Текст книги "Ковбой и сладкие сердца (ЛП)"

Автор книги: Кес Уинтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Глава 14
Соленые огурцы и мороженое

Мы с Люком снова каким-то чудом получили выходной в один и тот же день. Казалось бы, это почти невозможно, но по какой-то магии расписания это происходит снова.

Как обычно, Люк заезжает за мной к дому. Как обычно, притягивает меня к себе. Как обычно, целует глубоко и долго. Я таю в его объятиях, позволяя себе этот момент – пока все еще может измениться.

Но первые слова, которые он говорит мне, совсем не обычные.

Его бирюзовые глаза серьезны и глубоки, когда он отстраняется, все еще держа мое лицо в ладонях.

– Две недели, Мэдисон. Пора делать тест?

У меня падает сердце. Я старалась не думать об этом, убеждала себя, что три дня задержки ничего не значат. Но стоит ему произнести это вслух – и все становится реальным.

Во рту внезапно пересыхает, и я киваю.

– Думаю, да.

По моей просьбе мы заезжаем в аптеку в его городе, а не в «Тауэр». Если бы меня заметили за покупкой теста дома, слухи разлетелись бы по всему городу раньше, чем я бы дошла до парковки.

Сердце колотится как сумасшедшее, когда мы входим в автоматические двери. Люминесцентный свет слишком яркий, кондиционер слишком холодный. Но рука Люка теплая и крепкая в моей.

Полка с тестами на беременность выглядит пугающе. Столько коробок, столько марок, каждая обещает точный результат. Я стою и просто смотрю на них, не в силах пошевелиться.

Люк не колеблется. Он начинает брать коробки, читая инструкции на обороте с той же сосредоточенностью, с какой, наверное, изучает финансовые отчеты ранчо.

– Этот показывает результат через две минуты. А у этого цифровой экран, чтобы не гадать по полоскам.

Он смотрит на меня.

– Какой ты хочешь?

– Не знаю, – признаюсь я, растерянная.

– Тогда возьмем все.

Он не шутит. Берет три разных теста, затем добавляет маленькие пластиковые стаканчики, как в кабинете врача, и большую бутылку синего «Гаторейда».

– Люк, милый, по-моему, три штуки – это уже перебор.

– Я хочу быть уверенным.

Его челюсть упрямо сжата.

– Так или иначе, но мы узнаем точно.

На кассе кассирша – суровая женщина, выглядящая так, будто в жизни видела все и дважды, – поднимает бровь, пробивая покупки. Писк сканера при каждом тесте звучит оглушительно.

Люк только ухмыляется ей, затем подмигивает мне, совершенно невозмутимый.

– Большой день, – бодро говорит он.

Старушка качает головой, но я замечаю, как уголки ее губ поднимаются.

– Удачи вам, дети, – бормочет она, протягивая пакет.

В грузовике я сжимаю пластиковый пакет на коленях. Его вес кажется одновременно ничтожным и огромным. Люк ведет одной рукой, другая лежит на моем бедре, большой палец выводит знакомые круги.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он.

– Спроси через десять минут.

Он слегка сжимает мою ногу.

– Что бы ни показали эти тесты, у нас все будет хорошо. Мы вместе, что бы ни случилось.

Я киваю, не доверяя своему голосу.

Когда мы приезжаем к нему, я делаю глубокий, дрожащий вдох. Здесь все изменится. Это – момент до.

Я беру у него пакет.

– Ну… кажется, я пойду писать на палочки.

– Хочешь составлю компанию?

Он улыбается дразняще, явно пытаясь разрядить обстановку.

– Нет, спасибо, – твердо говорю я, благодарная за попытку пошутить. – У меня начинается сценический страх.

Он целует меня в лоб и на секунду задерживается. Я чувствую, что он тоже напряжен, несмотря на свою легкость.

– Возвращайся скорее.

В ванной я ставлю пакет на столешницу и смотрю на него.

Всего лишь самое важное «пописать» в моей жизни. Пустяки.

Я откручиваю крышку «Гаторейда» и заставляю себя пить, хотя желудок скручивает узлом. Потом глубоко вздыхаю и принимаюсь за дело.

К тому моменту, как я распаковываю тесты, руки у меня дрожат так сильно, что один чуть не падает.

Наконец мне удается опустить все три теста в маленький стаканчик.

Я аккуратно выкладываю их на столешницу, рядом друг с другом, как маленьких солдатиков. Затем выбрасываю упаковки и мою руки. Вода сначала холодная, потом теплеет, и я смотрю, как она уходит в слив, пытаясь понять, как все может казаться одновременно нереальным и пугающе настоящим.

В инструкции написано ждать три минуты, но на первом тесте уже что-то появляется. Сердце подскакивает к горлу.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

– Дорогая?

Голос Люка звучит осторожно.

– Можно войти?

– Входи.

Дверь открывается, и он стоит на пороге – настоящий, надежный. Он смотрит на мое лицо и сразу подходит, обнимая меня сзади. Его подбородок ложится мне на плечо, и мы оба смотрим на тесты, выстроенные на столешнице.

Я чувствую, как его сердце бьется у меня за спиной – так же быстро, как мое.

На первом тесте в маленьком окошке появляется одна розовая полоска.

Мы оба задерживаем дыхание.

Потом появляется вторая.

– Ох, – выдыхаю я.

На втором тесте происходит то же самое. Сначала одна полоска. Потом две. Четко и ясно.

Руки Люка крепче сжимаются вокруг меня.

А на третьем тесте загорается маленький электронный экран.

На нем появляются угловатые цифровые буквы.

Беременна.

На мгновение мы оба замираем. Ни движения. Ни дыхания.

Потом реальность накрывает меня, как волна, и я разражаюсь слезами.

– Мэдисон?

В его голосе отчетливо слышна тревога.

Но я не могу говорить. Не могу объяснить, что плачу потому, что все только что изменилось. Потому что есть ребенок. Потому что Люк станет отцом, а я – матерью, и черт возьми, как это вообще возможно?

– Малышка, – говорит он, беря мое лицо в ладони. Его большие пальцы стирают слезы, которые никак не прекращаются. – Поговори со мной. Что ты чувствуешь?

Я смотрю на него сквозь расплывшийся взгляд, и выражение его лица – изумление, нежность и, может быть, немного его собственного страха – заставляет меня плакать еще сильнее.

– Я беременна, – наконец выдыхаю я.

Он мягко спрашивает:

– Это слезы радости или слезы страха?

– И те и другие! – всхлипываю я.

И тогда я целую его, потому что каким-то образом знаю – это поможет.

И помогает.

Сердце бьется медленнее. Дрожь постепенно проходит.

Когда мы отрываемся друг от друга, он выдыхает и притягивает меня ближе.

– Пожалуйста, поговори со мной. Ты начинаешь паниковать, и я уже сам начинаю нервничать.

– Хорошо, – выдыхаю я. – Хорошо. Похоже, это первая проба того гормонального аттракциона, который меня ждет. Потому что… ничего себе.

Я снова глубоко вдыхаю.

– Люк, я стану мамой. А я понятия не имею, как быть мамой. Я даже свою мать не знала. Мне двадцать три, я работаю в чертовом байкерском баре, и я вообще не понимаю, как справлюсь.

Теперь слова вырываются быстрее, паника поднимается в груди.

– А если я все испорчу? Если не буду знать, что делать, когда ребенок заплачет? Если не смогу понять, как…

– Мэдисон.

Он берет мое лицо обеими руками, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Дыши со мной.

Я пытаюсь подстроиться под его медленное, ровное дыхание, но грудь будто сжимает обруч.

– Мы справимся, – мягко говорит он. – Потому что у нас будет ребенок. Я знаю, что вся тяжелая работа ближайшие девять месяцев ляжет на тебя. Но я сделаю все, что смогу, чтобы тебе было легче. Я сделаю для тебя все.

Он кладет ладонь мне на живот.

– Для вас обеих.

Как же мне так невероятно повезло?

Я нервно смеюсь, и смех наполовину превращается в всхлип.

– Ты сейчас так говоришь. А что, если мне среди ночи вдруг захочется соленых огурцов и мороженого?

Он целует слезу на моей щеке. Его губы мягкие, почти невесомые.

– Значит, я поеду за ними и привезу.

– А если я превращусь в злобного гормонального монстра? – мой голос дрожит.

Он целует другую щеку.

– Тем лучше. Ты очаровательна даже тогда, когда злишься.

– Люк, я серьезно.

Я сжимаю его рубашку.

– А если я не справлюсь? Если окажусь ужасной матерью?

Он чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Одна его рука все еще лежит у меня на животе, другой он заправляет мне волосы за ухо.

– Знаешь, что я думаю?

Я качаю головой, не доверяя голосу.

– Я думаю, ты уже переживаешь о том, как сделать для этого ребенка все правильно. А значит, ты будешь отличной мамой.

Его улыбка теплая и уверенная.

– И да, ни один из нас толком не знает, что делает. Но мы во всем разберемся вместе. Ночные кормления? Будем дежурить по очереди. Грязные подгузники? Я вырос на ранчо, дорогая. Меня таким не напугаешь. Врачи, курсы для будущих родителей – все это. Я буду рядом.

– Обещаешь?

Это звучит тихо и уязвимо, а я обычно терпеть не могу такой тон.

– Обещаю. Ты не одна. И больше никогда не будешь одна.

Я киваю. Мои руки разжимаются на его рубашке и обвивают его шею.

– Хорошо.

– Правда хорошо?

Он ищет мой взгляд.

– Правда.

Я выдавливаю сквозь слезы улыбку.

– Но имей в виду, от соленых огурцов в два часа ночи ты не отвертишься.

Его смех гулко отзывается в груди, и он притягивает меня ближе, обнимая обеими руками.

– Я и не рассчитывал.

Я прячу лицо у него на шее, вдыхая его запах – тот самый, который уже становится для меня запахом дома.

– Это правда, – шепчу я в его кожу, будто если сказать это вслух, станет легче поверить. – Во мне действительно есть ребенок.

– В тебе действительно есть ребенок, – повторяет он тихо, и в его голосе звучит изумление. Его ладонь чуть сильнее прижимается к моему животу, словно он пытается почувствовать ту крошечную жизнь, которую мы создали. – Наш ребенок.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. Выражение его лица – восторг, радость и немного страха – сжимает мне сердце.

– Теперь ты наконец испугался?

– До смерти, – признается он с кривой улыбкой. – Но это хороший страх. Самый лучший.

Его большой палец касается моей скулы.

– А ты?

– Очень боюсь.

Мой голос срывается.

– Но еще… я рада. Это странно?

– Совсем нет.

Он целует меня – мягко и долго.

– У нас будет ребенок. Мы имеем право бояться, радоваться и сходить с ума одновременно.

– Когда мы скажем людям? Твоя семья наверняка… о боже, твоя семья.

Мои глаза расширяются.

– Твои родители наверняка будут что-то думать о том, что мы не женаты и…

Он приподнимает мой подбородок.

– По одному шагу за раз. Сейчас есть только мы. Остальное решим потом.

– Только мы, – повторяю я, позволяя этим словам укутать меня, как теплое одеяло.

– Только мы и наш малыш.

Его ладонь шире ложится на мой живот, и я пытаюсь представить, как это будет выглядеть – и чувствоваться – когда тот крошечный человек внутри меня, размером сейчас с маковое зернышко, станет размером с арбуз.

– Не могу поверить, что это происходит.

– Придется поверить. Потому что примерно через восемь месяцев ты будешь держать нашего ребенка на руках. А я буду рядом.

Я обвиваю руками его шею и крепко прижимаюсь к нему. Он обнимает меня так же крепко, одной рукой все еще оберегающе прикрывая место, где растет наш ребенок.

И впервые в жизни я понимаю: «жили долго и счастливо» – это не просто сказка.

Эпилог

Год и восемь месяцев спустя…

Теплое солнце Монтаны греет мне плечи, пока я стою на заднем крыльце главного дома на ранчо, где живут родители Люка.

На лужайке творится едва сдерживаемый хаос. Дети наших друзей носятся по бескрайнему газону. Красные и розовые шары покачиваются на ветру, привязанные к столбам забора и стульям.

Растяжка между двумя деревьями гласит: «С первым днем рождения, Валентайн!» – блестящими буквами.

– Твоя дочь, – говорит Люк, подходя сзади и обнимая меня за талию, – только что поняла, что тортом можно кидаться.

Я оборачиваюсь к столам для пикника. И правда, Валентайн, устроившаяся в высоком стульчике, с растрепавшимися темными кудряшками, выбившимися из бантика, который я так старательно завязала ей утром, сжимает в кулачке кусок красного бархата и с восторгом швыряет его во всех, кто оказывается в пределах досягаемости.

– О нет. Торт.

– Тот самый красивый, дорогой торт в форме сердца из твоей любимой кондитерской, – подтверждает Люк и целует меня в висок. – Но меткость у нее отличная. Попала Бастеру прямо в голову.

Я смотрю, как Бастер уплетает торт, упавший в траву. Валентайн восторженно визжит и хлопает ладошками, перемазанными глазурью.

– Это в нее от тебя, – говорит он.

Я откидываюсь на грудь мужа. И даже спустя столько месяцев это слово все еще заставляет меня замирать от счастья. Муж.

– Меткость или хаос?

– И то и другое, миссис Бреннан.

Миссис Бреннан. Еще одно обращение, к которому я до сих пор привыкаю. Мы поженились в здании суда через две недели после того, как увидели положительные тесты. С нами были только мой папа, родители Люка, Эмили и ее муж Гарретт.

Все прошло быстро и просто, потому что Люк сказал, что не станет ждать ни одного лишнего дня, чтобы сделать меня своей женой, а я была слишком ошеломлена счастьем, чтобы спорить.

Настоящий праздник случился позже, уже после рождения Валентайн. Мы устроили маленькую церемонию на закате прямо здесь, на ранчо, и пока наша дочь мирно спала на руках у моего отца, мы с Люком снова произнесли клятвы, которые дали друг другу в суде.

Я так и не вернулась к работе в баре. «Неоплачиваемый декрет» в «Бешеных псах» незаметно превратился в жизнь мамы-домохозяйки здесь, на ранчо.

Иногда меня мучает чувство вины из-за того, что я не вышла на работу снова, но Люк сумел дистанционно закончить магистратуру по деловому администрированию. Теперь ранчо приносит больше прибыли, чем когда-либо.

Мой муж много работает, чтобы я могла проводить дни со своей малышкой в этом раю. Я даже начала раз в неделю ходить на занятия по рисованию.

Мы с малышкой Вал живем свою лучшую жизнь. И трудно чувствовать вину, когда Люк так ясно дает понять, сколько радости и гордости ему приносит возможность дать нам такую жизнь.

– Мэдди!

Эмили машет мне с другого конца лужайки. Ее светлый хвостик качается из стороны в сторону, пока она, переваливаясь, пробирается через толпу, а Гарретт идет следом.

Она на седьмом месяце первой беременности. Как всегда, до невозможности милая, особенно сейчас, когда ходит той самой вперевалку, как пингвинчик, – так обычно начинают двигаться почти все мы в третьем триместре.

– Тебе пора резать торт, пока твоя сладкая девочка не уничтожила его целиком! – говорит она.

– Уже поздно! – весело отзывается мама Люка. – У меня на кухне есть запасной большой торт. Сейчас принесу.

Я спускаюсь с крыльца, и рука Люка сама собой находит мою.

– А вот и именинница! – Я подхватываю Валентайн со стульчика, и она тут же размазывает розовую глазурь по моей щеке. – Да, спасибо, малыш. Очень щедро с твоей стороны.

– Мама, – важно объявляет она и властно указывает на торт.

– Вся в маму, – говорит Люк, забирая Валентайн у меня с рук и устраивая у себя на бедре. Потом целует нашу дочь в нос, испачканный глазурью. – Та еще сладкоежка.

Когда приходит время есть торт, Валентайн, все еще сидящая у Люка на руках, широко распахнутыми бирюзовыми глазами – глазами отца – смотрит, как я втыкаю свечку в относительно уцелевший кусок.

– Ну что, споем? – спрашивает Эмили.

– Ну конечно споем, – заявляет мама Люка, и все тут же дружно, фальшиво и с полным воодушевлением начинают петь «С днем рождения».

Я смотрю на лицо Валентайн, пока она впитывает все сразу: пение, всеобщее внимание, любовь, которая исходит от каждого из собравшихся. Ее маленькая ручка тянется к свече, и Люк мягко отводит ее в сторону.

– Осторожно, солнышко, – говорит он. – Горячо.

– Го, – послушно повторяет она своим сладким тоненьким голоском.

Когда песня заканчивается, я наклоняюсь и целую ее пухлую щечку.

– Загадывай желание, малышка.

Конечно, сама задувать свечи она еще не умеет, поэтому мы с Люком делаем это вместе. Наше дыхание смешивается, когда мы гасим огонек. Все радостно кричат, а потом мама Люка берет на себя раздачу нетронутого запасного торта гостям.

– Что ты загадала? – спрашивает меня Эмили, когда люди начинают разбирать куски.

Я оглядываюсь вокруг.

Смотрю на мужа, который держит на руках нашу дочь. На моего отца и Бастера, обоих здоровых и счастливых. На семью и друзей, собравшихся вокруг нас.

Смотрю на земли ранчо, уходящие во все стороны и золотящиеся в свете позднего дня. Думаю о домике за гребнем холма, где мы втроем каждое утро просыпаемся как семья.

– Мне ничего не пришлось загадывать, – честно говорю я. – У меня уже есть все, о чем только можно мечтать.

– Сентиментальная ты, – дразнит меня Эмили, но глаза у нее подозрительно блестят.

Позже, когда от торта остаются одни крошки, а подарки уже распакованы – Валентайн упаковочная бумага интересовала куда больше, чем сами игрушки, – я сижу с папой на ступеньках крыльца.

– Ты счастлива, Мэдди? – спрашивает папа, глядя, как Люк гоняется по двору за Валентайн, а та визжит от смеха.

– Так счастлива, что слов не хватает, – признаюсь я. – Иногда просыпаюсь и не могу поверить, что это моя жизнь.

– Ты этого заслуживаешь. – Он похлопывает меня по колену. – И ты, и Люк. Хорошего человека ты себе выбрала. Хотя, должен признать, – продолжает папа с лукавой искрой в глазах, – не думал, что мои таланты свахи сработают настолько хорошо.

Я резко поворачиваюсь к нему.

– Таланты свахи? Пап, что ты сделал?

– Ничего особенного. – Он пытается изобразить невинность, но выходит плохо. – Просто, может быть, позаботился, чтобы у вас почаще совпадали выходные. Ну, и еще кое-что в таком духе.

– Папа!

– А что? Сработало же, разве нет? – Он кивает туда, где Люк уже подхватил Валентайн на руки и кружит ее, пока она заходится от смеха. – Посмотри. Вот она, семья, Мэдисон. Твоя семья. И если я чуть-чуть помог, то для этого отцы и нужны.

Я кладу голову ему на плечо. Я слишком счастлива, чтобы сердиться.

– Спасибо.

Когда он отвечает, голос у него хрипловатый:

– Всегда, моя девочка. Всегда.

Солнце окрашивает небо в розовое и золотое, и Люк возвращается к крыльцу с сонной Валентайн на руках. Она уткнулась ему в плечо, веки уже слипаются.

– Кажется, кому-то хватило праздничных впечатлений, – тихо говорит он и ласково проводит рукой по ее кудряшкам.

Начинается суета прощаний, когда гости собираются разъезжаться. Объятия, благодарности, обещания скоро повторить. Семья Люка принимается за уборку и машет нам, когда мы пытаемся помочь.

– Везите малышку домой, – настаивает мама Люка. – Тут мы сами справимся.

Так мы и делаем. Люк везет нас до нашего домика – ехать совсем недалеко. Валентайн крепко спит в своем кресле, сжимая в руке маленькую плюшевую лошадку – подарок Эмили и Гарретта.

Внутри домика тихо и прохладно. Люк относит Валентайн в детскую, комнату, которую он закончил красить в нежно-розовый за три дня до ее рождения, и осторожно укладывает ее в кроватку.

Она зевает, потягивается и снова засыпает.

Мы некоторое время просто стоим и смотрим, как она спит, как ее грудка поднимается и опускается от этих идеальных, крошечных вдохов.

– Лучший день рождения на свете, – шепчет Люк, обнимая меня за талию.

– Она ничего не запомнит.

– Нет, но мы запомним. – Он поворачивает меня к себе, его ладони ложатся мне на бедра. – Когда-нибудь мы ей расскажем. Как все, кто ее любит, собрались, чтобы ее отпраздновать. Как она с чистым восторгом разнесла любимый торт своей мамы в форме сердца. Как швырнула глазурь в Бастера и затмила всех.

Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

– И расскажем, как ее родители познакомились в День святого Валентина. Как влюбились так быстро, что сами испугались. Как узнать о ней стало самым страшным и самым чудесным сюрпризом в их жизни.

– Как ее папа с самого начала понял, что ее мама – та самая. – Голос Люка становится ниже. – Как он снова прошел бы через все то же самое, точь-в-точь так же, потому что именно это привело его сюда. К этой жизни, к этой семье, ко всему, что по-настоящему важно.

– Люк Бреннан, – шепчу я, обвивая руками его шею. – Ты до сих пор доводишь меня до слез.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, он прислоняется лбом к моему лбу.

– С первым днем рождения нашу Валентайн, – бормочет он.

Когда я ложусь в постель рядом с мужем, он притягивает меня к себе, спиной к своей груди, и кладет ладонь мне на живот тем же защитным жестом, к которому привык с того дня, как мы узнали про Валентайн.

Мой живот теперь куда мягче, весь в растяжках, а Люк все равно касается меня так, будто никак не может оторвать от меня руки.

– Я люблю тебя, – шепчет он мне в шею. – Обеих моих девочек. Весь мой мир.

– А мы любим тебя, – шепчу я в ответ. – Ты был прав. Мой мир и правда изменился. Из-за тебя. Из-за нее.

Он крепче прижимает меня к себе.

И пока я проваливаюсь в сон, окруженная тихими звуками нашего дома, я думаю о той девушке двухлетней давности. О той, что стояла в баре под светом неоновой луны и думала, что ее сердце закрыто на ремонт.

Охваченная внезапным безумным порывом, я выскакиваю из постели и иду к шкафу, разыскивая сумочку, с которой ходила тогда. Она до сих пор лежит на полке над моими свитерами, и я снимаю ее, роюсь внутри, пока не нахожу то, что искала.

Нахожу.

И прячу за спиной.

Когда я возвращаюсь в кровать, Люк смотрит на меня с мягкой, выжидающей улыбкой.

– Что там у тебя, дорогая?

– Кое-что для тебя.

– Еще один тест на беременность?

Я изумленно таращусь на него.

– Нет!

Лицо у него вытягивается, но потом он расплывается в ухмылке.

– Черт. А я тут, между прочим, вовсю стараюсь устроить тебе еще одного ребенка. Придется удвоить усилия.

Я смеюсь ему в губы, пока он меня целует.

– Ты ненормальный, – говорю я ему.

А потом беру его руку и вкладываю ему в ладонь маленький сверток.

Это те самые конфеты-сердечки двухлетней давности.

– Все твои, – говорю я. – Ты мой Валентин навсегда.

И после того, как Люк целует меня, у меня такое чувство, что этой ночью я точно забеременею.