355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кэтлин Тессаро » Элегантность » Текст книги (страница 1)
Элегантность
  • Текст добавлен: 14 сентября 2016, 23:00

Текст книги "Элегантность"


Автор книги: Кэтлин Тессаро



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Кэтлин Тессаро
Элегантность

Посвящается моему любимому супругу Джимми, а также моей подруге и наставнице Джил.



Я хотела бы выразить благодарность моим сердечным друзьям Мирии и Гэвину за моральную поддержку и вдохновение, всем девочкам из творческой мастерской «Литературные вторники на «Уимпл-стрит» за преподнесенные уроки писательского мастерства, Джонни Геллеру, Линн, Дрю и всей команде – как Харпер Коллинз», так и «Кертис Браун» – за поддержку и ценные профессиональные наставления. Мне также хотелось бы сказать огромное спасибо лондонскому отделению «Веллингтон менеджмент» и особенно Стивену Макдермотту за то, кто он неоднократно спасал мою рукопись от исчезновения в виртуальном пространстве.


Промозглым студеным февральским вечером мы с мужем стоим перед Национальной галереей на Трафальгарской площади.

– Ну вот и пришли, – говорит он, однако никто из нас не двигается с места.

– Послушай, – начинает увещевать он, – если все будет так уж ужасно, мы просто уйдем. Можно использовать как условный знак слово «картошка». Как захочешь уйти, просто скажи какую-нибудь фразу со словом «картошка», и я пойму, что ты хочешь уйти. Хорошо?

– Вообще-то я могла бы просто сказать, что хочу уйти, – замечаю я.

Он хмурится.

– Луиза, я понимаю, что тебе не хочется делать это, но ты могла бы по крайней мере предпринять какое-то усилие. Все же она моя мать, и я обещал, что мы придем. В конце концов, тебе не каждый день приходится участвовать в крупных фотовыставках. И потом, она ведь действительно любит тебя – то и дело повторяет, что нам троим следовало выдержаться поближе друг к другу.

Нам троим!

Я вздыхаю и, потупив глаза, начинаю разглядывать собственные ноги. Мне уже сейчас не терпится произнести это слово – «картошка». Картошка, картошка, картошка!

Разумеется, я понимаю, что ненависть к свекрови – избитый штамп, а ко всему штампованному я питаю отвращение. Но когда твоя свекровь, бывшая фотомодель пятидесятых годов, всякий раз при встрече тянет из тебя жилы, то на ум приходит всего одно слово – «картошка».

Он обнимает меня за плечи.

– Да ладно тебе, Тыковка!..

Как бы мне хотелось, чтобы он не называл меня Тыковкой! Но иногда все мы делаем что-то если не ради любви, то хотя бы ради спокойной жизни. Кроме того, мы уже раскошелились на такси, он в кои-то веки побрился, а я облачилась в длинное серое платье, которое редко достаю из полиэтиленового чехла. В общем, мы зашли уже слишком далеко, чтобы возвращаться.

Я поднимаю голову и выдавливаю из себя улыбку.

– Ну хорошо, пошли.

Мы проходим мимо двух неохватной ширины охранников и оказываемся внутри.

Сняв пальто, я отдаю его гардеробщику и украдкой ощупываю свой живот на предмет свободного места. Рука натыкается на легкую выпуклость – все-таки перебрала за ужином макарон. Вот что значит «вкусная еда без особого труда»! Но почему именно сегодня надо было обжираться?! Я пытаюсь втянуть живот, но это требует слишком больших усилий, и я сдаюсь.

Муж берет меня под руку, мы, чинно шествуя, входим в белый прохладный зал и, окруженные гудящей толпой, ступаем по мраморному полу. Среди гостей то и дело мелькают, балансируя подносами с шампанским, юноши и девушки в белоснежных отутюженных рубашках, а в алькове джазовое трио проворно наяривает мудреные ритмы на тему «Мекки-нож».

«Не забывай дышать», – напоминаю я себе.

Наконец я вижу их – фотографии. Многочисленные ряды черно-белых снимков, запечатлевших мир моды, контрастируют с абсолютно белыми стенами – коллекция работ знаменитого Хорста, включающая в себя период с тридцатых и до конца шестидесятых годов. Безупречные возвышенные лица смотрят на меня со стен. Мне хочется остановиться и погрузиться в этот мир портретов.

Но муж, обнимая меня за плечи, проталкивает вперед, не забывая при этом приветственно махать своей матери Моне, которая стоит у стойки бара в кругу изысканно одетых пожилых дам.

– Привет! – кричит он, вдруг словно оживая и прямо у меня на глазах превращаясь в саму веселость.

Вместо усталого угрюмого мужчины, ехавшего со мной в такси, я теперь вижу ослепительного светского льва.

Мона замечает нас и тоже машет, по-королевски скупо, сим жестом приглашая нас присоединиться к ней. Мы направляемся в ее сторону, протискиваясь через толпу обменивающихся тостами, курящих гостей. Я заблаговременно натягиваю на лицо выражение, которое, надеюсь, сойдет за улыбку.

Мона прекрасно, фантастически, я даже бы сказала, нечеловечески сохранилась. Ее роскошные серебристые волосы зачесаны назад, благодаря чему скулы выпирают еще больше, а глаза, как никогда, напоминают кошачьи. Держится она неизменно прямо, словно все детство провела с привязанной к спине доской, а черный брючный костюм небрежной элегантностью выдает руку самой Донны Кэрэн. Ее подруги выглядят примерно так же и столь же дорого одеты. Я начинаю подозревать, что мы попали в общество дам, создавших что-то вроде союза бывших моделей.

– Дорогой! – Мона берет сына за руку и целует его в обе щеки. – Я так рада, что вы все-таки выбрались!

Мой муж отвечает ей, легко пожимая ее руку:

– Да мы бы ни за что на свете не пропустили такую выставку. Правда, Луиза?

– Разумеется, нет!

Она награждает меня коротким кивком и снова обращает все свое внимание на сына.

– Ну а как спектакль, дорогой? Ты, наверное, ужасно вымотался. Я тут как-то встретила Джеральда с Ритой, так они сказали, что не видели Константина лучше, чем в твоем исполнении. Или я тебе это уже рассказывала? – Она поворачивается к подругам. – Мой сын блистает в «Чайке». В «Нэшнл»! Если вам понадобятся билеты, дайте только мне знать.

Мой муж разводит руками.

– Да все уже начисто продано, и я ничего не могу поделать.

Нижняя губка выдвигается вперед.

– Даже для меня?

– Ну-у… я могу попробовать, – смягчается он.

Она закуривает сигарету.

– Вот и умничка. О, кстати, позволь тебя познакомить, это Кармен. Это она там, на дальней стене, со слонами. А это Дориан – ее ты уж точно узнаешь хотя бы по спине в той знаменитой рекламе, где лопается застежка корсета. А это Пенни. Пенни была у нас лицом года в пятьдесят девятом. Так ведь, Пенни?

Мы все смеемся, а Пенни, тоскливо вздыхая, извлекает из сумочки пачку «Данхилла».

– Да, были когда-то времена! Позволь мне прикурить, Мона.

Мона протягивает ей золоченую гравированную зажигалку. Мой муж укоризненно качает головой.

– Мама, ты же обещала бросить!

– Но, дорогой, ведь это единственный способ сохранить фигуру. Правда, девочки?

Их головы в унисон кивают за густым облаком табачного дыма.

И тут наконец это происходит – меня замечают!

– А это, должно быть, ваша жена-а-а! – восклицает Пенни, поворачиваясь ко мне.

Она недоуменно качает головой, так широко разводя руками, словно я должна броситься к ней в объятия. Я пребываю в замешательстве и уже почти готова шагнуть ей навстречу, когда она внезапно опускает руки и воркующим голоском объявляет:

– Вы просто обворожительны!

Поворачиваясь к остальным за подтверждением, она вопрошает:

– Ну разве она не обворожительна?!

Я глупо улыбаюсь, пока они дружно разглядывают меня.

Мне на помощь приходит муж.

– Дамы, а как насчет чего-нибудь выпить? Не хотите ли повторить?

Он пытается привлечь внимание бармена.

– О, да ты настоящий ангел! – Мона гладит его по голове. – Нам всем шампанского!

Он поворачивается ко мне.

– А тебе?

– О да, конечно, шампанского. А почему бы и нет?

С видом собственницы Мона берет мою руку и слегка пожимает ее – обезоруживающий жест, который могла позволить себе только ваша лучшая подруга, когда вам было по десять, и который заставлял ваше сердце буквально выпрыгивать из груди от радости. Мое сердце сейчас тоже трепещет от этого неожиданного проявления показной любви, и я почти ненавижу себя за это. Я уже подходила к этому краю и знаю, как опасно позволить ей соблазнить себя, хотя бы даже на секунду.

– А теперь, Луиза, расскажи-ка мне, как у тебя дела. – Ее голос полон поразительной властности и глубины. – Я хочу знать все!

– Ну… – Мысленно я лихорадочно перебираю факты своей жизни, пытаясь отыскать среди них какой-нибудь, достойный внимания.

Подруги Моны разглядывают меня в ожидании.

– Да в общем-то дела у меня идут хорошо… Нет, Мона, действительно хорошо.

– А как твои родители? Какая погода в Питсбурге? Луиза из Питсбурга, – поясняет она остальным.

– Спасибо. У них все хорошо.

Она кивает. Я чувствую себя как абитуриентка на экзамене, а она, как и полагается хозяину положения – экзаменатору, вытягивает из меня ответы, когда я начинаю испытывать затруднения.

– Ты сейчас работаешь?

Слово «работаешь» она произносит с особой значимостью, как делают все, кто принадлежит к миру шоу-бизнеса, ибо для этих людей понятия «работать» и «иметь работу» разделены огромной бездной.

Я прекрасно знаю это, однако отказываюсь подыграть.

– Да, я по-прежнему работаю в труппе театра «Феникс».

– Но это работа на сцене? Видите ли, Луиза у нас вроде как актриса, – сообщает она подругам в качестве пояснения.

– Да, я была актрисой, – запинаясь, бормочу я. Вечная история – как бы я ни старалась, она всегда ловит меня на слове. – Правда, мне мало доводилось играть. А сейчас нет… я работаю не на сцене, а в театральной кассе.

– Понятно. – Она улыбается так, словно ей понятен какой-то более глубокий смысл, который ускользает от меня.

И тут Дориан задает мне самый ужасный вопрос:

– Но мы могли вас где-нибудь видеть?

– Да, я участвовала в коммерческих шоу. – Я стараюсь говорить как можно более непринужденно и небрежно пожимаю плечами, словно прибавляя: «А кто не участвовал?»

– Вот как?! – Она изгибает дугой бровь, тем самым, по-видимому, желая показать, какое впечатление произвели на нее мои слова. – И в каких же коммерческих шоу вы участвовали?

Вот черт!

– Ну-у… – Я напрягаю мозг. – Например, был тотализатор «Ридерз-дайджест». Вы могли видеть меня там.

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

– Мы тогда облетели на воздушных шарах всю Англию: пили шампанское и искали победителей. Я была в левом фланге, держала карту и указывала путь на Льютон.

– Вот оно что. – Голосок Дориан звучит вежливо. – Забавно послушать.

– А сейчас ты работаешь в кассе, – безжалостно подводит итог Мона, как всегда, элегантно выворачивая наизнанку подноготную.

– Н-ну да… У меня была пара предложений от нефтепровода… то есть… Но сейчас я работаю в кассе. – Мне хочется высвободить руку, но не удается.

Она снова легонько сжимает ее.

– Да, дорогая моя, у тебя трудная профессия. Избравший ее должен уметь подвергать себя суровой самооценке. Я всегда советую молодым женщинам сторониться этой профессии как чумы. Дело в том, что она требует гораздо больше дисциплины и самопожертвования, чем имеется у современных девушек. Кстати, ты видела мою фотографию?

«Продолжай улыбаться, – мысленно приказываю я себе. – Если ты будешь улыбаться, она ни за что не догадается, что ты желаешь ей смерти».

– Нет, пока еще не видела – мы ведь только пришли.

– Так вот же она!

Мона тащит меня к огромной, сделанной в пятидесятые годы фотографии, где изображена она.

На снимке она невероятно молода, почти неузнаваема, если не считать характерного миндалевидного разреза глаз и ее знаменитых выступающих скул, коих и поныне не коснулось время. Прислонившись спиной к классической колонне, она стоит, так повернув к камере лицо, что оно наполовину освещено, а наполовину остается в тени. Ее светлые волосы, искусно уложенные длинными локонами, ниспадают вдоль плеч, шелковое платье без бретелек красивыми складками плотно облегает тело. Под фотографией табличка – «Вог, 1956».

– Ну, как тебе? – спрашивает Мона, сверля меня пытливым взглядом.

– По-моему, прекрасно, – отвечаю я со всей искренностью.

Она улыбается:

– У тебя есть вкус.

Один из репортеров, узнав ее, просит разрешения сделать снимок.

– И вот так всю жизнь! – смеясь, сетует моя свекровь и принимается позировать, а я, пользуясь моментом, удаляюсь.

Оглядывая толпу, я пытаюсь отыскать мужа. Наконец я замечаю его в уголке в окружении смеющихся людей. В обеих руках у него по бокалу шампанского, он озирается и замечает меня.

Я улыбаюсь ему, и он, оставив компанию, идет мне навстречу.

– Кто они такие? – спрашиваю я, когда он протягивает мне бокал.

– Да ничего особенного, просто члены одного театрального клуба. Узнали меня по спектаклю. – Он ведет меня к экспозиции. – Ну, как с тетушками? Нашли общий язык?

– А, да. Все отлично, – лгу я. – Все просто отлично. – Я оглядываюсь и замечаю, что дам уже нет на прежнем месте. – Ты нарочно познакомил меня с ними? У тебя это было задумано?

Он смеется и хлопает меня по заднице – ненавижу, когда он это делает, причем всегда только на людях.

– Ничего подобного. Откуда такие параноидальные мысли? По правде говоря, они слишком уж назойливы в своем любопытстве. Но я вовсе не хотел, чтобы они докучали моей очаровательной жене.

– Тогда чья же это была инициатива? – Мои слова звучат резче, чем мне хотелось бы.

Он снова хлопает меня по заднице, оставляя без внимания вопрос.

Мы останавливаемся перед фотографией курящей женщины, чьи глаза скрыты полями шляпы. Она стоит в темном дверном проеме на фоне пустынной улицы. Снимок этот, судя по всему, был сделан сразу же после Второй мировой войны – оставляет контраст между сумбурностью обстановки и первозданным совершенством ее хорошо пошитого новенького костюма ощущение какой-то неопределенности.

– Вот это и есть стиль, – со вздохом констатирует мой муж.

Внезапно мне становится душно, я чувствую, что устала от этой толчеи, табачного дыма, чрезмерного многоголосия, слишком уж оживленных разговоров. Мона снова машет нам, я отпускаю мужа к ней, а сама проталкиваюсь в небольшой и не столь заполненный людьми зальчик. Там посредине стоит плоская деревянная скамья, я сажусь на нее и закрываю глаза.

И чего я так напрягаюсь? Всего какой-нибудь час – и все будет позади. Мона получит причитающуюся ей долю славы, и мы преспокойно отбудем домой. Главное сейчас – просто расслабиться. Расслабиться и попробовать получить удовольствие. Я открываю глаза и делаю глубокий вдох.

Со стен на меня смотрят портреты Пикассо, Коко Шанель, Кэтрин Хепберн, Кери Гранта – многие ряды дотошных скрупулезных фоторабот, запечатлевших роскошные лица знаменитостей. Взгляды их глубже, острее и проницательнее, чем у обычных людей, носы прямее и утонченнее. Я позволяю себе погрузиться в состояние, родственное медитации, – возможность созерцания этой красоты словно заворожила меня, окутала каким-то волшебным заклятием.

И вдруг я натыкаюсь на портрет незнакомой мне женщины. Ее блестящие черные волосы, расчесанные на прямой пробор, пышными локонами окружают лицо. Его черты соблазнительны и своеобразны – высокие скулы, рот, изогнутый, словно лук Купидона, и очень черные умные глаза. Слегка наклонившись вперед и подперев одну щеку рукой, она оставляет впечатление человека, занятого каким-то очень важным разговором. Простого покроя атласное платье выделяется на скучном фоне диванчика, единственное украшение – нитка безукоризненно подобранных жемчужин. Ее лицо никому не знакомо в отличие от других и даже не так привлекательно, но по какой-то причине оно, несомненно, больше всех притягивает взгляд. Я поднимаюсь со скамьи и подхожу к фотографии. Подпись – «Женевьева Дарио. Париж, 1934».

Но тут моему уединению приходит конец.

– Так вот вы где! Мона послала нас разыскать вас. – В комнату, повиснув на руке моего недовольного мужа, вваливается Пенни.

«Только спокойствие!» – мысленно напоминаю я себе, прикладываясь к бокалу столь необходимого сейчас шампанского.

– Привет, Пенни! Я тут просто наслаждаюсь выставкой.

Приблизившись, она грозит мне перед носом пальчиком.

– А знаете, Луиза, вы большая шалунья! – И, подмигнув моему мужу, она обращается уже к нему: – И как только вы разрешаете ей пить? Да что там говорить, оба вы, негодники такие, друг друга стоите!

Мы с мужем молча переглядываемся. Неужели опять понеслось?

А между тем Пенни приближается плотнее и понижает голос до сценического шепота:

– Должна вам сказать, выглядите вы просто изумительно! А это… – Она щупает ткань моего платья. – Это совсем даже недурно. Знаете, обычно подобные вещи смотрятся как абсолютное барахло, а это довольно миленькая штучка. У меня дочка в мае должна родить, так она просто с ног сбилась – ищет что-нибудь подобное, такое, в чем можно было бы пока ходить.

Я чувствую, как вся кровь отливает у меня от головы. А Пенни как ни в чем не бывало улыбается:

– Вы, наверное, так счастливы!

Я с трудом проглатываю ком в горле и выдавливаю из себя:

– Я не беременна.

Она недоуменно морщит лобик:

– Простите, не поняла…

– Я не беременна, – уже громче повторяю я.

У моего мужа вырывается нервный смешок.

– Когда она забеременеет, вы, Пенни, узнаете об этом первой, уверяю вас.

– Нет, первой об этом узнаю я, – говорю я, и он опять смеется, на этот раз уже чуточку истерично.

Пенни продолжает глазеть на меня в изумлении и бормочет:

– Но это платье!.. Простите, я думала… Оно так…

Я поворачиваюсь к мужу.

– Милый?

Милый, похоже, нашел, куда отвести взгляд, – стоит и пялится в пол.

– Картошка, – говорю ему я.

Уж не знаю, чего я от него жду, – чтобы защитил меня как-то или по крайней мере хоть выразил сочувствие, – но он почему-то продолжает тупо глазеть на свои ботинки.

– Ладно, – говорю я, поворачиваюсь и иду прочь.

Ощущение у меня такое, будто душа распрощалась с телом, однако мне как-то удается добраться до спасительного туалета. Там пара девиц поправляют перед зеркалом макияж, поэтому я запираюсь в пустой кабинке. Прислонившись спиной к холодной стене, я закрываю глаза. «До сих пор никто еще не умирал от унижения, – напоминаю я себе. – Иначе меня бы давно уже не было в живых».

Наконец девицы удаляются. Я отпираю кабинку и подхожу к зеркалу. Как всякая нормальная женщина, я смотрюсь в зеркало ежедневно – когда умываюсь, чищу зубы или причесываюсь. Обычно я вижу себя там словно по частям, не заботясь о том, чтобы соединить их. Не знаю, по какой причине, но так мне почему-то спокойнее.

Но сегодня я заставляю себя увидеть всю картину целиком и вдруг понимаю, что все эти частички и кусочки вместе составляют портрет абсолютно незнакомой мне женщины. Такой женщиной я не хотела быть никогда.

Волосы явно пора привести в порядок и обязательно покрасить – чтобы избавиться от преждевременно тронутых сединой прядей. Ужасно тонкие, невыразительно-пепельного цвета, они кое-как торчат в разные стороны, лишь сбоку удерживаемые фальшивой черепаховой заколкой. Лицо, и без того обычно бледное, сейчас попросту неестественно белое. Не то, что алебастрового оттенка или цвета слоновой кости – оно именно лишено всякой краски, словно кожа какого-то глубоководного морского животного, никогда не видевшего солнца. На этом фоне ярко-красная губная помада выделяется кричащим пятном – из-за нее рот кажется чудовищно огромным, похожим на зияющую кровавую рану, образовавшуюся в нижней части лица. В духоте переполненного зала я успела вспотеть, и теперь нос мой блестит, щеки покраснели и лоснятся, а у меня нет с собой пудры. Платье же, несмотря на то, что подвергалось только сухой чистке, почему-то безнадежно обвисло и, сказать по правде, выглядит совершенно бесформенным и старомодным – во всяком случае, сейчас такие фасоны пятилетней давности уже не носят. А ведь когда-то я ощущала себя в нем сексуальной и уверенной, правда, тогда оно подчеркивало контуры моего тела, придавая ему чувственности и грации. Но теперь, когда я вешу на десять фунтов больше, оно имеет совсем другой вид, и эффект уже не тот. В довершение картины скажу об обуви – в туфлях фирмы «Мэри Джейнс» на плоской подошве, да к тому же еще с поперечным ремешком, которым я отдаю предпочтение из соображений удобства и практичности, ноги мои выглядят как два толстых древесных ствола. Потертые и уже довольно облезлые туфли, конечно же, предназначены для ежедневной носки. Если не ошибаюсь, им минимум два года, и они уже достаточно изношенны, чтобы надевать их на выход.

В общем, плачевный вывод напрашивается сам собой – «типичная беременная». А еще точнее – «сделала все, что могла, в сложившихся обстоятельствах».

Я в ужасе разглядываю свое отражение. Нет, та, что смотрит на меня из зеркала, вовсе не я. Это просто какая-то чудовищная ошибка, зловещий бермудский треугольник, соединивший в себе дурную прическу, дурное платье и дурацкие мужицкие туфли. Я понимаю, что для начала должна успокоиться и обрести состояние равновесия.

Пробую провести эксперимент.

– Привет! Меня зовут Луиза Канова. Мне тридцать два года, и я не беременна. – Мой голос эхом отдается в стенах пустой туалетной комнаты.

Но эксперимент не удался. Я совсем падаю духом и начинаю паниковать. Тогда я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь положительном, но перед глазами у меня почему-то мелькают сотни и тысячи холеных и лоснящихся черных и белых лиц. Ощущение только одно – будто я не одной с ними породы.

Внезапно дверь у меня за спиной открывается, и и туалет входит Мона.

Мне хочется рвать и метать, только одно слово сейчас уместно – «картошка».

Она театральным жестом опирается руками о раковину.

– Луиза, я только что узнала. Но уверяю тебя, она не имела в виду вообще ничего такого. К тому же она слепа, как летучая мышь.

Ну почему?! Почему он ей все рассказывает?

– Спасибо, Мона. Вы очень внимательны.

– Кстати… – Она приближается и двумя аккуратно наманикюренными пальчиками убирает волосы с моего лица. – Если хочешь, я могу дать тебе телефон моего парикмахера. Весьма толковый парень.

На выходе меня ждет муж. Он протягивает мне пальто, и мы уходим с вечеринки в полном молчании, менее чем через полчаса оказавшись на том же самом месте Трафальгарской площади. Выискивая свободное такси, он достает из кармана пачку сигарет и закуривает.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Курю, – отвечает он.

Для справки поясню – мой муж не курит. Я решаю не вступать в дискуссию.

Вдалеке показывается желтый огонек такси, оно движется в нашу сторону, и я начинаю отчаянно махать ему. Сгущается туман. Такси тормозит, и мы забираемся внутрь машины. Мой муж брякается на заднее сиденье, потом наклоняется вперед, чтобы опустить оконное стекло.

Мне вдруг хочется как-то развеселить его, обнять или чтобы он меня обнял. В конце концов, кому какое дело, как я выгляжу, и какая разница, что они все думают по этому поводу? Он все равно любит меня. Я придвигаюсь к нему и кладу ладонь на его руку.

– Милый, а ты правда считаешь, что я… выгляжу нормально?

Он сжимает мою руку.

– Послушай, Тыковка, ты выглядишь просто прекрасно. Как, впрочем, и всегда. И не обращай ты на нее внимания. Она скорее всего просто завидует твоему возрасту и тому, что ты замужем.

– Точно, – охотно соглашаюсь я, хотя и не слышу того моря комплиментов, на которое рассчитывала.

Он снова сжимает мою руку и целует меня в лоб.

– А кроме того, ты же знаешь, что мне нет никакого дела до всей этой чепухи.

Такси проносится по ночным улицам, и, пока я вдыхаю задувающий в лицо холодный ветерок, в голове у меня копошится одна-единственная, но упрямая мысль. «Да, тебе-то нет дела, зато мне есть».

Что такое элегантность?

Это некая гармония, почти то же самое, что красота, с той лишь разницей, что последняя чаще дается природой, в то время как первая представляет собой плод искусства. Если бы мне позволили обозначить этим звучным словом столь второстепенное искусство, я бы сказала, что превращение обычной женщины в элегантную является главной задачей всей моей жизни.

Женевьева Антуан Дарио

Это была тоненькая, в невзрачной серой обложке книжечка, так и называвшаяся – «Элегантность». Она затерялась между толстенным, явно никогда никем не читанным томом по истории французской монархий и замусоленным чуть ли не до дыр изданием «Влюбленных женщин» Д.Х. Лоренса. Гораздо тоньше других книг, она была к тому же больше обычного формата и гордо возвышалась над своими соседками по полке. Тисненые буковки заголовка на серебристой обложке поблескивали, словно золотая монета на дне прозрачного ручья.

Мой муж считает мое увлечение букинистическими магазинами нездоровой страстью. А еще он утверждает, что я слишком много времени провожу в грезах и мечтаниях. Не знаю, поймете ли вы, что это за удовольствие – откопать на запыленных книжных полках какое-нибудь бесценное сокровище, но это действительно страсть, граничащая с умопомешательством, и она понятна только посвященным.

Только им, этим решительным и энергичным людям, знакомы определенные физические законы, царящие в букинистических магазинах, законы дикие, необузданные, хаотические и столь же не поддающиеся оспариванию, как, например, закон всемирного тяготения. Д.Х. Лоренс, изданный в бумажной обложке, формирует не менее пятидесяти пяти процентов общей товарной массы любого книжного магазина. По тому же закону природы остальные сорок пять процентов обязательно включают в себя по меньшей мере пару полок литературоведческих исследований «Потерянного рая», а в хранилище, в подвале, целое помещение непременно будет отдано книгам военно-исторической тематики, которыми лишь по чистому совпадению интересуется мужчина, перешагнувший за семьдесят. (Мои личные наблюдения показывают, что это всегда один и тот же мужчина. Не важно, как быстро добираетесь вы от одного книжного магазина до другого – к моменту вашего прихода он уже там. Он забыл о войне что-то, чего не найдешь ни в одной книге, и теперь, как герой греческой мифологии, обречен скитаться от одного книгохранилища к другому в поисках воспоминаний о лучших – а может быть, худших – днях его жизни.)

Современные книжные магазины начисто лишены этого романтического шарма. Они работают строго «от и до», снабжены центральным отоплением, а покупатели в них сплошь молодая публика. Эти свежевыбритые юнцы в черных футболках сторонятся как подвальных хранилищ, так и низвергнутых с небес древнегреческих героев в заношенных твидовых костюмчиках. Здесь вы не увидите собачонку или кошку, жмущуюся к допотопной батарее, и не почувствуете ядовитого запаха грибковой плесени, который мог бы исходить как от сложенных неровными стопками томов, так и от самого хозяина. В магазин Уотерстоуна люди приходят и уходят, а у букинистических лавок есть свои поклонники, настоящие пилигримы. Слова «давно не печатается» служат призывом к оружию для тех, кто ищет чашу Святого Грааля, сотворенную из бумаги и чернил.

Я протягиваю руку и осторожно беру книгу с полки. Присев на стопку военных мемуаров (она может развалиться, если сделать это неаккуратно), я открытие титульный лист.

Читаю красиво выведенные буквы:

Женевьева Антуан Дарио

Элегантность

И подзаголовок:

Полное руководство для каждой женщины, которая, хочет красиво и правильно одеваться

Дарио. Эту фамилию я знаю. Может быть, это та женщина, которую я видела на фото? Я пролистываю книгу, и от ее пожелтевших страниц на меня веет слабым ароматом жасминовых духов. Написанная в 1964 году, она представляет собой что-то вроде энциклопедии, включающей в себя расположенные по алфавиту основные понятия из мира моды. Ничего подобного я прежде не встречала. Продолжаю листать книгу в поисках фотографии автора, и мои усилия вознаграждаются: я нахожу ее в самом конце, на последней сторонке обложки.

Я вижу перед собой даму лет шестидесяти с классическими прямыми чертами лица и лакированной укладкой – знаменитая прическа Маргарет Тэтчер. Тут же узнаю характерную властную складку рта и выделяющуюся на фоне безупречно сидящего кардигана нитку отборного жемчуга. Под снимком читаю: Madame Georges Antoine Dariaux. Она не смотрит прямо в объектив с той обманчивой искренностью, как на первом портрете, – взгляд ее устремлен вдаль, словно из вежливости она не желает бросать нам вызов. Здесь она гораздо старше и, разумеется, более сдержанна, а ведь именно сдержанность является краеугольным камнем элегантности.

Я с интересом возвращаюсь к предисловию.

Элегантность редка в наши дни по большей части потому, что она требует точности, внимания к деталям и кропотливого развития утонченного вкуса во всем, что касается манер и стиля. Мало кому из женщин удастся приобрести ее без труда за короткое время.

Тридцать лет я работаю директором салона «Нина Риччи» в Париже, и все эти годы я даю советы нашим клиенткам, помогаю им выбрать то, что способно подчеркнуть и выделить их достоинства. Некоторые женщины исключительно красивы от природы и совсем не нуждаются в моей помощи. Я любуюсь ими, как любуются предметами искусства, но они не относятся к тому большинству, которое я, можно сказать, взрастила. Нет, мои любимицы – это те, у кого нет ни времени, ни опыта, необходимых для овладения искусством хорошо одеваться. И с этими женщинами я готова поделиться своими секретами, для них я охотно вытащу из-под полы все богатства моего воображения.

А теперь спросите себя: готовы ли вы сыграть в маленькую игру под названием «Пигмалион»? Если вы хоть чуточку мне доверяете, позвольте поделиться с вами кое-какими практическими соображениями относительно одного из самых успешных и надежных путей к самосовершенству. Путь этот – элегантность. Ваша элегантность.

Ну вот, наконец-то я отыскала свой Святой Грааль.

Когда я выхожу из магазина, уже темнеет, хотя на часах всего четыре. Зажав в руках волшебный сверток, петляю по улицам – с Белл-стрит на Марбл-Арч, потом перехожу Сент-Джеймс и иду по Вестминстер.

За спиной бьют башенные часы Биг-Бена, когда я открываю дверь. Мне навстречу несется рев включенного пылесоса.

Мой муж дома.

Какая-то мощная, неуемная, непреодолимая тяга к семейному уюту питает глубинные ресурсы его души. (Тем, кто знает его как восходящую звезду лондонской сцены, в сущности, невдомек, каким огромным количеством иных талантов он обладает.) Каждый день с обновленной и возрастающей решимостью он бросается в бой с полчищами врагов, имя которым – грязь, пыль и беспорядок. Он сражается с ними, не зная устали, и может за каких-нибудь полчаса превратить любое захламленное помещение в чистое, пригодное для жизни пространство.

Поскольку он меня не слышит, я просовываю голову в дверь гостиной, где он энергично шурует щеткой пылесоса по паркету (он утверждает, что прямо-таки видит осевшую на нем пыль – до такой степени развита у него восприимчивость к подобного рода вещам), и кричу:

– Привет!

Выключив свой боевой агрегат, он продолжает держать в руках щетку, опершись на нее и застыв в мужественной позе киношного ковбоя, облокотившегося об ограду. Это мужчина, находящийся в своей родной стихии, имя которой – приведение мира в порядок.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю