Текст книги "Упс, малыш для рок-звезды (ЛП)"
Автор книги: Кэсси Минт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
7
Джетт
Сегодняшний концерт – худший в моей гребаной карьере.
Я четыре раза перепутал слова, возвращался к неправильным куплетам в песнях, которые мы играли уже сотни раз. Не мог сосредоточиться, хотя, похоже, толпа восторженных фанатов этого даже не заметила. Зато заметили парни. Они переглядывались весь вечер, и на их лицах ясно читалось беспокойство.
А я глушил бутылку за бутылкой холодной воды и ничего не помогало. В горле все еще стоял жгучий разрывной огонь после того утреннего крика… когда Тэмсин повесила трубку. Когда мое сердце превратилось в пепел, а весь мир обесцветился за одну-единственную секунду.
Да, это звучит мелодраматично. Но именно так, черт побери, это и чувствуется. Мы, рок-звезды, не славимся спокойствием и уравновешенностью.
Рокко отбивает палочками счет, четыре четких удара, и мы врываемся в очередной хит. На несколько минут музыка захватывает меня, уносит на волне ритма. Я закрываю глаза и позволяю себе потеряться в этом ощущении.
Но потом я начинаю петь и горло будто разрывается в ответ на каждую ноту. И все обрушивается на меня снова: тот катастрофический звонок, боль и отчаяние в голосе Тэмсин, то, как она прервала разговор и оставила меня одного в парке – еще более одинокого, чем раньше. И с распухшим пальцем на ноге после того, как я со всей злости пнул тот чертов пень.
Весь день этот ужас снова и снова бил меня по лицу, стоило только попытаться отвлечься. Я не мог есть, меня тошнило при одной мысли. Не мог принять душ, не застонав и не уронив голову на холодную плитку стены. Не мог найти даже крупицы облегчения. Только ближе к полудню я плюнул на все и пошел на изнуряющую пробежку по лесным тропинкам в парке, руки работали, как поршни, лицо было мокрым от пота, а мой травмированный палец ныл в кроссовке.
А теперь я на сцене, передо мной тысячи телефонов, направленных прямо на меня. Весь мир смотрит. А я внутри – пустая оболочка. Развалины человека. Полный, стопроцентный крах.
– Тэмсин, – вырывается у меня, когда мы доходим до песни, которую я каждую ночь посвящаю ей. – Я…
Но что я могу сказать? Сегодня утром у меня был второй шанс, и я все просрал. В какой-то момент нужно понять: если женщина не хочет вернуться, я должен уважать это. Даже если она – единственная для меня.
– Я…
Толпа свистит и ревет, размахивая телефонами с подсветкой. Они уже знают, чего ждать – видели записи моих признаний в сети. Теперь эта часть концерта стала для них чем-то вроде шоу, кульминацией спектакля. С тех пор как я начал взывать к Тэмсин со сцены, наши билеты на перепродаже взлетели до небес.
Жаль только, что им не понять – это конец. Больше мне нечего сказать.
– Я всегда буду любить тебя, – выдавливаю я сквозь боль, и толпа взрывается визгами.
Они не знают, что это – последняя сцена. Последний раз, когда я зову ее. Я не собираюсь надоедать женщине, которую люблю.
– Прощай.
Мое последнее слово тонет в реве и визге, но ребята слышат его. Они снова переглядываются, теперь по-настоящему встревоженные. Зик лишь беспомощно пожимает плечами.
Я откашливаюсь, пытаясь прочистить разорванное горло, сжимаю стойку микрофона и жду первых аккордов следующей песни.
* * *
– Отличный концерт, – раздается знакомый голос, когда я спрыгиваю со сцены после последней песни и собираюсь последовать за ребятами, которые уже идут через груды кейсов к нашей временной гримерке на траве.
В груди глухо бухает, и я оборачиваюсь – передо мной Фотограф Пэтти. Ребята не замечают, что я остановился, и идут дальше.
Пэтти улыбается, и в ее взгляде столько сочувствия, что мне хочется выть и со всей силы врезать по ближайшей башне из кейсов. Вместо этого я просто стираю пот со лба и глухо бурчу:
– Постоянно забывал слова.
Хотя она и сама наверняка это слышала. Фотографы тура видели нас десятки раз и, наверное, могут спеть наши песни наизусть.
– Не мог сосредоточиться.
Пэтти кивает и вытаскивает из заднего кармана джинсов сложенный лист бумаги.
– Понимаю тебя. Но держись, Джетт Сантана, – говорит она тихо. – Потому что сейчас сосредоточиться станет еще сложнее.
Она протягивает мне листок. Я тупо пялюсь на него, не понимая.
– Это письмо, – поясняет Пэтти, сделав паузу, потому что я выгляжу как идиот, который впервые видит бумагу. – От Тэмсин.
Я выхватываю его так резко, что страница сминается в руке.
– Спасибо, – выдыхаю я, голос срывается.
– Читай там, где тебе никто не помешает, – кричит Пэтти мне вслед.
Но я уже иду прочь, в темноту за сценой, петляя между черными стенами кейсов и башнями серебристых ящиков с оборудованием. Они блестят в лунном свете, а я инстинктивно тянусь туда, где тени глубже, мягче, бархатнее. Письмо крепко зажато в ладони.
Чуть дальше от сцены выстраиваются в линию фуры, сдавая назад на парковочные места. Они пронзительно пищат при движении задним ходом, а ребята в жилетках со светоотражающими полосами машут руками, направляя их, потом поднимают ладонь, чтобы показать, когда стоп. Я ухожу влево, подальше от этого хаоса, уже начинают крепить трапы и распахивать дверцы фур. Я видел, как эта команда работает: они разберут сцену и погрузят все обратно в считанные минуты. Как стая пираний, обгладывающих кости за двадцать секунд.
А я не хочу мешаться у них под ногами. Мне нужно тихое место с хорошим светом.
И ответ приходит сам собой, когда я пробираюсь сквозь толпу рабочих, натягивающих перчатки и разминяющих руки перед тяжелой работой. Фары грузовиков. Яркий свет, заливающий траву в том конце, где пока ничего не происходит. Идеально.
– Осторожно, – бурчу я, пробираясь вперед, взгляд прикован к этому светлому пятну. – Пропустите.
Позади меня раздается тихий писк, но когда я оборачиваюсь, никто на меня не смотрит. Команда двигается единым порывом вперед, заполняя пространство возле сцены, где громоздятся пустые кейсы. Ночь оглашается металлическим лязгом и стуком молотков.
В свете фар я разворачиваю письмо Тэмсин и разглаживаю его на дрожащей ладони. Ее почерк мелкий, чуть небрежный. Мне приходится щуриться и поворачивать страницу под разными углами, чтобы разобрать слова.
Когда я дочитываю, то складываю письмо аккуратно и прячу его в карман. Мое сердце бьется так яростно, что я удивляюсь, как оно еще не пробило грудную клетку.
Тэмсин.
Я запрокидываю голову и с ревом обращаюсь к звездам.
* * *
Мне нужна фотограф Пэтти. Я несусь по вытоптанной траве, шаря взглядом по сторонам в поисках платиновых волос, поблескивающих в лунном свете. Вокруг меня члены команды толкают тяжелые кейсы к фурам, и колеса гремят, подпрыгивая на неровной земле.
– Пэтти! – кричу я, но мой голос тонет в лязге молотков и криках команды.
Она знает Тэмсин. Знает, где она. И раз уж принесла мне это письмо, значит, точно в курсе, что Тэмсин беременна… беременна моим ребенком.
Я не позволю держать нас врозь. Не в этот раз. Не теперь.
Мне нужно увидеть мою девочку. Нужно сильнее, чем воздух.
Фотограф Пэтти поймет это. Главное – найти ее.
– Пэтти! – снова ору я, морщась от боли в разорванном горле. – Пэтти!
Мимо меня проталкивает кейс здоровяк с усталым, скучающим выражением лица. Я хватаю его за плечо и останавливаю. Он нахмуривается, явно собираясь наорать за то, что я мешаю ему работать, но потом в его глазах появляется узнавание.
– Черт, – выдыхает он. – Ты же Джетт Сантана.
– Ага, – мне сейчас плевать на скромность. Каждая потерянная секунда тянется вечностью. – Да, я. Ты не видел Пэтти? Фотографа?
Парень кивает и дергает подбородком себе за спину.
– Она помогает разбирать ферму. Только… осторожнее, парень. На тебе нет защитных ботинок, как у всех остальных.
– Разберусь.
Плевать. Я перехожу на бег, и мои тяжелые ботинки гулко ударяют по земле, а кожаный жилет скрипит. Да я, черт возьми, сам в более надежной одежде, чем половина этих ребят.
Ферма оказывается блестящей металлической конструкцией, на которой крепились все эти ослепительные сценические огни. Ее уже опустили на траву, и теперь команда с яростью разбирает ее на части. Фонари мечутся взад-вперед по земле.
Я не обращаю на это внимания, только обхожу конструкцию и мчусь прямо к тому самому пятну платиновых волос, что я заметил среди металлических деталей.
К тому времени, как я добираюсь до Пэтти, которая склонилась над толстой серебристой деталью и лупит по ней молотком, я уже вываливаю слова одним потоком:
– Ты должна сказать, где Тэмсин. В письме этого нет, но я знаю, что ты знаешь. Мне нужно увидеть ее. Мне нужно сказать ей… кое-что личное.
Пэтти фыркает, выпрямляется и ставит кулаки на бедра, в одной руке все еще сжимая молоток. Луч ее налобного фонаря бьет прямо мне в глаза, и я поднимаю ладонь, заслоняясь.
– Настолько личное, что ты орал об этом на весь интернет на каждом концерте?
– Это… я просто отчаянно хочу ее найти! – грохочет кровь в висках от несправедливости. – Я не видел Тэмсин больше трех гребаных месяцев. Что ты предпочла бы, чтобы я ходил на цыпочках и переживал, что подумают окружающие?!
Пэтти ухмыляется и чуть опускает фонарь, переставая меня слепить.
– Нет. По-моему, это очень романтично.
Черт возьми, еще бы.
– Значит, скажешь, где она?
Улыбка Пэтти становится еще шире.
– Сделаю тебе лучшее предложение, Сантана. Я тебе покажу.
Она шагнула ко мне, схватила за руку, развернула и указала.
Мой желудок уходит вниз. Глаза щиплет, когда я вижу… Тэмсин.
В рваных джинсах и мешковатой черной футболке она спокойно толкает по траве серебристый кейс для звука, как будто это тележка в «Костко». Темные волосы собраны в высокий хвост, и он качается из стороны в сторону с каждым ее шагом. Она хмурится, погруженная в свои мысли.
– Я все время говорю ей бросить эту тяжелую работу, – комментирует Пэтти, – ну, знаешь… учитывая беременность. Но она не слушает. Может, тебя послушает.
Я почти не слышу ее слов. В ушах у меня гремит только одно – удары моего сердца.
И я срываюсь на бег.
8
Тэмсин
Тысячи мыслей роятся в моей голове, пока я помогаю перетаскивать ящик за ящиком к открытым грузовикам.
Всякая ерунда вроде – как все устроить с беременностью, как работают алименты, где можно записаться к врачу на осмотр, если я все еще в туре. Сколько стоят подгузники? Какие продукты теперь под запретом на ближайшие шесть месяцев? Как долго я смогу работать и что будет, когда уже не смогу? Выкинут ли меня с автобуса для команды? Я ни за что не хочу возвращаться в тот облезлый трейлер в холмах.
Или – где сейчас Джетт, читал ли он уже мое письмо? Что он обо мне думает? Злится ли он на меня за то, что я забеременела, за то, что в первый раз была такой беспечной? А потом – если он злится, то это лицемерие. Нас ведь в том номере было двое. Двое, кто потерял голову в тот момент. Мы оба стали архитекторами этого маленького… затруднительного положения.
А еще – хочет ли Джетт Сантана вообще быть отцом? Способен ли он когда-нибудь остепениться, умерить свою жизнь рок-звезды? Будет ли он ходить на детские бейсбольные матчи или на балетные концерты? Справлюсь ли я одна, если нет? Будет ли меня одной достаточно?
И даже такие глупости, как – где я смогу раздобыть сэндвич с яично намазкой и открыт ли в это время ночи хоть какой-нибудь киоск?
Из темноты вдруг выныривает фигура, хватает мой кейс с другой стороны и встает на пути. Я толкаю ящик, но это все равно что котенок толкает пантеру.
– Эй!
Мой мозг догоняет взгляд. Сердце в груди сбивается с ритма, бьется все быстрее, пока мне не кажется, что я сейчас просто взлечу с этой травы и унесусь прямо к звездам.
– Тэмсин, – произносит Джетт низким, интимным голосом. Даже то, как он говорит мое имя, похоже на ласку. Рок-звезда смотрит на меня, темные глаза горят в лунном свете. Но он не выглядит злым. Не похоже, что он сейчас будет кричать, злиться или требовать тест на отцовство. Он выглядит… счастливым. – Вот ты где.
Мои губы онемели, когда я прикусываю их. Ладони мокрые внутри широких рабочих перчаток.
– Ты… ты прочитал мое письмо?
Джетт медленно кивает, не отрывая от меня прожигающего взгляда.
– Прочитал.
Я выдыхаю.
– Значит, теперь ты знаешь все.
Джетт поднимает одну густую бровь.
– Не все, как оказалось. Ты не упомянула, что работаешь в команде Wishbone.
Ах да. Это был последний секрет, последний кусочек головоломки, который я утаила. Потому что не знала, как он воспримет новость о неожиданной беременности. А вдруг он разозлится и выкинет меня из тура, и тогда мне негде будет жить и не на что будет покупать еду?
Я должна быть умной. Теперь я защищаю не только себя.
А еще я просто хотела повод оставаться рядом. Держать Джетта Сантану, мировую рок-звезду, в своей орбите. Осудите меня.
– Прости, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. Да, я должна была знать лучше. Не стоило быть такой подозрительной, постоянно ждать худшего от людей. Джетт не такой. Мы провели вместе всего несколько часов, но этого хватило. Я знаю его.
Джетт фыркает и наконец выпрямляется, отпуская мой кейс. Обходит его сбоку и притягивает меня к себе, крепко прижимая к груди и уткнувшись лицом в макушку. Вокруг нас команда все так же толкает тяжелые ящики к грузовикам. Слышны крики, грохот, ритмичный звон молотков по металлу, но в лиственном парке все еще пахнет свежей землей и мокрыми камнями.
– Не надо извиняться, детка. Но никогда больше не прячься от меня. Черт, я уже с ума сходил.
Мои пальцы сжимаются на груди рок-звезды.
– Я тоже.
– Я каждую ночь признавался тебе в любви, как последний придурок.
– Я слышала. Прости.
Джетт фыркает.
– И за это не извиняйся. Я действительно последний придурок, влюбленный по уши.
Мой смех получается вязким, потому что я всхлипываю, зарываясь все глубже и глубже в объятия Джетта. Теперь, когда я здесь, чувство безопасности вновь окутывает меня, расслабляя напряженные мышцы и успокаивая бешено колотившееся сердце.
Как, черт возьми, я вообще нашла в себе силы уйти из того номера утром? Как смогла оставить все это позади?
– Но теперь это навсегда, правда? – Джетт мягко сжимает меня и долго целует в макушку. Его горячее дыхание обжигает кожу, и у меня замирает низ живота. – Скажи, что теперь мы всегда будем вместе. Никаких тайн, никаких недопониманий.
– Теперь это навсегда, – подтверждаю я, хотя горло сжато эмоциями так, что едва удается выговорить слова. Неужели это и правда происходит? Он действительно все еще хочет меня, несмотря ни на что? Чем я заслужила такое счастье?
Если только…
Вдруг холодок пробегает по позвоночнику, и я заставляю себя отстраниться и сделать шаг назад. Ночь вокруг плотная, но свет звезд и луны достаточен, чтобы я могла разглядеть его красивое лицо, нахмуренное в тревоге.
– Что? – голос Джетта полон страха. – Что случилось?
Как я могу это спросить? Как подобрать слова, не разбив себе сердце?
– Ты… – Я делаю глубокий вдох, собирая всю свою храбрость, выпрямляю плечи, высоко поднимаю подбородок. Всё это показуха, внутри я дрожу, но голос звучит ровно: – Ты уверен, что все еще хочешь меня? А не только ребенка?
Брови Джетта стремительно сходятся, но я заставляю себя продолжить, хоть каждое слово больно дается.
– Потому что ты можешь выбрать. Можешь быть только отцом, не возвращаясь ко мне. Я… я не буду настаивать. Тебе не обязательно брать нас обоих, если ты этого не хочешь.
– Тэмсин, – впервые в его голосе слышится настоящая злость. Мое сердце сбивается с ритма. – Это самая глупая чушь, что я когда-либо слышал.
Я сияю ярче луны.
– Правда?
Джетт закатывает глаза.
– Иди сюда.
Он двигается без предупреждения, подхватывает меня на руки, как невесту. Я визжу, а потом отмахиваюсь от парней из команды, которые оборачиваются, обеспокоенно глядя на нас.
– Я в порядке! – кричу я. – Это добровольное похищение!
– Еще какое добровольное, – бурчит Джетт. Легко неся меня на руках, он уходит прочь от грузовиков, света и людей, в мягкую темноту городского парка. – И ты больше не будешь таскать тяжелые вещи следующие шесть месяцев, детка. И вообще никогда, если я могу это решать.
Я зарываюсь лицом в изгиб его шеи, вдыхая пряный запах кожи и кожи.
– Посмотрим. Может, я попробую сама поснимать один из твоих концертов. Наверняка тут есть что-то полезное, чем я могу заниматься. Что-то, кем я могу быть.
– Конечно, есть. – Джетт переступает через поваленное бревно, унося нас с открытой поляны в глубь деревьев. Под его ботинками хрустят веточки, а в кронах шепчет ветер. – Ты будешь у меня на разогреве.
Я смеюсь и бью его в плечо.
– Ладно, ладно, женой, – поправляется Джетт, сверкая дерзкой улыбкой. – Матерью моего ребенка, моей разогревщицей и моей женой. И кем угодно еще, кем ты захочешь быть.
Женой?
Я никогда не была так счастлива.
– Как мило, – вырывается у меня вздох, когда Джетт внезапно останавливается, ставит меня на ноги и прижимает к дереву. Это так похоже на тот кирпичный фасад, к которому он впервые меня поцеловал, что мир вокруг качается, пока мои руки обвиваются вокруг его шеи. Дежавю накрывает меня, дикое и загадочное. – И что же ты делаешь, унося свою будущую жену в лес, как пещерный человек?
– Как думаешь? – Джетт улыбается, целуя нежное место под ухом. – Я собираюсь трахнуть ее, пока она не признает, что она моя. Собираюсь навсегда отбить у нее охоту на других мужчин, начиная прямо сейчас. И собираюсь сыграть в игру, которая называется «Заставь Тэмсин кричать мое имя на публике».
– Очень узкоспециализированная игра, – выдыхаю я, выгибая спину, когда он расстегивает верхнюю пуговицу моих джинсов и медленно тянет вниз молнию. Я таю в его руках, тянусь за глубоким, дурманящим поцелуем, а потом радостно поворачиваюсь, чтобы упереться ладонями в ствол дерева.
Жар разливается по коже, и каждый шелест одежды, каждый вздох ветра ощущается особенно остро. Я натянута, как струна, тело горит от желания после трех месяцев разлуки с этим мужчиной.
Я хочу, чтобы он использовал меня. Хочу, чтобы он владел мной. Чтобы заявил права на каждый сантиметр моего тела и вырвал из меня собственное имя.
Прикусив нижнюю губу, я даю себе молчаливый обет: я не стану облегчать ему задачу. Буду бороться с каждым порывом закричать, буду молчать столько, сколько смогу, чтобы рок-звезде пришлось постараться. В его жизни слишком много вещей достается просто так. Но я не стану одной из них.
Звуки команды доносятся лишь слабым эхом где-то вдали. Мы совсем одни, скрытые в тишине маленькой рощи, и на миг, полный безумия, я ощущаю себя Красной Шапочкой, загнанной в угол большим и страшным волком, его горячее, прерывистое дыхание щекочет мне шею. Он вот-вот меня сожрет.
– Готова? – хрипит Джетт мне на ухо, его руки скользят вверх и вниз по моим бокам. Я с трудом сдерживаю стон, уже мокрая и распухшая под нижним бельем, и сильнее прижимаюсь к нему бедрами.
Готова ли я? Я ждала этого без передышки последние три месяца. Сгорала от желания, извивалась, с ума сходила от неудовлетворенности. Конечно, я чертовски…
– Готова, – выдавливаю сквозь зубы. – Делай со мной все, что захочешь.
9
Джетт
Это сон.
Свет луны, просачивающийся сквозь листву. Далекий уханье совы. Шум и грохот где-то возле грузовиков. Теплый ветер, запах сухой земли. Всё ощущается таким настоящим, но я столько раз представлял Тэмсин, прижатую к разным поверхностям, в своих одиноких, изнурительных фантазиях за эти месяцы, что теперь не знаю – где реальность, а где мои отчаянные мечты. Как мне понять, что все это правда?
– Джетт, – выдыхает Тэмсин, отталкиваясь назад и прижимаясь ко мне голой задницей, пока я мну ее ягодицы и раздвигаю их. Ее джинсы и трусики спустились до бедер, мешая ей широко расставить ноги, а ее киска блестит в свете звезд, влажная и манящая, в обрамлении темных аккуратных волосков. Точно такая, как я запомнил.
Черт, да у меня слюнки текут.
– Я здесь, детка, – мои колени хрустят, когда я опускаюсь на сухую землю, хрустя засохшими листьями и веточками. Я не говорю вслух о своих сомнениях – о том, что до сих пор не уверен, не слишком ли все это сладко, чтобы быть правдой. А даже если и сон, то я не стану идиотом, который его разрушит. – Боже, да ты выглядишь потрясающе.
И это чистая правда.
Тэмсин всегда была совершенством, как живая пин-ап девушка, с широкими бедрами и упругой попкой, плавно переходящей в тонкую талию. Ее бледная кожа словно светится в лунном свете, а потому каждый след от моих зубов и губ, каждый засос, который я оставил на ней за последние минуты, выделяется особенно ярко.
Она выглядит так, будто ее только что разорвал дикий зверь. И более того, по тому, как Тэмсин стонет и подается ко мне, по тому, как вцепляется в кору дерева и задыхается от желания, она выглядит так, будто жаждет еще больше.
Что ж, нас таких двое.
– Ты моя, – произношу я в ночной тишине. Самым громким звуком в этой роще остаются ее прерывистые вдохи. Я резко вонзаю зубы в упругую ягодицу, только чтобы подчеркнуть свои слова.
Тэмсин вскрикивает и отчаянно скребет кору, пытаясь зацепиться пальцами за щели.
– Это мое, – я грубо сжимаю обе ягодицы, – и это моё, – большие пальцы скользят к ее центру, легко проходя по влажному скоплению ее возбуждения, заставляя ее протяжно застонать, – и это мое.
Я обхватываю ее живот, крепко прижимая ладонь к крошечной жизни, растущей внутри. Пока еще слишком рано, там едва намечается крохотный бугорок.
И все равно внутри меня вспыхивает торжество – яркое, золотое, как солнечный свет.
Мой ребенок. Наш ребенок. Да быть такого не может… Это точно сон.
– Это и твое тоже, – хрипло шепчет Тэмсин тем самым голосом, что мучил меня в воспоминаниях о той ночи. Она берет меня за запястье и тянет выше, проводя мою ладонь по своему телу, пока она не оказывается распластана на ее груди.
Бум. Бум. Бум.
Ее сердце глухо стучит под моей ладонью – ровно и уверенно. Я бы смог выдумать такую деталь во сне? Все ощущается слишком реально.
Рука, скользнувшая вверх, тянет меня ближе. Ее голая задница теперь плотно прижата к моей груди. Я глухо напеваю себе под нос, позволяя второй руке блуждать, гладя напряженные мышцы ее бедер, пока не нахожу цель – ее влажную щелочку.
Тэмсин стонет, когда я начинаю работать большим пальцем на ее клиторе, целуя ее позвоночник. Ее лопатки дрожат, когда она извивается. Каждая часть ее тела кажется хрупкой, изящной, созданной для обожания.
Не верится, что она таскала тяжелые ящики прямо у меня под носом. Злость сжимает виски, и я чуть сильнее скребу зубами по ее спине. Не настолько, чтобы причинить боль – никогда, – но достаточно, чтобы напомнить нам обоим: теперь я здесь.
Больше никакой тяжелой работы для моей девочки. Не пока она беременна. И, по-хорошему, никогда – если только ей вдруг самой не захочется.
– Моя, – бормочу я, скорее для себя. Мой палец скользит по ее клитору в ритме, и Тэмсин глушит крик, не давая ему сорваться. Я оскаливаюсь, ощущая себя диким зверем, и ускоряю движения. – Ты моя, Тэмс. И поверь, утром ты это почувствуешь.
Она смеется, задыхаясь.
Я сажусь на пятки, снова раздвигаю ее ягодицы. Делаю глубокий вдох – впитываю ее сладко-соленый запах, влажность ее киски омывает мое лицо и ныряю вперед, проводя языком по всей длине ее щелочки одним мощным движением. Пробую на вкус самые чувствительные, самые интимные ее места, ощущая, как ее мягкая кожа скользит по моим щекам. Я засовываю лицо в ее киску и пожираю свою девочку без остатка.
– О, боже!
Тэмсин ударяется ладонями о дерево, ее колени дрожат, скованные джинсами. Я низко смеюсь и продолжаю – лизать, сосать, слегка покусывать. Мокрые, громкие звуки наполняют нашу маленькую рощу, и это настолько первобытно, что у меня в голове загораются сигнальные огни удовольствия.
Да к черту приличия. Я хочу, чтобы это было громко. Хочу, чтобы Тэмсин слышала каждый жадный стон, каждый чавкающий звук, чтобы она до самых костей знала, как я изголодался по ней.
В ту ночь, в моем номере, я уже заставил ее кончить своим языком. Конечно, да. Но даже это драгоценное воспоминание меркнет по сравнению с тем, что я переживаю, стоя на коленях в грязи, тяжело дыша и пряча лицо между раздвинутых ягодиц Тэмсин, слушая, как моя девочка приглушает свои вопли, когда ее возбуждение покрывает мои щеки, подбородок, нос. Наше взаимное безумие делает все более диким, грубым, но при этом идеальным.
Я весь пропитан ею. Запах Тэмсин впитался в мою кожу.
Когда я отстраняюсь и вгрызаюсь в самую упругую часть ее ягодицы, а большой палец все еще на ее клиторе, Тэмсин запрокидывает голову и издает прерывистый крик. Оргазм прокатывается по ее телу, как землетрясение, сотрясая колени, бедра, ее темный хвостик. Влага хлещет между ее ног, заливая мой палец, но я не останавливаюсь, продолжая вести ее сквозь этот пик.
Потом она оседает вперед, прижимая лоб к дереву и тяжело дыша. Но это не та ночь, когда я проявлю милосердие. Никакого перерыва.
Я уже встаю, у меня кружится голова от прилива крови, я подхожу ближе и дергаю молнию на штанах.
Я ношу кожу на сцене – таков образ рокера. Мой агент уверяет, что это «пятьдесят процентов моего сексуального обаяния», хитрый ублюдок. Да и мне самому она стала привычной, удобной, словно вторая кожа.
Но сейчас, пылая от желания к Тэмсин в этой лунной роще, я потею, как грешник в церкви. Задняя сторона коленей влажная, а я словно зажарился в собственных штанах.
– После этого, – говорю я, прижимая головку своего члена к её скользкому входу, – мы возвращаемся в мой номер. Вместе идем в душ. Мне нужно смыть с себя этот пот, а еще я не могу больше отпускать тебя из виду. Ты всегда должна быть рядом со мной.
Тэмсин слабо смеется и выпрямляется, снова упираясь ладонями в дерево. Ее задница слегка подается назад, подталкивая меня к действию, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Я даже еще толком не вошел, а она уже кажется чертовски… горячей, влажной и узкой.
– Кто бы мог подумать, что Джетт Сантана такой прилипчивый, – дразнит она.
– Для тебя, – поправляю я, сжимая ее бедра и медленно двигаясь. – Только для тебя.
А тугая киска, то, как ее тело засасывает меня глубже и сжимает мой толстый член, напоминает мне о другом откровении в письме Тэмсин. Дополнительное признание, брошенное так небрежно, что его было бы легко вообще пропустить.
– Девственница, – выдыхаю я, двигаясь глубже, скрипя зубами. – В ту ночь ты была девственницей. Черт, да ты все еще такая тугая, детка. Я не причиняю тебе боль?
Тэмсин мотает головой, ее длинный темный хвостик скользит по ее бледной спине. И слушайте, я же мужчина. Если я трахаю свою девочку, а она дразнит меня таким хвостиком, то, конечно, я протяну руку и намотаю его на кулак. Она же будто машет передо мной красной тряпкой.
– О боже, – выдыхает Тэмсин, когда я дергаю ее за волосы, заставляя прогнуться, как натянутый лук.
Я уже глубоко в ней, медленно вращаю бедрами, чтобы она привыкла к моему размеру. Чтобы мы привыкли друг к другу, потому что все нервные окончания моего члена отправляют разряды удовольствия прямо в мозг, а я не хочу кончить слишком быстро.
– О боже…
– Да, детка. Я тоже это чувствую.
– Ты такой…
– Я знаю. И ты тоже.
Тэмсин цепляется за кору, пальцы отчаянно ищут хоть за что-то зацепиться.
– Это всегда… такое?
Жар обжигает меня изнутри, сердце колотится, череп будто сжимает мозг. Я знаю, что вопрос невинный. Но сама мысль о том, что Тэмсин могла быть с другим мужчиной… что кто-то из нас мог быть с кем-то еще… заставляет кислоту разъедать мой желудок.
– Нет, – выдавливаю я, потому что она заслуживает честного ответа, даже если я здесь сгораю от ревности, как последний придурок. – Нет, детка, обычно это не так. Это особенное. Такое бывает раз в жизни.
Тэмсин слабо кивает, мои пальцы все еще крепко держат ее за волосы. Она подается назад, подталкивая меня к движениям. Я начинаю. Сначала медленно, потом все быстрее и сильнее, пока зубы не начинают клацать. Я слежу за углом толчков, стараюсь быть бережным к той жизни, что зарождается в ее животе, хотя знаю – на самом деле я не могу ей навредить.
– Я так и думала, – выдыхает Тэмсин, выталкивая слова между хриплыми вздохами. – Иначе как люди вообще живут, как что-то делают?
Мой удивленный смех разносится эхом по деревьям.
– Справедливо.
– Они бы только и делали, что трахались – в каждом пустом шкафу, в каждом офисе, в каждом закоулке.
И это радует меня – знать, что Тэмсин так же потрясена, как и я. Потому что я тоже не представляю, как теперь буду чем-то заниматься в жизни, когда наконец узнал, что такое рай. Влажный, тугой, горячий рай, который вскрикивает, когда я шлепаю его по заднице.
Я трахаю ее, прижимая к дереву. Трахаю свою девочку, пока влажные звуки не начинают доноситься из того места, где наши тела соединяются, пока ее голос не становится хриплым от стонов, пока розовые отпечатки моих ладоней не начинают сиять на её коже в лунном свете.
Я трахаю ее, пока сам не становлюсь трясущимся, пропитанным потом разваливающимся куском кожи и нервов, взведенным до предела, истерзанным таким количеством удовольствия, что в ушах звенит.
Я трахаю ее, пока, наконец, не обретаю счастливую, благословенную уверенность в том, что все это реально. Мой член никогда не натирается в моих снах. Значит, это точно правда.
Спасибо тебе, Господи.
И когда я откидываю голову Тэмсин за ее хвостик и тянусь рукой к ее клитору, когда начинаю двигаться так, чтобы задевать то место внутри нее, от которого она стонет, – я уже изнываю от желания выиграть нашу игру. Услышать, как она произносит мое имя своим хриплым голосом, выкрикивая его деревьям и их любопытным совам. Услышать, как моя девочка заявляет о своих правах на меня в ответ.
– Джетт!
В глубине моей груди что-то становится на место, как кусочек пазла, идеально вошедший в свою выемку. Как ключ, повернувшийся в замке.
– Я здесь, детка.
Обхватывая ее руками, я продолжаю двигаться. Продолжаю, пока Тэмсин снова не превращается в дрожащее дыхание и подрагивающие мышцы, пока ее тело не сжимает меня, как стальной капкан. И тогда я утыкаюсь лицом в ее волосы и кончаю, отдавая ей всю свою душу. Снова.
Мы стоим вместе, тяжело дыша. Вцепившись друг в друга под кронами деревьев.
А потом, когда мы наконец разъединяемся, оба морщимся и смеемся – все слишком чувствительно.
– Ты, наверное, умираешь от жары в этой коже, – замечает Тэмсин, подтягивая джинсы и застегивая пуговицы. В ее волосах каким-то образом застряла веточка.
Я громко смеюсь и качаю головой.
– Ты даже не представляешь.
* * *
Четыре года спустя
Еще одна сцена, еще больше ослепительных огней. Колонки гремят так громко, что вибрация пробирает нас до костей, а толпа отвечает оглушающим ревом, требуя еще. У своих барабанов Рокко открывает бутылку воды и выливает её себе на голову, ловя ртом несколько случайных капель. Струи скользят по его голой груди и рукам, а он трясет головой, как мокрый пес.
