Текст книги "Упс, малыш для рок-звезды (ЛП)"

Автор книги: Кэсси Минт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

5

Джетт

– Эта песня для Тэмсин, – говорю я в микрофон.

Толпа в городском парке взрывается ревом. Сотни телефонов поднимаются в воздух, огоньки на экранах создают вторую галактику, отражающую звезды над нашими головами.

Здорово выступать на свежем воздухе – запах травы, свежей воды в воздухе… Хотя наш концерт сложно назвать спокойным. Ослепительные прожекторы, грохочущие колонки, бескрайнее море людей, мы превратили этот тихий парк в самую настоящую вечеринку. Нас, наверное, слышно за много километров отсюда.

– Детка, – говорю я, пока Дэнни и Зик перенастраивают гитары, стоя чуть позади. – Найди меня снова. Я ищу тебя и не перестану искать.

Толпа ревет еще громче, будто впадая в безумие от моих слов. От того, как я оголяю душу перед тысячами незнакомцев, и перед всем чертовым интернетом, только ради того, чтобы снова найти Тамсин.

Стоит ли мне стыдиться этого? Может быть. Но мне плевать.

У барабанов Рокко вытирает пот ни своей футболки и делает глоток пива. Он никак не реагирует на мое признание, как и остальные ребята. Они слышат это на каждом концерте уже целую неделю. В первый раз после шоу они подошли ко мне с осторожностью, вкрадчиво, словно я только что объявил всему миру о смертельной болезни. Но теперь это стало для них обычным делом. Конечно, они думают, что я схожу с ума, но не настолько, чтобы бить тревогу.

– Погнали, – выкрикивает Зик достаточно громко, чтобы я услышал.

Они готовы. Я киваю и крепче сжимаю стойку микрофона. Рокко отбивает палочками счет, четыре четких удара, и запускает следующую песню.

Это не баллада, слишком тяжелая для этого, но одна из наших самых меланхоличных композиций. Песня о разбитом сердце. Я сжимаю микрофон так, что костяшки белеют, и пою до хрипоты, представляя пару темно-карих глаз.

Три месяца. Три месяца прошло с того момента, как я смотрел в эти глаза вживую. И я начинаю бояться, что когда-нибудь память меня подведет, и я забуду их точный цвет, точную форму.

Я перелопатил все соцсети, каждую фотографию с того концерта, на котором была Тэмсин. Ничего. Ни единого следа. Я даже проверил список покупателей VIP-пропусков за тот вечер и имени Тэмсин там не было.

Она как призрак. Невозможно найти ее во второй раз. И она мучает меня, сводит с ума.

От софитов на сцене стоит нестерпимая жара, пот покрывает мое тело. Каждая мышца напряжена, наполнена адреналином и это не только от концерта. Каждый день без Тэмсин делает меня еще более дерганым. В груди поселилась постоянная боль, а желудок сжался в тугой узел.

Я – хренов разваливающийся на части человек. Стою на сцене, изливая свое одинокое сердце перед ревущей толпой, которая поет вместе со мной и размахивает телефонами в такт музыке.

Под конец концерта я случайно бросаю взгляд на край сцены справа и вижу вспышку камеры. На секунду во мне вспыхивает дикая надежда – ведь Тэмсин фотограф. Но затем камера опускается и я вижу девушку с платиновыми волосами.

Она смотрит на меня странно. Не так, как все остальные, не с жалостью и скукой, как на мою затянувшуюся агонию. А так, словно знает что-то, чего не знаю я. Словно хочет что-то мне сказать, но не может.

Тэмсин.

Инстинкт шепчет ее имя в глубине моего сознания, и я собираю все силы, чтобы остаться на месте и допеть песню до конца. А когда снова смотрю в ту сторону, но фотографа уже нет.

Но когда концерт заканчивается, я больше не чувствую пустоту. Я не онемевший, не сломленный. Я на седьмом небе.

Потому что эта девушка точно что-то знает о Тэмсин. Я готов поклясться своей жизнью.

* * *

– Сделала хорошие снимки? – спрашиваю я, появляясь у нее за спиной.

Фотограф вздрагивает, едва не роняя камеру, и торопливо прячет линзы в мягкий чехол с перегородками. Мы находимся за сценой, среди штабелей пустых черных ящиков и аккуратно смотанных кабелей, валяющихся прямо на траве.

Шум толпы все еще стоит на грани безумия, даже несмотря на приглушенную музыку из колонок, которая должна потихоньку разогнать людей по домам. Сегодня нет никакой VIP-встречи, не в городском парке. Наш начальник службы безопасности встал на дыбы и запретил.

А значит, у меня вся ночь свободна. Свободна, чтобы выследить эту девушку-фотографа с платиновыми волосами и выяснить, что, черт возьми, она знает о Тэмсин.

Сердце бьется так быстро, что жилет на груди чуть подпрыгивает. Она что-то знает. Я уверен в этом, чертовски уверен.

– Эм, ага! Да. Много отличных кадров, – она натягивает на лицо нервную улыбку и снова сосредотачивается на упаковке оборудования. – Я отправлю их маркетологу, как только обработаю. Или если тебе нужны прямо сейчас, у меня есть крутые снимки с прошлой недели, в…

– Ты знаешь Тэмсин? – перебиваю я, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, когда она краснеет и опускает взгляд.

Вот оно. Она знает.

– Она тоже фотограф, – добавляю я, уже не в силах остановиться. – Может, ты ее знаешь. Невысокая, – я поднимаю ладонь примерно на уровень своего плеча, – длинные темные волосы, светло-карие глаза. Хриплый голос.

– Девушка, которой ты сегодня пел, – произносит девушка глухо.

Она хмурится, застегивая чехол, даже не глядя на меня, и спрашивает:

– Ты всегда так делаешь? Я имею в виду, до этого у тебя бывало? Я много на каких концертах работаю, но такое вижу впервые.

– Последнюю неделю, – отвечаю я.

– А… – ее хмурый взгляд становится еще глубже.

Она резко дергает за молнию, но та застревает, оставив чехол приоткрытым на пару сантиметров, словно маленький ротик, насмехающийся надо мной.

– Ну и? – мой голос становится резким, но я спохватываюсь, прочищаю горло и стараюсь говорить мягче. – Я пытаюсь ее найти. Тэмсин. Ты ее знаешь?

Фотограф медленно кивает, все еще не поднимая взгляда, и у меня внутри взрывается радость. Я готов заорать, прыгнуть, пробить кулаком небо. Наконец-то! Наконец-то след. Мне вдруг становится легче, потому что я знаю: теперь это точно случится. Я снова увижу Тэмсин.

– Знаю, – наконец произносит она и поворачивается ко мне лицом. Становится прямо, уперев руки в бедра. Лицо у нее серьезное. – Она моя лучшая подруга. Так что ты понимаешь, почему я чувствую себя немного… защитницей.

Внутри у меня поднимается злость, любой намек на то, что я мог бы причинить Тэмсин боль, – это оскорбление. Но я заставляю себя спокойно улыбнуться.

– Я просто хочу с ней поговорить. Хочу, чтобы она дала мне еще один шанс.

И хочу понять, что именно я сделал не так в первый раз, чтобы никогда, никогда больше этого не повторить. Чтобы никогда не спугнуть свою единственную. Но этого я не произношу вслу, то прекрасно понимаю, что балансирую на грани между настойчивым и навязчивым.

Фотограф протяжно гудит, глядя на меня оценивающе. На долю секунды в ее взгляде мелькает что-то похожее на сочувствие. А потом она протягивает руку.

– Дай мне свой телефон.

Я смеюсь коротко, почти грубо.

– Худшее ограбление в мире.

Но все равно достаю телефон, разблокирую и кладу ей на ладонь. Если вдруг она сорвется в бегство и продаст его онлайн – пусть. Я готов рискнуть всем, лишь бы стать ближе к Тэмсин. К тому же в этих ботильонах на каблуках она точно меня не обгонит.

– Это мой номер, – произносит она, набирая цифры, – не Тэмсин.

Я открываю рот, чтобы возразить, что мне, черт побери, не нужен ее номер, но она сверкает на меня взглядом, заставляя замолчать, и продолжает:

– Можешь позвонить завтра в девять. Я точно знаю, что у Тэмсин утро свободное. Если она захочет поговорить – поговорите. Если нет – я просто не возьму трубку.

Сердце подскакивает в горле, пока я проверяю новый контакт в телефоне. Фотограф Пэтти, – так она его сохранила.

Черт возьми. Это реально происходит? Я действительно смогу услышать Тэмсин уже завтра утром? После всех этих бесконечных месяцев, когда я ломал голову, где она и почему ушла? Услышать, как ее хриплый голос произносит мое имя?..

– Спасибо, – выдавливаю я, едва справляясь с нахлынувшими эмоциями.

– Пока не благодари, – бурчит фотограф Пэтти. – Посмотрим, как все пройдет.

* * *

Ровно в девять утра я сжимаю телефон так крепко, что скрипит чехол, и прижимаю его к уху. Линия звонит и звонит, и с каждой секундой по моей спине начинает течь пот.

Я снова в городском парке, где мы вчера выступали, и где сегодня вечером у нас еще один концерт, прежде чем мы соберем вещи и двинемся дальше. Утро облачное, тихое – совсем другой мир. Вокруг лишь собачники и бегуны, наслаждающиеся пробежками по дорожкам. Вдалеке, на холме, темнеет наша пустая сцена. Я щурюсь, глядя на нее, прислонившись к огромному пню.

С такой высоты мы, должно быть, казались крошечными фигурками для тех, кто стоял вчера в самом конце толпы. Маленькие букашки, выступающие на сцене.

Гудки продолжаются. Даже несмотря на облака, утро душное, и по позвоночнику скатывается капля пота.

– Давай же, давай, – бормочу я сквозь зубы. – Пожалуйста.

Я даю звонку длиться слишком долго. Наверное, гораздо дольше, чем должен. Так долго, что у сонной половины моего мозга, которая еще не проснулась, начинает появляться ощущение, что вот-вот раздастся стандартная запись: «Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии…»

Мой ботинок скребет сухую траву. Лето уже долгое и жаркое, трава выжжена солнцем.

Гудок. Гудок.

Гудок. Гудок.

Она ведь не возьмет трубку, да?

Моя грудь превращается в выжженную пустыню. Я сглатываю и начинаю опускать телефон.

– Алло?

Голос такой тихий, что я мгновенно прижимаю телефон обратно к уху.

– Тэмсин? Ты здесь?

Долгая пауза. Потом дрожащий вдох.

– Да. Я здесь.

Эмоции захлестывают меня так, что почти невозможно выдержать. Облегчение. Радость. Тоска. Горечь. Страх. Это та женщина, которая перевернула мой мир за одну ночь… а потом ушла, не оглянувшись. Я не знаю, что чувствовать.

– Хорошо, – выдавливаю я наконец, потому что, мечтая поговорить с ней столько месяцев, вдруг осознаю, что не знаю, что сказать. – Ладно, хорошо. Спасибо, э… спасибо, что ответила на мой звонок.

Мы всегда так говорили друг с другом? Всегда были такими чужими, официальными? Нет. Ничего официального не было в том, как Тэмсин целовала меня у того стадиона, прижимаясь ко мне всем телом.

– Я скучаю по тебе, – выдыхаю я, и пусть это неправильные слова, пусть это слишком много и слишком рано, мне нужно было произнести их вслух. Это облегчение, почти физическое. – Я не знаю, где тогда накосячил, но я хочу все исправить. Когда ты ушла тем утром, будто забрала с собой мое сердце, все до последнего кусочка.

Да, драматично. Но абсолютно точно.

– Детка, дай нам еще один шанс.

Дыхание Тэмсин учащается. Боже, спасибо – она тоже не равнодушна.

Было бы в тысячу раз хуже, если бы ей было плевать. Если бы она едва помнила ту ночь. Если бы я был для нее лишь слегка жутким фанатом, который слишком сильно старается найти ее снова.

Но нет. Я не сумасшедший. Она тоже чувствует эту бешеную, пьянящую силу, что есть между нами. Иначе почему ее голос так дрожит, когда она отвечает?

– Я тоже скучаю по тебе, – говорит Тэмсин.

И слава богу, что я ушел в пустой угол парка, где никого нет. Потому что мне приходится резко смахивать влагу с глаз. Я даже не знаю, что это – тоска или облегчение. Наверное, и то, и другое сразу.

– Но все очень… сложно, Джетт, – продолжает она. – Все запутано.

– Я справлюсь со сложным.

Тэмсин выдыхает неровно.

– Это реально очень сложно. И я не уверена… я не знаю, смогу ли…

– Где ты? – перебиваю я. – Я приеду. Прямо сейчас.

К черту сегодняшний концерт. Парни и фанаты возненавидят меня, но потом переживут.

– Позволь мне приехать и найти тебя, Тэмсин. Позволь мне помочь, что бы это ни было.

– Ты не сможешь с этим помочь.

Она говорит неуверенно. Я начинаю расхаживать по выжженной траве взад-вперед. Сквозь облака пробивается солнце, и вдалеке на свету поблескивают фуры тура и автобус команды.

– Дай мне попробовать, – прошу я.

– Я… не могу.

Раздражение нарастает, я засовываю руку в волосы и тяну, пока кожа головы не начинает покалывать.

– Почему нет?

– Потому что я лгунья! – вырывается у Тэмсин, и даже через шипение связи я слышу, как она несчастна. – Я не фотограф. Я не та, кем ты меня считаешь, Джетт. Я – гораздо меньше. И если бы ты встретил настоящую меня, ты бы никогда…

– Встретил бы! – перебиваю я.

– А теперь у меня еще больше секретов. Намного серьезнее. И я ненавижу все это. Ненавижу, что вру тебе. Ненавижу, что скучаю по тебе каждую минуту каждого дня. Но я сама загнала себя в эту яму, и из нее нет пути назад.

Тэмсин замолкает, задыхаясь, и мою челюсть сводит от звука ее страдания. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы быть рядом с ней прямо сейчас. Чтобы прижать ее к себе, погладить по волосам и сказать, что все будет хорошо. Я бы отдал все деньги. Черт, я бы даже пожертвовал голосом, как та чертова Русалочка.

Я начинаю ходить еще быстрее.

– Мы все исправим, – говорю я, стараясь вложить в голос абсолютную уверенность. Стараясь успокоить свою девочку сквозь шипящий телефон. – Мы разберемся со всем, что тебя мучает. Разрулим все эти тайны и ложь, приведем все в порядок, пока не останется ничего, из-за чего стоит грустить. Ладно? Но сначала ты должна сказать, где ты. Ты должна позволить мне увидеть тебя снова.

Долгая, напряженная пауза. Мое сердце замедляется, глухо стуча в груди. Я замираю на клочке выжженной травы, сглатываю нарастающий ком в горле.

И потом слышу:

– Прости, Джетт.

Связь обрывается.

Я ору от злости и со всей силы пинаю пень – так, что аж кости гулко звенят.

6

Тэмсин

– Ну как прошло? – Пэтти встречает меня с лицом белее мела, прижимая к груди баночку с кормом для рыбок так крепко, что мнутся лямки ее голубого летнего платья. Она стояла у пруда и подкармливала золотых рыбок, пока я разговаривала по телефону. – Что он сказал?

Я молча возвращаю ей телефон. Все внутри онемело. Последние минуты крушатся в голове, как волны о скалы: обрывки фраз, мои скомканные слова, недосказанности. Все то, что я собиралась сказать, но так и не смогла. И этот мучительный, глубокий голос Джетта – такой, будто он действительно скучает по мне так же сильно, как я по нему. Будто он – моя фантомная конечность.

– Я ему не сказала, – выдыхаю я.

Пэтти таращит глаза на меня, как одна из тех голодных рыбок, что жадно хватают корм у поверхности.

– Ты… не сказала? – она почти задыхается. – Джетт Сантана до сих пор не знает, что ты беременна от него?

Я слабо пожимаю плечами.

– Ага.

Глаза Пэтти становятся еще больше.

– Почему, Тэмс?!

– Потому что это чертовски сложно! – я вскидываю руки, потом тут же хватаюсь за баночку с кормом.

Крышка легко откручивается, и я начинаю щедрыми пригоршнями бросать хлопья в воду, наблюдая, как под поверхностью мечутся оранжевые и белые силуэты.

– Ну вот что я должна ему сказать? – щеки вспыхивают жаром, я не перестаю швырять корм, будто каждое движение выбивает из меня злость и страх. Рыбы бросаются одна на другую, глотая кусочки. – «Эй, Джетт, мы виделись всего один раз, и я наврала тебе тогда обо всем, а потом сбежала до того, как ты проснулся. Но теперь я беременна, и мы связаны на всю жизнь. Сюрприз!» – я с горькой усмешкой поднимаю руки вверх, изображая фейерверк.

– Да, Тэмс, – Пэтти легонько стукает меня кулаком по плечу. – Сказать хоть так было бы лучше, чем вообще ничего не говорить. Если он собирается стать отцом, он заслуживает знать. К тому же… ты же понимаешь, что рок-звезда – это отличная страховка в виде алиментов. – Она выхватывает у меня баночку. – Хватит сыпать! Ты же этих рыб до диабета докормишь.

– Ничего им не будет.

Пэтти высовывает язык, а я издаю жалкий смешок и провожу руками по волосам, дергая пряди. Мы стоим рядом у пруда, ветер играет нашими волосами, пахнет свежей водой и зеленью. И пока мы молчим, разочарование от того звонка окончательно разливается по мне липкой, удушающей волной.

Я провалилась. Я собиралась рассказать Джетту о нашем ребенке и провалилась. Струсила, едва услышала его низкий, хриплый голос.

И кого я обманываю? Если я не смогла выдержать один трудный разговор, как я собираюсь справиться со всем этим? Материнство – самая тяжелая работа на свете, а я только что доказала, что я – трусиха.

Мои руки сами тянутся к животу – туда, где, если присмотреться, уже можно различить крошечный округлившийся бугорок под одеждой. С того момента, как я посмотрела на тот злосчастный тест, я не могу перестать трогать свой живот, обнимать малыша, которого уже подвожу.

Фу.

– Ты можешь перезвонить Джетту, – предлагает Пэтти, аккуратно закручивая крышку банки. – Уверена, он ответит.

Может быть. Но что помешает мне снова запаниковать и бросить трубку?

– Или… – продолжает она, – ты можешь написать ему письмо. Я передам его лично. Так ты сможешь спокойно все обдумать и сказать именно то, что хочешь.

Это как в мультике – в голове загорается лампочка.

Дзынь!

Вот оно! Вот ответ.

Я склоняюсь и чмокаю Пэтти в щеку.

– Ты гений!

– Пф-ф. – Она отмахивается, но я вижу, как она довольно улыбается. – Не перехваливай. Я просто почтальон. А писать тебе все равно.

– Обещаю, – говорю я с жаром. – К вечеру Джетт Сантана будет знать, что я беременна, а он – отец. Честное слово!

Мы синхронно рисуем пальцем крестики на груди, а потом сцепляем руки и идем по траве в сторону автобуса, что поблескивает на солнце – огромная глыба металла посреди зеленого парка.

– Он поет для тебя, – вдруг говорит Пэтти. – Каждую ночь посвящает тебе песни.

Все мое тело заливает жар, до самых кончиков волос.

– Врешь.

– Ничего я не вру. Проверь в интернете.

– Замолчи.

– Я серьезно. Это как в кино. Этот парень с ума по тебе сходит, Тэмс, и у вас все получится. Я зуб даю.

Мы замолкаем, и я перевариваю ее слова. Внутри все жужжит, пока ощущения не становятся настолько сильными, что мне срочно нужно сменить тему, иначе я просто взорвусь.

– А откуда у тебя вообще корм для рыб?

– В зоомагазине купила.

– И ты таскаешь его с собой в чемодане? На случай, если вдруг рядом окажется пруд?

Пэтти смеется.

– Типа того. У меня еще и корм для птиц есть. А что?

– Да просто так, – я нежно сжимаю ее руку и перепрыгиваю через маленький муравейник на траве. – Но я тебя люблю, чудачка.

С Пэтти это так легко сказать. Так естественно сказать лучшей подруге, что я чувствую.

Так почему же я не могу сказать это Джетту Сантане?

* * *

Забавная мысль: я не писала писем с тех пор, как мне было шесть. Тогда я писала Санте на Рождество.

Это был тот самый год, когда я вывела супервежливое письмо, подписала его корявыми крестиками и запечатала в конверт, добавив щепотку красных и серебряных блесток – для праздничного настроения. А потом бойфренд моей мамы открыл это письмо прямо посреди трейлера, рассыпал блестки повсюду, втоптал их в ковер и наорал на меня за то, что я устроила грязь.

Да, довольно рано я поняла, что Санта – это развод. А блестки потом невозможно было вычистить, они так и остались в ковре, напоминая мне годами, что никакого волшебства не существует. И если даже Санта – миф, то кому еще я могла бы писать письма? Никому.

Теперь я целый день мучаюсь над письмом Джетту, согнувшись над кухонным столиком в автобусе команды, потея от усилий написать всего несколько абзацев. Пэтти заглядывает каждый час, принося мне холодные напитки и перекусы, как будто я марафонец на финишной прямой. Иногда другие ребята из команды тоже подсаживаются, чтобы поболтать или перехватить сэндвич на бегу.

Я каждый раз прячу письмо, когда кто-то рядом. Если я пока не готова рассказать Джетту о новой жизни, которая растет у меня под сердцем, то уж точно не готова, чтобы об этом узнали эти суровые, бурчащие мужики из нашей команды.

Но в конце концов, когда солнце начинает клониться к закату и я включаю верхний свет, чтобы закончить, я ставлю последнюю точку и подписываюсь своим именем. На секунду мне даже хочется нарисовать несколько корявых крестиков и запечатать письмо, посыпав блестками… но, к счастью, у меня под рукой нет этих рукодельных штук.

– Я прослежу, чтобы он получил его, – обещает Пэтти, забирая сложенное письмо и пряча его в задний карман джинсов. Она вся при параде перед концертом: камера висит на шее, стрелки на глазах острые, как нож. – Увидимся после шоу, на погрузке, ладно?

Ага. Сегодня ночью Wishbone уезжают в другой город, а это значит, что как только нам дадут разрешение, мы начнем разбирать сцену и грузить горы оборудования обратно в фуры. Потом все заберутся в автобус и до рассвета будем мчать по дороге. Нас ждет долгая, потная, изматывающая ночь. И впервые за долгое время я жду этого с нетерпением.

Знать, что Джетт получит мое письмо… Знать, что между нами больше нет секретов…

Да, мне пригодится эта отвлекающая рутина. Даже если я все еще собачьи уставшая и еле волоку ноги.

Но как только концерт начинается и музыка Wishbone наполняет городской парк, я не выдерживаю. Я крадусь к задней части сцены, кивая охранникам, которые нас уже знают в лицо.

Пустые кейсы сложены здесь огромными кучами, образуя темный рукотворный лабиринт. Толпа ревет так громко, что у меня дрожат зубы, пока я пробираюсь через темноту.

В самом конце, за сценой, валяются запасы: ящики с бутылками воды, коробка батончиков мюсли, огромная миска с шоколадками.

Это их личная зона? Временная гримерка прямо здесь, под открытым небом? Интересно, где они ночевали вчера?

Может, какая-то из этих футболок или полотенец принадлежит Джетту? Если я возьму одну вещь и вдохну запах, узнаю ли я его аромат, пряности и кожи, после всех этих месяцев?

Да, это было бы сумасшествием. Оглядываясь по сторонам, я быстро хватаю ближайшую серую футболку, подношу ее к носу, а потом с вздохом отбрасываю.

Не Джетт.

Но голос, звучащий под звездами, этот хрипловатый, низкий голос… Вот это – точно Джетт Сантана.

И, сидя здесь, прямо за сценой, я понимаю, что сейчас мы с ним ближе, чем были с той самой ночи, когда встретились. Все нервные окончания трепещут, сердце бьется сильнее, захлебываясь от тоски.

Он здесь. Он рядом. Так близко.

Я опускаюсь на пол возле тяжелого кейса, закрываю глаза и полностью сосредотачиваюсь на этом голосе. На воспоминаниях о его руках на моем теле, о его губах на моей шее.

Пока я слушаю, мои ладони сами собой ложатся на живот, обнимая крошечный бугорок.

Может, Джетт захочет этого ребенка. Может, захочет меня. А может – нет.

Но не важно. После того, как я написала это письмо, я точно знаю одно: я оставлю нашего ребенка.

Мирное спокойствие разливается по груди, по животу, унимает тревоги в голове и боль в пояснице. И пока я слушаю, как Wishbone играет для ревущей толпы, я впервые за многие месяцы… чувствую надежду.

Все будет хорошо. Я найду в себе смелость. И что бы ни случилось после этой ночи – я справлюсь.