355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кэтлин Тессаро » Элегантность » Текст книги (страница 7)
Элегантность
  • Текст добавлен: 14 сентября 2016, 23:00

Текст книги "Элегантность"


Автор книги: Кэтлин Тессаро



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

И там, в этой чистой, белоснежной, первозданной в своей нетронутости комнате, мы снимали друг е друга одежду, прикасались и тянулись друг к другу, сминая идеально застеленные простыни и нарушая царившую здесь до сих пор тишину.

Когда все закончилось, мы снова оделись – быстро, не глядя друг на друга – и поспешили вернуться в надежное своей нейтральностью лоно парка.

И там, под кронами каштанов, всего через час после того, как мы занимались любовью, он признался мне, что боялся… когда порвал с предыдущей девушкой, что сделал это из-за того… что, возможно, с ним не все в порядке.

После этого мы не общались несколько недель. Наша пьеса теперь действительно шла в Уэст-Энде. Я окончательно рассталась со своим парнем и спала теперь на диванчике в квартире у подруги. Но каждый день я думала о нем, о том, как участливо он слушал меня, как обнимал и каким безмятежно-спокойным был прохладный белоснежный мир, в котором он обитал.

А потом он позвонил.

Мы встретились в том же кафе под открытым небом, только на этот раз перебрались под крышу, где было тепло и уютно. После неловкого молчания я начала было, с трудом подбирая слова, говорить, что мы, возможно, могли бы остаться друзьями, когда он вдруг взял меня за руки.

Глаза его горели, а речь лилась таким лихорадочным потоком, что я с трудом разбирала ее. До сих пор я еще не видела его таким возбужденным и страстным, таким ожившим. Он сказал, что ужасно боялся, что в его жизни больше никогда не наступит такого момента. Что уже очень давно – слишком давно – он живет один в квартире, день за днем ожидая хоть какого-то события, хоть какого-то знака. Что его охватила депрессия, даже суицидальные настроения, и он не знал, что делать. Он не знал, куда теперь податься. Мужчины? Он пробовал, но такие отношения вызвали у него отвращение. Отвращение и стыд. Но даже и это было всего лишь фантомом, иллюзией, а правда, настоящая правда, заключалась в том, что он просто боялся кого-нибудь полюбить.

Но теперь все позади. Теперь он любит меня.

Он сжал мои руки еще крепче. Он признался, что пробовал забыть меня, но ничего не получилось. Я словно преследовала его, шептала на ухо, и мысли обо мне заполоняли его голову день и ночь.

Он придвинулся ближе и заглянул мне в глаза.

Наверное, мне никогда не понять, какое отчаяние, какое одиночество и безнадежность ему довелось пережить. И не понять, какая с ним произошла перемена. Перемена, пронизавшая всю его сущность.

Пребывая в эйфории, он смеялся, осыпал мое лицо поцелуями и говорил, что, увидев меня тогда в красном платье, сразу почувствовал, что я создана для него, что он хотел бы помочь мне, беречь меня и заботиться обо мне.

– Пожалуйста, Луиза! Сминай и комкай простыни, заваливай раковину грязной посудой! Повесь свое красное платье в пустой шкаф в моей холодной спальне! Но главное – останься сама!

Я улыбнулась и, перегнувшись через стол, поцеловала его.

Он казался мне самым добрым и самым нежным человеком во всем мире.

– У вас усталый вид, – замечает миссис П., наконец нарушив молчание.

Глядя в потолок, я говорю:

– Сплю не очень хорошо.

Она ждет, что я продолжу, но этого не происходит. Я слишком устала, и не в силах не то что говорить, но вообще что-либо делать. Единственное, чего мне хочется, это свернуться сейчас калачиком на ее дурацком диване и уснуть. Маленький трудолюбивый паучок искусно плетет в углу свое кружево, я наблюдаю, как он снова и снова проворно скользит туда-сюда по периметру в несколько дюймов.

– Как вы думаете, почему вы не очень хорошо спите?

В ее голосе я слышу расстройство и напряженность. Еще бы! Ведь она искренне считает, что играет такую важную роль в этом сеансе! Она наверняка воображает себя эдаким Фрейдом в юбке, исцеляющим пациентов от глубоких душевных травм и неврозов. А тут ей приходится наблюдать, как я того и гляди усну.

– Мой муж… мы с мужем… – Я зеваю и усилием воли не позволяю глазам закрыться. – Наши отношения на грани развала. Вообще все на грани развала. И я не могу спать, пока он рядом.

– Что это значит «на грани развала»?

Я переворачиваюсь на бок и устраиваюсь калачиком, но удобства все равно не испытываю.

– Это значит, что клея, который до сих пор скреплял наши отношения, больше нет.

– А что это за клей?

Ответ возникает у меня в голове моментально, но я медлю с ним, потому что хотела бы ответить совсем другое.

– Боязнь, – говорю я.

– Боязнь чего?

Паучок снова ползет по кругу и вдруг срывается.

– Боязнь оказаться в одиночестве.

Она усаживается поудобнее, кладя ногу на ногу.

– А что плохого в одиночестве?

Паучок сдался. Я наблюдаю, как он медленно спускается с потолка на своей невидимой шелковой нити.

– Не знаю. Я всю жизнь считала, что быть одинокой плохо, что могла бы умереть от одиночества, но в последнее время я в этом уже не уверена.

– Луиза, вы любите своего мужа? – В ее голосе звучит жесткий вызов.

Я отвечаю не сразу. В открытое окно врывается порыв ветра, и паучок опасно раскачивается на своей невидимой ниточке. Более ненадежного положения и быть не может.

– Дело не в любви. В сущности, она только еще больше все запутывает. Дело не в том, любит кто-то или нет. Я изменилась. И этого достаточно, чтобы не чувствовать себя больше в надежном положении.

– А раньше вы себя чувствовали в надежном положении?

– Я так думала. Но теперь я вижу, что просто боялась. – Закрываю глаза, головная боль неотвратимо подступает. – Это то же самое, как… когда ты знаешь что-то, ты уже не можешь вернуться назад и сделать вид, будто ты не знаешь этого. Ты не можешь вернуться назад и быть такой, какой была.

– Но ты можешь пойти вперед, – напоминает мне она.

«Да, – мысленно соглашаюсь с ней я. – Но какой ценой?»

Несколько недель спустя я, вернувшись с работы домой, нахожу мужа сидящим прямо в пальто на диване в гостиной. Выглядит он скверно, как и все последние несколько недель. По какому-то странному болезненному закону природы по мере того, как я хорошею, он увядает. Как будто только кому-то одному из нас разрешено выглядеть привлекательно. Под глазами у него темные круги, волосы растрепаны и нечесаны, а глядя на его щеки, можно подумать, что он напрочь забыл о существовании бритвы. Он должен был идти в театр и, по-видимому, собрался, но не ушел.

– О! – говорю я, увидев, как он просто сидит, глядя куда-то перед собой. – А разве тебе не нужно уходить?

Но он не отвечает – только смотрит на меня, словно смертельно раненный зверь, случайно заскочивший в дом.

Наверное, мне следовало почувствовать беспокойство, волнение, но, по правде говоря, я всего лишь ужасно раздражена. Последние месяцы мы жили по молчаливой договоренности: я ухожу на работу днем, а он вечером, когда я возвращаюсь. И вот сейчас он здесь, в мое время, а мне это совсем не нужно.

Тем не менее я сажусь в кресло и жду.

– Нам нужно поговорить, – произносит он на конец.

Вот он, этот разговор, которого мы избегали многие месяцы. Мне становится не по себе, и все же я чувствую какую-то веселость и даже спокойствие.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Начинай.

Потом длится еще долгая пауза, пока он смотрит на меня, и, когда он начинает говорить, в голосе его звучат обвинительные нотки.

– Ты стала другой. Ты изменилась. У меня такое чувство, будто я сделал что-то не то, но я не знаю, что именно. Что я сделал неправильно, Луиза? Что я сделал неправильно?

Я делаю глубокий вдох.

– Ты прав, я действительно изменилась. Но это и хорошо. Ты ведь, несомненно, это заметил, не так ли?

– Я заметил только, что теперь ты больше озабочена своей внешностью.

– Так это же хорошо! Я выгляжу лучше, чем когда-либо, и ты должен гордиться мной!

– Раньше ты нравилась мне больше. С тобой легче было находиться рядом.

– Хочешь сказать, я была менее требовательна?

– Нет, менее тщеславна и не так поглощена собой.

Разговор принимает неприятный оборот. Я чувствую, что меня задевает каждое произнесенное им слово. И мне с трудом верится, что это тот самый мужчина, с которым я жила всего шесть месяцев назад.

– А ты знаешь, что людям вообще свойственно меняться? – напоминаю я. – Меняться – это хорошо. А ты просто привык ко мне, и тебе было наплевать, как я выгляжу. Если говорить правду, то я больше нравлюсь тебе, когда нахожусь в подавленном состоянии. Но дело в том, что я больше этого не хочу. Я не хочу всю жизнь прятаться, стыдиться самой себя и вечно извиняться за саму себя. Я имею право выглядеть хорошо и быть счастливой. Я имею право измениться. – Я вся дрожу от возмущения, и голос мой гоже дрожит. – В конце концов, проблема-то даже не в том, что я меняюсь. Я считаю, что настоящая проблема в том, что мы больше не хотим одного и того же.

– Чего именно мы не хотим? – Голос его звучит подавленно.

– Чего?.. Ну, не знаю… Всего! Ну, например, мы не собирались заводить детей. Так? Чем же тогда нам остается заниматься? Сидеть в этой вот квартире, охотиться за правильным абажуром и стареть?

– Неужели это действительно так плохо?

Он просто не может понять.

– Да! Да, это именно так плохо! Неужели ты сам не видишь, как это плохо – сидеть здесь вдвоем, как два пенсионера, не испытывая ни радости, ни удивления, ни страсти, ни надежды, а просто ждать смерти? Неужели тебе не приходит в голову, что это плохо?

На мгновение мне кажется, что он сейчас расплачется, и, когда он начинает говорить, голос его звучит хрипло.

– Ты действительно так представляешь нашу с тобой жизнь? Ты действительно так думаешь? Что мы похожи на двух пенсионеров?

Я знаю, что своими словами причиняю ему боль. Но если сейчас мы не поговорим честно, то не сделаем этого никогда.

– Да, именно так я и думаю.

Он сидит неподвижно, обхватив голову руками. Тишина давит, становится невыносимой. И вдруг он бухается на колени, и я с ужасом наблюдаю, как он движется через комнату и останавливается на коленях передо мной.

– Мне следовало сделать это раньше, Луиза. Прости, я был таким эгоистом!

Он смотрит на меня снизу вверх, глаза как два огромных озера. Мне становится дурно.

Он опускает руку в карман и достает оттуда крошечный полиэтиленовый мешочек.

– Возможно, нам не хватало страсти… И я не слишком хорошо умею показать тебе, насколько ты важна для меня. Прости! Я хотел бы наверстать упущенное. – С этими словами он кладет полиэтиленовый мешочек мне на колени.

Там среди прозрачной пустоты лежат три маленьких цветных камушка. Все это выглядит как-то нереально, я даже не могу понять, как мы перешли от обсуждения своей личной жизни к этому странному, неестественному предложению.

– Я купил их на Хэттон-Гарден. Мы могли бы сделать тебе из них колечко.

Наверное, мне следовало что-то сказать – изобразить удивление или радость, но я просто смотрю на мешочек, не в силах сформулировать хоть какую-то внятную мысль, и не испытываю ничего, кроме потрясения и отвращения.

– Луиза, смотри… я стою перед тобою на коленях… Я понимаю, что у нас были трудности, и… – Он опускает глаза в пол в выразительной паузе, и вдруг я ловлю себя на неприятной мысли, что он все это отрепетировал. – Я хочу, чтобы ты взяла это и знала, что я люблю тебя и прошу у тебя прощения.

Он снова устремляет на меня взгляд.

Теперь вроде бы моя очередь. В голове у меня что-то стучит и пульсирует, внутренний голос кричит мне: «Ну скажи что-нибудь доброе, что-нибудь примирительное!» Но, когда я открываю рот, слова мои звучат холодно и отчужденно:

– Что именно я должна взять? Какие-то цветные камушки в мешочке?

Он смотрит на меня, жалобно моргая.

– Ведь это не кольцо, не так ли?

– Да. Но… его можно сделать.

– Его нельзя сделать. Что это за камни?

Он качает головой.

– Я не знаю названий.

И тут я наконец-то нахожусь, делая нечто совершенно неожиданное, – я протягиваю ему мешочек обратно со словами:

– Почему бы тебе не встать?

Он смотрит на меня в полнейшем изумлении.

– Луиза, пожалуйста!

– Пожалуйста что?

Меня вдруг переполняет злость. Мне хочется, чтобы он встал с пола. Я больше не хочу быть участницей этой загадочной клоунады. Для меня это все оскорбительно – и эти камни, и эти его речи.

– Зачем ты это делаешь? – вопрошаю я. – Зачем ты делаешь это сейчас?

– Я… я делаю это, потому что не хочу, чтобы ты уходила.

– Зачем?! – продолжаю пытать его я. – Какая разница, останусь я или уйду?

Он по-прежнему стоит на коленях и смотрит на меня.

– Скажи честно, ведь я на самом деле тебе не нужна. Так? Ведь тебе не хочется прикасаться ко мне?

– Мне хочется прикасаться к тебе, – говорит он, отводя глаза.

– Тогда почему же ты не прикасаешься?

Но он только беспомощно качает головой. И тут я срываюсь.

– Так зачем ты делаешь это? – ору я так громко и пронзительно, что мне даже кажется, будто это не мой голос. – Нет, ты только скажи! Зачем? Ну, скажи!

– Потому что… – шепчет он, закрыв лицо дрожащими руками. – Потому что я не смогу верить в себя, если ты уйдешь.

Мы с мужем находимся в «пробном разводе».

Колин ищет, кому можно сдать свободную комнату. Я говорю ему, что буду этим человеком, и он, удивленно моргая, спрашивает, вытаращив глаза, не может ли он мне чем-нибудь помочь. Я отвечаю, что здесь уже ничем не поможешь. И я в этом абсолютно уверена.

Уверена, так как уже долгие месяцы не вижу ничего, кроме разговоров, споров, молчания и слез. Каждый раз мы даем себе «еще одну неделю» снова, и снова, и снова. В общем, все это выглядит, как если бы кто-то попытался ампутировать конечность при помощи столовой ложки.

Мы откладываем решение на конец этого месяца, а потом на конец следующего, не менее мучительного, после чего я все-таки съезжаю.

Сегодня вторник. Муж предлагает мне помочь собрать сумки.

– Я уезжаю не на выходные и не на праздник, – говорю ему я, не веря своим ушам и мысленно негодуя. Как он может даже думать о том, чтобы мы вместе снимали с вешалок одежду и складывали ее стопочками!

Он недоуменно смотрит на меня.

– Я ухожу от тебя, – объясняю я, нарочно выговаривая слова медленно и громко, как делают, разговаривая с глухими. – Я ухожу от тебя и собираться буду сама.

Но он только смотрит и моргает.

– Я оплачу такси, – говорит он.

Достает бумажник и начинает перебирать банкноты. Я наблюдаю, как он в уме подсчитывает, сколько может потратить. Двадцатку кладет обратно. Мне хочется наорать на него, ударить, наброситься с кулаками. Он продолжает рыться в бумажнике, потом достает десятку. Ну а здесь мы уже были, именно здесь, в этом самом месте, причем в течение долгого-долгого времени.

Я дожидаюсь, когда он положит деньги на стол, потом поворачиваюсь и ухожу в спальню. Там я беру свой чемодан, тот самый, что привезла в Англию, когда думала, что стану известной актрисой, и начинаю складывать туда одежду.

Мой муж уходит на улицу прогуляться, когда он возвратится, меня уже не будет.

Колин снимает квартиру вместе с приятельницей по имени Риа, которая работает стеклодувом и распорядителем галереи. Они живут в южном Лондоне, вдалеке от эксклюзивной столичной роскоши, чья последняя граница проходит в Брикстоне. Позади остались фешенебельные рестораны и концертные залы Вестминстера, на смену им пришел кричащий блеск дешевеньких ночных клубов окраины.

Водитель такси помогает мне выгрузить из машины сумки и оттащить их на крыльцо. Я жму кнопку звонка, дверь открывается, и на пороге меня встречает Колин, в банном халате, с мокрыми волосами, и вопящая в глубине квартиры Мадонна.

– Извини, Кол, а вот и я. – Я стою среди наваленных бесформенной грудой сумок, не в силах сдвинуться с места, внезапно потрясенная осознанием содеянного. – Что я делаю? Что я натворила?

Он осторожно обнимает меня за плечи.

– Входи. Присаживайся. А я приготовлю нам с тобой хорошего горячего чая.

Шерстяные изделия

Мало кто из женщин устоит перед соблазном нового мягкого пуловера какой-нибудь приятной расцветки, и как они будут правы! Если вы чувствительны к холоду так, как я, то пуловер действительно будет, единственной одеждой, которая обеспечит вам ощущение комфорта и удовлетворения с самого утра и до поздней ночи, в любое время года, как в сельской местности, так и в городе. Шерстяной свитер в мире моды можно считать бабушкой – он дарит вам свое тепло, любовь и прощение. (Если, конечно, природа не наградила вас слишком большим бюстом. В этом случае в ваших интересах носить что-нибудь менее облегающее.)

Изготовленный из шелковой пряжи на более теплые дни и из кашемира, на настоящие холода, хороший свитер не знает соперников. Лишь немного заботы и внимания – и он прослужит вам долгие годы, не выказав ни малейшего признака старения. В наше бурное время, когда, мода, меняется, словно вихрь, любой женщине приятно будет узнать, что качественные шерстяные изделия не утратят, элегантности и в будущем. Они идеально иллюстрируют современную тенденцию к раскрепощению и удобству.

В первые дни жизни у Колина я впала в своеобразный ступор, на работу ходила в каком-то оцепенении, а возвращаясь, весь вечер проводила, свернувшись клубочком в кровати, плача и таращась в потолок. Выбор одежды в тот суровый период моей жизни носил несколько болезненный и даже патологический характер – он пал на поношенный вязаный кашемировый свитер моего мужа. В течение долгих лет у меня были тайные отношения с этим джемпером – я укутывалась в его мягкое, дарящее нежность тепло, как ребенок, который спешит укрыться любимым одеялом. Я тихонько таскала его из мужнина шкафа, когда он был в театре, и пулей летела, чтобы вернуть на место, когда слышала в замке звук поворачивающегося ключа.

У меня не было намерения красть его или забирать без спроса, и я до сих пор не понимаю, почему сделала это. Он висел на спинке стула в углу спальни, и я просто бросила его в чемодан вместе с остальными вещами. Это был его любимый свитер, и он будет скучать по нему. А возможно, в этом как раз все дело. Возможно, мне нужно выяснить, кого из нас он захочет увидеть первым.

Потом начали приходить голубые конверты – письма от моего мужа.

Прости… Я не оправдал твоих ожиданий… Мне так горько, прости…

Они приходили одно за другим, пропитанные сожалением и раскаянием, но ни в одном из них он не просил меня вернуться домой.

Я все-таки ожидала большего. Какого-то великодушного жеста – чтобы он, например, примчался на такси посреди ночи и заставил меня вернуться домой. Или подкараулил бы меня на выходе из театра с огромной охапкой роз! Какая-то часть меня содрогается при мысли о том, что я могу неожиданно увидеть его, худого и изможденного, нервно поджидающего меня на углу с сигаретой во рту. Но еще больше я содрогаюсь, всякий раз видя (по мере того как проходят дни), что этот угол пуст, и меня ужасает, с какой обреченностью и готовностью он отпустил меня. Эти письма никак не назовешь объяснениями в любви, или просьбами о помощи, или хотя бы обещаниями на будущее, это всего лишь настойчивые унизительные извинения, на которые, если подумать, нет ответа. В свойственной ему спокойной манере он просто дает мне знать, что все перекрестки и углы отныне будут пусты.

Я сижу в своей комнате, плачу, хлюпаю носом и бесконечно сморкаюсь, изводя один за другим рулоны туалетной бумаги. Я не могу вернуться обратно, но и находиться там, где я сейчас, я тоже не могу. Колин пытается утешить меня всевозможными кулинарными изысками – почти свежими печенюшками-бурбонами, лишь слегка раздавленными шоколадными эклерами и быстрорастворимым куриным супом (спецпредложение – два пакетика по цене одного). Но у меня напрочь пропал аппетит. Вместо этого я шатающейся походкой иногда плетусь в индийский магазинчик, покупаю там консервированные спагетти в соусе и ем чаще всего прямо из банки.

Даже Риа, с которой мы знакомы совсем недавно и у которой имеется достаточно причин насторожиться при виде откровенного недостатка у меня душевного здоровья, делает несколько пробных подходов ко мне. Она предлагает помочь мне распаковать вещи, застелить мою кровать каким-то миленьким постельным бельем и даже готова пожертвовать для меня старинную лампу времен тридцатых годов из своей коллекции раритетных предметов. Но все без толку – я не хочу распаковывать сумки; кровать у меня такая маленькая, что нет смысла беспокоиться о каком-то хорошем постельном белье, а до старинных предметов, украшающих комнату, мне и вовсе нет дела. Со мной явно все кончено. С годами я превратилась из подающей надежды юной актрисы в угрюмую, лишенную каких бы то ни было иллюзий работницу театральной кассы, продающую билеты на спектакли, в которых ей не дано сыграть. В свои тридцать два года я списана как старый реквизит и живу в захламленном шкафу по соседству с королевой и старой девой.

На работе я беру несколько отгулов, потом еще несколько. Когда я наконец появляюсь там, глаза у меня красные, распухшие от слез, а сосредоточиться я могу не лучше трехлетнего ребенка. Одно и то же приходится повторять трижды или больше, прежде чем я соображу, о чем идет речь. Я делаю ошибки. Коллеги прикрывают меня и в итоге поручают совсем уж несложные задания, лишь бы я не натворила бед. Я абсолютно не способна принять даже самое простое решение – например, какой сандвич хочу выбрать во время обеда. Я что-то заказываю, но даже не притрагиваюсь к еде. Я прилично потеряла в весе и никак не могу найти силы, чтобы вымыть голову или сложить чистое белье. Каждый день я, как униформу, ношу одно и то же платье. Но мне это совершенно безразлично. Мне хочется только одного – побежать скорее домой, закрыться в своей комнате и уснуть в свитере, который еще хранит его запах и напоминает мне о нем.

И вдруг на третьей неделе моих необузданных страданий свитер исчезает.

Как-то утром я оставляю его любовно скомканной кучкой на своей постели, а днем обнаруживаю, что его там нет. Я переворачиваю все в комнате вверх дном, вытаскиваю содержимое полураспакованных сумок, срываю с постели простыни. Потом я переношу поиски в гостиную и даже в места общего пользования – заглядываю под подушки дивана, роюсь в корзине с грязным бельем. И только когда все возможные варианты исчерпаны и я нахожусь на грани истерии, меня вдруг осеняет: свитер не просто пропал – тут имело место похищение.

Мои новые домочадцы как-то подозрительно рано откланялись сегодня и разошлись по своим комнатам. Первым делом я стучусь в дверь Колина.

– Я не брал! – кричит он сквозь грохочущие звуки нового компакт-диска Робби Уильямса.

– Нет, ты знаешь, где он, ты, предатель!

Разъяренная, я несусь по коридору к другой комнате. Ломлюсь в дверь.

– Риа, по-моему, ты взяла мою вещь, и я хочу, чтобы ты ее вернула!

Из-за двери тихий мрачный голос уверенно отвечает:

– Нет.

Моему изумлению нет предела.

– Что значит «нет»? Это мой свитер! Изволь отдать его!

– Нет. Он портит моральную атмосферу в доме.

Теперь я просто потрясена.

– Ах ты нахальная маленькая стерва! При чем тут моральная атмосфера?! Какое он имеет отношение к моральной атмосфере в доме? – Я угрожающе трясу дверную ручку.

Дверь открывается, но не вся, а только щель. В одних чулках, росточком не выше пяти футов, Риа смотрит на меня, как крошечный злобный эльф.

– Он очень даже имеет отношение к моральной атмосфере в доме, потому что одна персона напрочь отказалась даже от попыток держать себя в руках.

Тут Колин высовывается из своей двери.

– Она права, Луи.

Этого я вынести уже не могу. У меня щиплет глаза, и в горле застрял ком, не дающий дышать.

– Я не собираюсь с вами ничего обсуждать. Просто отдайте мне свитер. Мне сейчас не до шуток.

Риа берет меня за руку.

– Но, дорогая, поверь, такое чрезмерное погружение в собственное горе не способ залатать разбитое сердце. Ты сама себе вредишь.

Я отдергиваю руку.

– Да тебе-то какая разница, что я делаю, если я не шумлю и исправно плачу за квартиру! Тебе-то какое до этого дело?!

– Луиза… – Моя резкость застигла ее врасплох, но я уже не могу остановиться.

– Только не надо! Не надо притворяться, будто тебя волнует то, что происходит со мной! Ты хоть понимаешь… ты хоть заметила, что мой муж даже ни разу не позвонил с тех пор, как я переехала сюда?! Ты понимаешь, что это означает? Хоть представляешь, что это такое?..

– Милая, прости, но…

– Он не хочет, чтобы я вернулась! – ору я ей в лицо, и слезы льются по моим щекам. – Он даже не хочет, чтобы я вернула ему этот гребаный свитер!

Я бегу к своей комнате и хлопаю дверью. Я веду себя как ребенок, устроивший капризную истерику. Раздавленная собственными переживаниями, я окончательно теряю над собой контроль. Я бросаюсь на постель и, колотя по ней кулаками, горько рыдаю в подушку. Я слаба и беспомощна, как маленький ребенок.

И тут внезапно ко мне приходит ощущение некоего дежа-вю, воспоминание из давно забытых времен.

Свитер я краду отнюдь не впервые.

Первый принадлежал моему отцу – старенький мягкий пуловер цвета зеленого мха, всегда висевший на крючке в помещении для стирки рядом с гаражом. Он надевал его, занимаясь разными домашними делами, но когда-то этот свитер знавал и лучшие времена и вместе со своим хозяином посетил бесчисленное количество дружеских вечеринок и встреч в его колледжские годы. Они были добрыми приятелями, и чем больше свитер вынашивался, тем больше отец любил его. Когда моя мать отправила его в отставку, выгнав из платяного шкафа, он сиротливо висел на крючке, преданно дожидаясь своего хозяина, словно старый верный лохматый пес.

Больше всего в отце мне запомнилась его рассеянность. Мыслями он все время где-то витал. Шустрый и энергичный, как ураган, он, по-моему, даже терял вес, когда одевался по утрам. «У меня на сегодня целый список дел, – постоянно заявлял он. – Целый список дел». И с этими словами куда-то убегал. Он нагружал себя героическими, поистине невыполнимыми задачами. «Сегодня до ужина мне надо успеть поменять в доме проводку». (Мой отец не был электриком.) Или: «Я уверен, можно своими силами сделать в доме бассейн». И он опять исчезал. Перед ним всегда стояла необходимость закончить сразу несколько крайне важных работ по дому, и успеть нужно было непременно до наступления темноты. В своем верном и преданном зеленом свитере, согревавшем его, он убегал куда-то уже на рассвете и, как заведенный мотор, носился весь день, растворяясь в делах.

Привлечь к себе внимание отца было не так-то просто, зато, если тебя одолевало отчаяние, можно было стащить его свитер.

Только трудность заключалась в том, что в отчаянии были мы все, так что борьба за свитер была яростной.

Традиционно первый ход был за матерью. Но в ее арсенале имелось и другое, куда более эффективное оружие. Она отточила до совершенства умение привлечь внимание моего отца, так что всем нам оставалось только дивиться. Поскольку отец любил во всем порядок, она заключила, что лучший способ привлечь его внимание – это заболеть. Так появились эти странные изнурительные головные боли, которые возникали в мгновение, не пойми с чего, и могли длиться сколько угодно, от двадцати минут до двух недель – в зависимости от необходимости. Это был гениальный ход. Уж если отцу непременно нужно на что-то отвлекаться, так пусть он отвлекается на нее. В конечном счете, она потихоньку завладела «авторскими правами» на все виды недугов в нашей семье. Мои брат с сестрой время от времени пытались подражать ей, но это была слабая имитация, что-то вроде дани гению мастера, но разве можно преуспеть в состязании с тем, кто не боится ради достижения цели даже умереть?

Однако, несмотря на свою эффективность, этот метод тоже был не вечным. К тому времени, когда мне исполнилось семнадцать, мать была уже сыта по горло ролью вечного инвалида. Очевидно, ей пришло в голову, что она заслуживает большего в жизни, и это злило ее. Злило настолько, что она вообще перестала разговаривать с отцом. Тот период мне запомнился как год молчания.

Тяжелая атмосфера в доме усугублялась еще и тем, что оба они отказывались признать сам факт размолвки.

– Мам, а почему вы с папой не разговариваете?

– Мы разговариваем. Просто нам нечего друг другу сказать.

Его голос обитал на частоте, которую она перестала ловить. Гнев и злость сгущались в нашем доме, как грозовая туча, напряжение росло с каждым днем. Отец продолжал заниматься благоустройством, возможно, даже энергичнее, так как теперь не приходилось отвлекаться на разговоры, но мать встречала любое его начинание, любое доброе дело с неизменным равнодушием сфинкса. Мы все были в ужасе, когда поняли, как легко потерять ее любовь. Доселе и без того невидимый, человек исчез окончательно. Как раз примерно в то время мы с отцом стали друзьями. По утрам он вез меня в школу, и в машине, единственном месте, где мы могли по-настоящему уединиться, слушал мои бесконечные записи Дэвида Боуи и расспрашивал меня об учебе. Когда я взялась за Диккенса, он купил себе один из его романов и тоже прочел. Примерно тогда я и начала надевать его зеленый свитер, висевший на крючке за дверью.

Однажды я пришла в нем из школы, и мать застукала меня.

– Больше не смей надевать его, – предупредила она. Моя мать умела высказаться так, чтобы ее поняли.

Отбросив назад волосы, я с вызовом подняла на нее густо накрашенные глаза.

– Это почему?

Мать ничего не ответила, но это молчание было красноречивее слов.

– Мам, но тебе-то какое дело? – недоумевала я. – Сама же ты не собираешься его носить.

Она только посмотрела на меня и сказала:

– Просто не надевай – и все.

На следующий день я снова надела свитер.

Так продолжалось несколько недель. Мать предупредила меня, но я проигнорировала ее слова. А отца, как всегда, не было видно.

Скандал случился в день моего семнадцатилетия, когда я вернулась из школы вместе с отцом и своей лучшей подругой. Мать стояла на кухне, держа в руках торт, который, видимо, только что купила по дороге с работы, и буквально изменилась в лице, когда я вошла. Я держала отца за руку, смеялась, и… на мне был его свитер. Оттолкнув отца в сторону, мать схватила меня за локоть, ногтями впиваясь в кожу, и потащила в коридор.

– Он принадлежит не тебе! – буквально шипела она от злости, которую не в силах была контролировать. – Тебе понятно? Он принадлежит не тебе! – Она сверлила меня пронзительным странным взглядом, потом наконец отпустила мою руку.

С тех пор я не дотрагивалась до свитера. Он вернулся на свой крючок в помещении для стирки и провисел там, одинокий и заброшенный, несколько месяцев.

Потом, в один весенний день, я увидела его на матери, когда они с отцом мыли нашу машину. Отец сосредоточенно пылесосил салон, а мать выплескивала ведро с черной грязной водой. Для любого человека со стороны они выглядели обычной супружеской парой, занимающейся обыденными воскресными домашними делами, но я-то видела другую картину.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю