделать больно. Обретя голос, он громко повторил: – «Весь мир – театр, в нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы…»[1]1
  Здесь и далее цитаты из произведений Шекспира даны в переводах Б. Пастернака и Т. Щепкиной-Куперник.


[Закрыть]

– Вам слышно, что он говорит, Колтрейн? – спросил лорд Граймз и швырнул на сцену апельсин. – Я ни черта не слышу. Давай громче, старина!

– О Боже и все святые, сохраните меня, и я никогда больше не сделаю ничего плохого, – захныкал Клуни. Клэнси между тем ловко перехватил апельсин и поклонился. Именно в этот момент Клуни вспомнил, кто он на самом деле. Он – Клуни из шекспировской труппы актеров, и они с Клэнси должны устроить здесь представление.

Втянув носом воздух, он выпрямился во весь свой непредставительный рост, широко расставил толстые, в залатанных штанах ноги, сложил руки на грушевидном животе и начал снова. Его голос при этом загремел так, что его было слышно в самом дальнем углу салона.

– «И каждый не одну играет роль. Семь действий в пьесе той. Сперва – младенец, блюющий с ревом на руках у мамки…»

Август Колтрейн положил пистолет на стол и схватил рыжеволосую женщину, чтобы помешать ей стянуть с Клуни штаны. Лотта, не желая отставать в озорстве, придвинулась к лорду Граймзу, и уперев руки в бока, громко поинтересовалась, не хочет ли он поиграть сам, вместо того чтобы смотреть представление.

– И то верно! – воскликнул лорд, усаживая ее к себе на колени. – Вот, бери самый большой. – Он протянул ей вазу. – Ты целься в толстого, а я запущу апельсином в тощего, у которого нос как у попугая.

– Поклонись, Клуни, – шепнул Клэнси. Большой апельсин пролетел мимо его уха и разбился о камин. – Кланяйся и уходи. А я – за тобой.

Дальнейших указаний Клуни не потребовалось. Он быстро заковылял к двери, которая вела в столовую. Клэнси не отставал от него ни на шаг.

В открытых дверях он остановился и собрав все свое мужество, встал в позу.

– «Бегите мимо, жирные и жадные мещане!» – громко провозгласил он перед тем, как благоразумно скрыться.

– А теперь куда, Клэнси? – задыхаясь, спросил Клуни, прижавшись спиной к закрытой двери. – Сомневаюсь, что смогу от них убежать.

– Они слишком пьяны, чтобы гнаться за нами, – покачал головой Клэнси, – и слишком заняты своими женщинами, чтобы вспомнить о нас. Мы сделаем так, как я сказал. Поищем чего-нибудь съестного на кухне и найдем местечко, где сможем спокойно поужинать. А представление отложим на другой день, если они вообще вспомнят про нас.

Клуни вздохнул, потом двинулся за напарником, не переставая бубнить.

– Нам надо уехать сейчас же, – заявил он, когда они стали без всякого стеснения рыться на кухне. Все слуги куда-то попрятались – подальше от вакханалии, творящейся в доме. «Уехать, удалиться иль скрыться с глаз долой – как хочешь называй».

– Мы не можем уехать, – сказал Клэнси, поднимаясь по черной лестнице. – Разве ты не помнишь, что они нам почти ничего не заплатили из того, что причитается? У нас даже нет денег, чтобы прокормить бедняжку Порцию хотя бы день. Она очень послушная, что и говорить, но она не согласится сдвинуть фургон с места хотя бы на дюйм, не получив своей ежедневной порции овса.

– Утром мы обратимся к этому молодому Шерлоку, – говорил Клуни, следуя за Клэнси на самый верхний этаж. – Он ведь поверенный Колтрейна, или его адвокат, или как это называется? Он нам заплатит, и мы сможем двинуться дальше. На юг. Обратно в Лондон. Там всегда найдутся друг и лишняя постель.

– Мы обещали, что пробудем неделю. Стало быть, будем играть неделю, – твердо заявил Клэнси, когда они оказались в коридоре верхнего этажа. – Я человек щепетильный. Даже если наши зрители всего лишь разношерстная толпа гуляк… Кроме того, может, ты и не обратил внимания, но снег на земле лежит по крайней мере в фут толщиной. Ну все. Здесь, кажется, тихо. Давай найдем темную комнату и немного попируем.

Клэнси шел впереди, Клуни – за ним. Такова уж была судьба Клуни – следовать за Клэнси. Правда, он почти никогда не роптал, потому что Клэнси был гораздо умнее его. Хотя на этот раз именно Клэнси принял приглашение играть в Колтрейн-Хаусе. А это, как оказалось, было не очень-то умно.

– Зайдем сюда, – сказал Клэнси, распахнув первую же дверь с правой стороны и заходя в комнату, прежде чем Клуни успел обратить его внимание на слабый свет под дверью. Может, внутри уже кто-то есть? Кто-то, кому не понравятся непрошеные гости?

Глава 2

Весь вечер Джек отчаянно боролся со сном. Только чувство голода не давало ему заснуть. Час назад он проверил, все ли в порядке с Мери[2]2
  Сокр. от женского имени Мередит. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]
, потом вышел в коридор, запер за собой дверь и в последний раз пробрался на кухню, чтобы попытаться найти там что-нибудь съестное.

Он уже дошел до площадки второго этажа черной лестницы, когда услышал выстрелы внизу. В панике он бросился назад, забыв про сыр и хлеб. Только бы поскорее вернуться к Мери. По дороге он трижды ронял ключ. Дрожащими пальцами с великим трудом открыл дверь и, захлопнув ее за собой, очутился в безопасности детской комнаты.

А потом он заплакал. Ему было страшно стыдно за себя, но он заплакал. Вообще-то не имело значения, плачет он или нет, ведь здесь никого не было. Никто не станет ни ругать, ни утешать его.

На холодном деревянном полу, скрестив ноги, сидел бледный, худой семилетний мальчик с острыми коленками и копной нечесаных черных волос, в поношенной и залатанной одежде. Ему было холодно, но он не стал закутываться в одеяло, потому что верил, что так ему будет легче бороться со сном и оберегать Мери.

Двумя руками он держался за рукоятку старого ржавого меча, который нашел на чердаке. Он поклялся себе, что зарубит первого, кто посмеет войти в комнату.

Несмотря на всю его решимость, физическая усталость нарастала. Для своего возраста он был высоким мальчиком, но даже высокий семилетний ребенок – маленький по сравнению со взрослым человеком. Колтрейн-Хаус на этой неделе был полон взрослых людей – шумных, пьяных мужчин и горластых пьяных женщин.

Джек уже давно научился прятаться в детской, когда нерадивые слуги, которым платили грошовое жалованье, убегали из дома, оставляя его одного. Он научился прятаться, когда его отец приезжал в поместье, как это было вчера, в компании своих опасных друзей.

Вчера, как только показались кареты с гостями, слуги тут же сбежали, оставив Джека одного. В каретах также ехали слуги из лондонского дома Колтрейна. Отец всегда привозил их, когда собирался устроить дикую попойку. Однако лондонская обслуга предназначалась для самого Колтрейна, а не для его маленького сынишки.

Не успел Джек пробраться в кухню и положить в корзинку немного еды про запас, как Август Колтрейн собственной персоной подъехал к дому. Он не поднялся в детскую. Он не послал за сыном. Он, возможно, вообще забыл, что у него есть сын. И про Мери тоже не помнил.

Джеку очень хотелось быть ему за это благодарным. Он и был благодарен. Правда был. Но как может человек забыть о собственном сыне? Что он сделал такого ужасного, что его собственный отец забыл о нем, притворяясь, будто его не существует?

Джек сердито смахнул со щеки слезу. Почему он так одинок? Почему никому нет дела до того, жив он или нет?

Когда отец приезжал в поместье в последний раз, Джек даже осмелился зайти к нему в спальню в надежде, что тот поговорит с ним, а может, и заберет его с собой в Лондон. Но Август лежал в постели с двумя голыми женщинами по бокам, и все, что он сделал, так это спросил, не хочет ли Джек к ним присоединиться.

Все то время, пока Джек бежал наверх в детскую, его преследовал визгливый женский смех.

С тех пор он не говорил с отцом и в этот приезд, те два дня и одну ночь, что отец был дома, избегал его. Если повезет, он вообще его не увидит, а отец уедет и не вернется до середины лета, после того как что-то, называемое в Лондоне сезоном[3]3
  Светский сезон развлечений (май – июль), когда королевский двор и высший свет находятся в Лондоне


[Закрыть]
, окончится. Мистер Шерлок сказал Джеку нечто, о чем он уже давно знал: «Оставайся в детской, малыш, и никому не показывайся на глаза».

Все, что было у Джека, так это – Мери. Если бы не она, он мог бы убить себя. Убить или убежать далеко-далеко. Так он говорил себе каждую ночь, когда отец был в доме, а иногда и когда его не было, и, наплакавшись, засыпал.

Но он не мог убежать. Он знал это даже до того, как три месяца назад в Колтрейн-Хаусе появилась Мери. Ему просто некуда было бежать. И он никогда себя не убьет, хотя были мгновения, когда ему хотелось это сделать.

Лучше вместо себя он убьет отца. Джек пришел к такому решению, когда Август Колтрейн в очередной раз уехал из поместья в Лондон. Мальчик пробрался вниз и увидел неприглядную картину хаоса, оставленного после отъезда отца и его гостей. Даже мистер Генри Шерлок сказал, что Августа Колтрейна следует наказать за то, что он делает со своим поместьем. Поэтому Джек решил, что прав, желая отцу смерти. Ну, может, не смерти, но чтобы он очень и очень пожалел о том, что вытворяет.

Теперь все не так ужасно. Теперь, когда у него есть Мери, Джек знал, что может вынести все, что угодно. Теперь, когда у него есть, кого любить и кто любит его. Отец мог быть в доме, в большой гостиной – происходить что-то страшное и непонятное, но на этот раз – впервые – Джек не был совершенно одинок.

Он скрестил пальцы, отгоняя нечистую силу, и крепко сжал рукоятку меча. Он вдруг почувствовал в себе силу и решимость. Если Мери будет в опасности, он убьет врага. Он готов умереть за Мери. Он, конечно, рассчитывал на то, что ничего страшного не произойдет, но все же… Он так ее любит. Она так ему нужна.

В животе у Джека заурчало, и он его потер, чтобы прогнать голод. Осталось всего шесть дней. Еще шесть дней ему придется украдкой приносить сюда еду, искать уголь для печки, вести себя тихо-тихо и очень осторожно. Через шесть дней отец уедет и вернутся слуги. Они накормят детей как следует, разожгут огонь. Через шесть дней он сможет расслабиться. И сможет поспать. Ах, как же ему хотелось выспаться!

Джек не знал, как долго он сидит на холодном полу, моля Бога о тишине, о том, чтобы долгая ночь наконец закончилась. Может, прошло несколько минут, а может, часов. На рассвете он немного вздремнет до той поры, пока не понадобится Мери. Это было время, когда гуляки засыпали, проиграв в карты всю ночь напролет. Почему это дни такие короткие, а ночи – длинные? Он не спускал глаз с задвижки, но тело от неподвижности затекло, глаза закрывались.

Неожиданно он услышал какие-то звуки. Звук шагов по голому деревянному полу. Голоса в коридоре. Раньше никто не поднимался так высоко. До сих пор он уверял себя, что готов защитить Мери. А теперь он вдруг заколебался, вспомнив, что он всего-навсего глупый маленький мальчик с дурацким ржавым мечом, и где уж ему защитить ее!

Может быть, это его отец? Сердце Джека ёкнуло в надежде, которая тут же исчезла. Он уже давно перестал надеяться на отцовское внимание. Если бы он или кто-либо из его пьяных друзей на самом деле пришел в детскую, это могло означать лишь беду – для него и Мери.

Джек с трудом поднялся на ноги. Меч был с него ростом и такой тяжелый, что его невозможно было поднять. Все будет хорошо. Должно быть. Дверь заперта и никто не сможет войти. Никто не причинит зла Мери.

И вдруг он увидел, как задвижка опустилась и дверь открылась. Он в ужасе замер.

Джек еле сдержался, чтобы не заплакать. Почему он такой глупый? С тех пор как услышал выстрелы и прибежал из кухни в детскую, сидел на холодном полу, голодный и усталый, чуть не плача… оказывается, он охранял незапертую дверь!

Дверь настежь распахнулась, и у Джека рот открылся от удивления. В комнату вошли двое очень странных мужчин. Один был высокий и худой, в темно-зеленых штанах. Другой – низенький и очень толстый и выглядел так, будто верхнюю часть его туловища запихнули в огромную бархатную подушку.

Мужчины не видели Джека, потому что были слишком заняты разговором друг с другом.

– Я ничего не могу поделать, Клэнси. Я должен все тебе высказать. И я по-прежнему утверждаю, что мы должны поесть, поспать, а потом сбежать отсюда.

Толстяк шел за худым мужчиной, размахивая руками, словно ветряная мельница.

– А я вот что говорю, трус ты этакий. Здесь мы в безопасности, по крайней мере сегодняшнюю ночь. Оглядись – видишь каких-нибудь драконов?

Толстяк, как ему и было велено, огляделся. Сначала он посмотрел вверх, на потолок, а потом – вниз. И увидел семилетнего мальчика. Толстяк удивился, а Джек зарычал и, оскалив зубы, постарался замахнуться мечом.

– Э… Клэнси, мы не одни, – сказал толстяк, указывая на Джека. – Посмотри, друг мой, и увидишь настоящего солдата. Хотя и юного.

Клэнси, который был занят тем, что запирал дверь, обернулся и посмотрел на Джека. Склонив набок голову, он почесал пальцем большой, похожий на клюв нос и сказал:

– Вижу, Клуни. Храбрый мальчик.

Джек смотрел то на одного мужчину, то на другого и не мог понять, кто они. Во всяком случае, они не были похожи на гостей его отца. Говорили они как-то странно, не очень понятно. Их жесты были величественны, а театральные позы и вовсе казались смешными, хотя и немного пугали. Их необычная одежда напомнила ему старинные портреты, которые висели в галерее в западном крыле замка.

– Да, Клэнси, это храбрый малый, – тихо откликнулся Клуни, и, улыбаясь, пошевелил перед носом Джека пальцами в знак приветствия. – Но он очень напуган, хотя и очень храбр. И хмурится так грозно, что твой пират. Короче, Клэнси, у этого малого мужской меч, а его взгляд не сулит нам ничего хорошего.

В ответ Джек опять зарычал и чуть больше приподнял над полом тяжелый меч, хотя на это ушел почти весь остаток его слабых сил.

– Еще одно слово, господа, и я убью вас. Сейчас же убирайтесь отсюда!

Клэнси сделал еще шаг в комнату. Потом еще два. – Пожалуй, я рискну, сынок. Двум смертям не бывать, одной – не миновать. Все в руках Божьих. – Клэнси выглядел вполне миролюбиво, размахивая жареной куриной ножкой. – Может, храбрый малый опустит свой меч, мы все хорошенько поужинаем и доживем до завтрашнего утра?

– Не стоит искушать голодного человека, – сказал Клуни и совсем смутил Джека, достав откуда-то из глубин своего костюма яблоко и протягивая его мальчику.

– Уходите! – снова приказал мальчик, хотя аромат жареного цыпленка щекотал ему ноздри, вызывая голодные спазмы. – Вас предупредили, господа. Уходите сейчас же или я проткну вас мечом за ваши странные речи.

– Вы хотите убить нас за наши странные речи? – воскликнул Клуни, прижимая руки к груди. – Ты слышал, Клэнси? Да этот мальчик – критик. Послушай, сынок, – продолжал Клуни, с улыбкой обращаясь к Джеку, – мы не такие уж плохие актеры, ей-богу! Мы хорошо знаем текст, мы всегда вовремя уносим ноги, и мы с большим уважением относимся к Барду. Это я о Шекспире, сынок. Уил Шекспир, слыхал о таком? А мы – Клуни и Клэнси из бродячей труппы актеров, играющих Шекспира. Надо было сразу тебе об этом сказать, не так ли? Клэнси, почему ты не рассказал об этом мальчику?

– Я собирался это сделать, Клуни, – сказал Клэнси, снимая свою дурацкую бархатную шляпу, обнажив довольно лысый череп и длинные, свисающие до плеч седеющие волосы. – Но потом я подумал: мы покажем мальчику, что умеем. Всем известно, что мы умеем великолепно декламировать, но можем жонглировать и много чего еще. Правда, Клуни?

– Верно, Клэнси.

Клуни извлек еще одно яблоко из недр своей бархатной куртки, потом еще одно. Он подбросил их в воздух одно за другим, а затем стал ими жонглировать, да так быстро, что у Джека, наблюдавшего за ним, даже немного закружилась голова. Он не мог понять, как этот человек так ловко управляется с тремя яблоками, если у него только две руки. Были ли тому причиной необычная одежда Клэнси и Клуни, их странные речи, а может, куриная ножка – этого Джек понять не мог, но он наконец расслабился и опустил тяжелый меч. Потом, устало вздохнув, сел на пол. У него было слишком мало сил, чтобы биться или… чтобы пуститься наутек.

– Вы ведь не с ним, да? – тихо спросил он и потер рукой глаза. – Нет, конечно, хотя и кажетесь такими же пьяными, как остальные. – Мальчик вопросительно смотрел на актеров. В его глазах светилась печаль, а нижняя губа дрожала. – Это будет продолжаться еще шесть дней и шесть ночей. Я этого не перенесу. Я так устал.

– Храбрый мальчик. – Клэнси сел возле Джека на корточки, вынул из слабых рук ребенка тяжелый меч и нежно погладил его по голове. Джек вздрогнул. Никто никогда к нему не прикасался, разве что для того, чтобы дернуть за ухо или хлопнуть по спине. Но чтобы гладить по голове… этого он не понимал.

– Клуни, – услышал он, – полагаю, мы вторглись в детскую. Да, сынок? Не хочется в это верить, малыш, но я должен тебя спросить. Неужели ты – Боже, не допусти этого – сын Ужасного Августа?

Ужасный Август. Это имя вызвало подобие улыбки на губах Джека, и он еще больше расслабился. Он кивнул и медленно поднялся на ноги.

– Я – Джек, сэры. Джек Колтрейн. Август Колтрейн – мой отец. Как вы понимаете, я ненавижу его. И очень сильно. Сегодня я не смог пробраться вниз за едой, а слуги все разбежались. Если, сэр, вы спросите меня, не хочу ли я кусочек куриной ножки…

– Ты здесь один? Сколько вас? – спросил Клэнси, протягивая Джеку куриную ножку. – Сколько детей у Августа Колтрейна?

Джек больше не мог сдерживаться. Он схватил куриную ножку и начал быстро ее обгладывать. – Здесь только я. Кроме отца, я здесь единственный Колтрейн.

Джек взглянул на розовощекого Клуни, который так ловко жонглировал яблоками, потом на Клэнси, который дал ему куриную ножку. Он понял, что может довериться этим людям. Да и был ли у него выбор? – Ну и потом, есть еще Мери, – тихо добавил он.

– Мери? Твоя няня? – Клуни посмотрел на открытую дверь за спиной мальчика. – Она там?

– Она не няня, – поправил Джек, направляясь к двери. – Мне не нужна няня, да и Мери – тоже. Нам хорошо вместе. О нас заботятся слуги и мистер Шерлок. Когда они о нас вспоминают. – Он пожал плечами. Взяв в руки свечу, он знаком пригласил мужчин следовать за ним в соседнюю комнату.

Джек остановился посередине скудно обставленного помещения перед колыбелью.

– Это Мери. Мой отец – ее опекун. Так говорит мистер Шерлок, но я считаю ее своей сестрой. Это ведь правильно, что я называю ее сестрой, правда? Она здорова, потому что мне удается пробираться на молочную ферму и доставать ей молока. Она такая хорошая, спокойная, никогда не плачет и не капризничает. Мне не очень нравится менять ей пеленки, но я это делаю. – Он пристально посмотрел на Клэнси и Клуни. – Предупреждаю вас, сэры, я поклялся убить всякого, кто попытается причинить ей боль.

– Ах, Клэнси, ты только посмотри, – сказал Клуни, опускаясь на колени около колыбельки.

Мери не спала, но не плакала, а просто лежала на спинке и гулила. Легкий пушок огненного цвета покрывал ее головку. Большие, ясные, ярко-голубые глаза внимательно смотрели на посетителей.

– Я влюбился в нее, Клэнси, вот-те крест. Она просто ангелочек, – прошептал Клуни и в благоговейном страхе дотронулся пальцем до ее мягкой розовой щечки.

Мери захихикала. Клэнси поцокал пару раз языком и положил руку на худенькое плечо мальчика.

– Ты совсем не спал уже несколько дней, мой храбрый воин, я прав? Да и как бы ты смог заснуть при таком пьяном гвалте. Какой позор, приглашать всякий сброд в дом, где находятся невинные дети! Клуни, у нас появилось настоящее дело. Мы защитим их, этих невинных младенцев с мечами, этих…

– Я не младенец, – горячо возразил Джек, вырываясь из объятий Клэнси.

– И тебе, я полагаю, никогда не позволяли им быть, – мрачно согласился Клэнси. – Садись и ешь. Мы с тобой поговорим, а Клуни приглядит за малышкой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю