Текст книги "Ковбой и сладкие сердца (ЛП)"

Автор книги: Кес Уинтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 6
Ковбойша

Хотя мы с Люком привыкли выходить на перерыв вместе, сегодня на улице минус двадцать три. Такой холод, что больно дышать.

У меня есть только одно слово для такой погоды: нет.

Иногда два.

Черт. Нет.

Но мне хочется провести время с Люком, поэтому я стою на улице и терплю. Наше дыхание превращается в ледяные облачка в зимнем воздухе. Сегодня под его глазами тени, которых вчера не было.

– Ты выглядишь измученным, – говорю я. – Так выматывает усмирять пьяных местных?

Он сдерживает зевок.

– Одна из наших кобыл ожеребилась около пяти утра.

– Как все прошло?

– В итоге нормально. Жеребенок шел неправильно, вперед копытами. Несколько часов было очень тревожно.

Я прикрываю рот рукой.

– Она в порядке? И малыш?

– Сейчас все хорошо, – говорит он, но в уголках его бирюзовых глаз все еще заметно напряжение.

– Наверное, ты сильно переживал, – тихо говорю я.

– Все закончилось благополучно.

Он всегда такой спокойный, немногословный. Легко забыть, насколько насыщенная у него жизнь за пределами этого места.

Насколько я поняла, у Люка почти нет свободного времени: работа на ранчо, окончание бизнес-школы, да еще и эта работа. Но он никогда не жалуется. Никогда не выговаривается.

По крайней мере, не мне.

Но работа барменом научила меня одному: каждому нужен человек, которому можно излить душу.

Интересно, кто этот человек для Люка. И как заставить себя не ревновать к нему.

Мне хочется, чтобы он открылся мне. Хочется понять, что у него внутри. Люк – живое воплощение пословицы про тихий омут. И мне хочется нырнуть в эту глубину вместе с ним.

К сожалению для меня, во всех смыслах этого слова.

Старше, напоминаю себе. Мудрее.

Я легонько толкаю его бедром.

– Тебе не обязательно всегда быть таким молчаливым и сильным.

– Я думал, тебе так больше нравится, – говорит он, и в его глазах мелькает озорная искра.

– Оказывается, у тебя есть и другие достоинства.

Много. Очень много.

Он приподнимает бровь.

– Например?

Я прищуриваюсь, делая вид, что строга.

– Разве тебе не говорили, что напрашиваться на комплименты невежливо?

– Если комплименты с подвохом – можно, – уголок его губ чуть подрагивает, почти улыбка.

Как-то так выходит, что мы оба поворачиваемся друг к другу, опираясь о стену. Мы всегда оказываемся слишком близко. Достаточно близко, чтобы коснуться. Даже чтобы поцеловаться.

Но мы не переступаем эту черту.

Хотя мне так хочется поцеловать его, что это почти физически тянет меня к нему, словно магнит.

– Люк, – тихо говорю я, наклоняясь ближе.

Когда я произношу его имя, его взгляд опускается на мои губы.

Я привстаю на носки, но в последний момент отклоняюсь в сторону, кладя ладонь ему на плечо, чтобы удержать равновесие.

Я шепчу ему на ухо:

– Ты все равно напрашиваешься.

Но прежде чем я успеваю окончательно отстраниться, он кладет руку мне на талию. У меня перехватывает дыхание. Все нервы обостряются там, где он меня касается. Даже сквозь одежду я чувствую тепло его ладони.

– Хочешь на выходных посмотреть на нового жеребенка и его маму? – спрашивает он.

Я уже открываю рот, чтобы автоматически согласиться, и вдруг закрываю его. Я же обещала себе не связываться с коллегой. Одно дело – это тлеющее напряжение между нами на работе. И совсем другое – перенести все за ее пределы.

Начать встречаться вне работы.

У него дома.

– Мэдисон, – тихо произносит он. В его глазах цвета морского стекла вспыхивает свет. – Надень сапоги. Потом прокатимся по тропе.

– Я, вообще-то, не прирожденная наездница.

– Я научу тебя ездить верхом.

Эти слова. Этим голосом…

Господи, спаси и сохрани.

Его рука все еще на моей талии. Дышать становится трудно. Все тело наполняется теплом.

Я прикусываю губу.

– Ладно. Но только если пообещаешь не мучить меня.

Теперь он сам наклоняется ближе. Его рука скользит чуть ниже и останавливается на моем бедре.

Если она опустится еще на пару сантиметров – я, кажется, просто вспыхну.

– Обещаю, что научу тебя медленно и мягко, – шепчет он. – Сначала.

Его пальцы слегка сжимаются, а потом рука исчезает.

Я проиграла в собственной игре.

Этот парень – беда.

И самая лучшая беда.

Глава 7
Глаза цвета океана

На следующее утро я стою в хозяйственном магазине Паттерсона и наблюдаю, как Люк сравнивает две разные пропитки для дерева. С таким сосредоточением мужчины обычно смотрят решающие спортивные матчи.

Когда мы занялись облицовкой стены, обнаружилась сухая гниль вдоль задней стены – потому что, конечно, простых ремонтов не бывает.

Каким-то образом его «я сам все сделаю» превратилось в «поехали вместе выберем материалы».

Вот так я и оказалась здесь, толкая тележку между рядами электроинструментов и образцов краски.

В магазине пахнет опилками. Из потолочных динамиков тихо скрипят старые кантри-песни. Люминесцентные лампы гудят над головой.

Место, мягко говоря, не романтическое.

На Люке снова бейсболка козырьком назад, мягкая серая футболка и джинсы. Сегодня у него еще и ручка за ухом. Каким-то образом он умудряется делать даже самые обычные вещи смертельно сексуальными.

Он что-то объясняет мне про защиту от влаги. Я киваю, будто понимаю. Но на самом деле смотрю на его руки, как они двигаются, пока он говорит, и на то, как темные брови сходятся, когда он углубляется в технические детали.

– Ты не слушаешь ни слова из того, что я говорю, – замечает Люк.

Я понимаю, что он смотрит прямо на меня, и в его взгляде играет улыбка.

– Очень даже слушаю.

– Правда? Тогда что я только что сказал?

– Что-то очень важное про… дерево.

Он качает головой и возвращается к сравнению.

– Тебе повезло, что ты милая.

От этого его небрежного «ты милая» у меня внутри что-то переворачивается. Словно это просто факт. Словно он думает об этом уже давно.

– Так какой берем? – спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться.

– Этот. – Он поднимает банку полупрозрачной пропитки. – Защитит дерево, но текстура будет видна. И держится дольше.

– Звучит идеально.

Он бросает банку в тележку и заглядывает в список, который вчера ночью написал на барной салфетке. Почерк у него неожиданно аккуратный.

– Нужны оцинкованные гвозди, герметик и новый пистолет для герметика. Тот, что в баре, совсем развалился.

Мы идем дальше по магазину, и меня удивляет, как легко все это ощущается. Как по-домашнему. Люк берет нужные вещи с уверенностью человека, который делал это тысячу раз, иногда спрашивая мое мнение о вещах, о которых у меня вообще не должно быть мнения.

– Какой? – Он поднимает два тюбика наружного герметика.

– Они оба серые.

– Этот сланцево-серый. А этот выцветший серый.

– Они одного цвета.

– У этого холодный оттенок, у этого теплый, и… – Он останавливается, заметив мою улыбку. – Ты надо мной издеваешься.

– Немного. – Я опираюсь локтями на ручку тележки и откидываюсь спиной, наслаждаясь моментом куда больше, чем следовало бы. – Расскажи еще про холодные и теплые оттенки.

Люк наклоняется надо мной, чтобы бросить оба тюбика в тележку, но не отступает. Его руки остаются по обе стороны от меня, словно он запирает меня между ними.

Он так близко, что я вижу зеленые искры в его радужках. Глаза как море. Завораживающие.

Особенно когда они скользят по моему лицу так, как сейчас.

Когда он наклоняет голову и шепчет мне на ухо, я чувствую запах мятной жвачки.

– Вот что нужно знать про теплые оттенки. – Его губы едва касаются мочки моего уха. – Они делают все более притягательным. От них трудно отвести взгляд.

Пульс у меня бешено колотится, но голос я удерживаю легким.

– Вот как?

– Угу. Возьмем, например, твои глаза. Этот золотисто-карий цвет – определенно теплый. – Он поднимает руку и заправляет прядь волос мне за ухо. – И вот это…

Он пропускает прядь между пальцами.

– Темно-каштановый, но на солнце отдает красным. Теплый.

Его взгляд опускается на мои щеки, и на его лице медленно появляется разрушительная улыбка.

– А потом есть вот это. – Он почти невесомо проводит пальцем по моей скуле. – То, как ты краснеешь. Этот румянец под кожей. Чистое тепло.

– Это просто румяна, – блефую я, чувствуя, как краснею еще сильнее. – Знаешь, такая штука в маленькой коробочке.

– Правда? – В его сине-зеленом взгляде столько напряжения, что кожа у меня начинает гореть еще сильнее. – Потому что я вижу, как румянец становится ярче. Спускается на шею.

Его палец скользит от моей скулы к пульсу на горле, где мое сердце совершенно меня выдает.

– Румяна так не делают, милая.

Я открываю рот, но слова не выходят.

Его рука скользит к моему затылку, пальцы мягко путаются в волосах. Его взгляд опускается на мои губы.

– Мы посреди хозяйственного магазина Паттерсона, – шепчу я, хотя сама невольно тянусь к его прикосновению.

– Я в курсе.

Его большой палец проводит вдоль моей челюсти, и он чуть поднимает мое лицо к себе. Мои глаза закрываются. Я чувствую тепло его тела, притяжение, которое тянет нас друг к другу. Его дыхание смешивается с моим.

Он совсем рядом.

Совсем рядом.

– Простите, вы не подскажете, где у вас пропитка для дерева?

Мы отшатываемся друг от друга так, будто нас ударило током. В конце ряда стоит пожилой мужчина с приветливой улыбкой и совершенно не понимает, чему только что помешал.

Люк шумно выдыхает и проводит рукой по волосам.

– А, да. Два ряда дальше, слева, сэр.

– Большое спасибо! – бодро отзывается мужчина и неспешно уходит.

Я так сильно вцепилась в ручку тележки, что костяшки побелели. Сердце все еще колотится так, будто я пробежала марафон. Когда я наконец решаюсь взглянуть на Люка, он смотрит на меня с выражением, в котором поровну досады и жара.

– Нам надо… – Я сглатываю. – Нам надо ехать в «Бешеный Пес». Смена начинается через двадцать минут.

Я пытаюсь почувствовать благодарность за то, что наш миг вдвоем был разрушен.

Друзья могут вместе ходить по хозяйственным магазинам.

Друзья не целуются посреди хозяйственного магазина.

А Люк – первый по-настоящему хороший друг за долгое время. И я не хочу все испортить.

На парковке Люк загружает покупки в кузов своего пикапа – за которые, кстати, он упрямо и по-дурацки, если спросить меня, не позволил мне заплатить, – а я устраиваюсь на пассажирском сиденье и переключаю радио на кантри-станцию.

Похоже, нам обоим приятно дать музыке заполнить тишину.

Значит, так.

Мы не будем говорить о том, что только что едва не поцеловались.

И это хорошо.

Потому что этого точно больше не случится.

Глава 8
Бизнес закрыт

Хорошо, что перед работой мне удалось немного расслабиться, потому что сегодня та самая смена, когда ни на секунду не перевести дух.

Шумно, людно, всем что-то нужно одновременно. Нужно держать в голове десятки заказов, открытые счета, и вокруг сплошной хаос.

К полуночи я вымотана до предела, и поток людей даже не думает редеть.

– Эй, Мэдди! – раздается крик.

Я оборачиваюсь. Один из моих особенно противных одноклассников. Пожалуй, худшая часть работы в баре – обслуживать людей, которым с удовольствием врезал бы.

Разнося напитки к соседнему столику, я говорю ему:

– Сейчас подойду, Кевин.

Когда я наклоняюсь, замечаю, как он пялится на мою задницу. Я стараюсь не закатить глаза, подходя к их столу. Все они бывшие футболисты, все пьяные и заряженные своей обычной хулиганской энергией.

– Что будете пить? – спрашиваю я.

Его взгляд скользит по моему телу сверху вниз и задерживается на груди.

– Киска сегодня в меню есть?

– Может быть, – отвечаю я. – Надо спросить у твоей мамы. Хотя она, возможно, уже вымоталась.

За столом раздается дружное «ууу». Кевин мрачнеет, лицо у него уже красное от выпитого пива.

– Принеси мне «Бад Лайт».

– Конечно, – отвечаю я с приторной сладостью и уже разворачиваюсь.

Я делаю первый шаг, и вдруг чья-то ладонь шлепает меня по заднице.

Я резко оборачиваюсь. Злость и удивление вспыхивают во мне разом, поднос едва не выскальзывает из рук.

Меня хватают не впервые – к сожалению, далеко не впервые, – но каждый раз по венам разливается одна и та же горячая ярость.

Я никогда не говорю об этом отцу, потому что его ярость закончилась бы переломанными костями и тюрьмой для него. Но свою злость я могу направить сама.

И я ей рада.

Кевин развалился на стуле с самодовольной ухмылкой, раскинув руки, будто ждет аплодисментов.

Я стискиваю зубы. Уже собираюсь «случайно» опрокинуть ему на грудь полный стакан ледяной воды, когда чья-то рука хватает Кевина за ворот рубашки.

Это Люк.

Дальше все происходит очень быстро.

Он поднимает этого здоровенного бывшего защитника так легко, словно тот ничего не весит, словно Кевин не размером с холодильник.

Пиво Кевина опрокидывается, пена разливается по столу, а его дружки в панике отскакивают.

На секунду воцаряется ошеломленная тишина.

А потом Люк тащит его – буквально тащит, пока ботинки Кевина скребут по истертым половицам – через весь бар.

Входная дверь с грохотом распахивается.

И Люк швыряет его, как мешок мусора, на заснеженную парковку.

Кевин тяжело падает, размахивая руками. Он фыркает, снег липнет к его куртке, пока он пытается подняться на четвереньки.

Весь бар замолкает. Даже музыкальный автомат будто завис между песнями.

Потом Кевин замечает толпу. Люди стоят в дверях, на крыльце, подаются вперед, вытаскивая телефоны.

Его лицо темнеет, из красного становится почти фиолетовым.

Ой-ой. Хулиганы плохо переносят публичное унижение. Сейчас будет плохо.

Он поднимается, резкими движениями стряхивая снег с джинсов.

– Ублюдок, – выплевывает он в сторону Люка.

Люк просто стоит на крыльце, скрестив руки, и выглядит почти скучающим.

А потом Кевин бросается на него.

Я прижимаю руку ко рту и заранее морщусь, сердце подскакивает к горлу. Мне страшно, что Люка сейчас просто снесут. Кевин играл в линии защиты за университет, он как кирпичная стена, если разгонится.

Но Люк, все так же небрежно скрестив руки, просто уходит в сторону от первого дикого пьяного удара.

Это даже красиво.

Толпа взрывается. Крики, свист, и за секунду настроение меняется – от шока к жажде драки.

– Драка!

– Врежь ему!

Крики эхом разносятся в холодном воздухе.

Кевин разворачивается и на этот раз вкладывает в удар весь вес. Такой удар мог бы снести Люку голову, если бы попал.

Рука Люка взлетает вверх. Он блокирует удар. Глухой звук удара слышен даже внутри бара.

Кевин бьет снова. Люк снова блокирует.

Еще удар. Блок.

Кевин уже тяжело дышит. Его движения становятся резче и беспорядочнее. Толпа беснуется, но я почти не слышу ее из-за грохота собственного сердца.

Кевин замахивается, будто собирается пойти в захват, опуская плечо, как на футбольном поле.

Но он не успевает.

Люк двигается так быстро, что я почти не замечаю. Еще секунду назад он стоял в защите, а в следующую его ладонь с точной силой ударяет Кевина в горло.

Кевин резко останавливается. Его глаза расширяются, рот открывается и закрывается, как у рыбы.

Не успевает он прийти в себя, как Люк уже захватывает его в замок.

Кевин теперь становится темно-красным. Глаза у него выпучены, он беспомощно царапает руку Люка. Ноги скользят в снегу. Но хватка у Люка железная, и он даже не запыхался.

Люк наклоняется и очень спокойно шепчет что-то прямо ему на ухо. Его голос слишком тихий, чтобы кто-то еще мог расслышать, но что бы он ни сказал, все тело Кевина напрягается.

Толпа притихает, чувствуя, что что-то изменилось.

И Кевин кивает.

Люк отпускает его.

Кевин складывается пополам, упираясь руками в колени, и судорожно хватает ртом воздух.

Потом, не сказав ни слова и даже не взглянув на Люка или на кого-нибудь еще, он разворачивается и плетется к своему пикапу, сгорбив плечи.

Если бы он был собакой, хвост был бы поджат между ног.

Толпа расступается перед ним. Кто-то тихо хихикает, кто-то просто смотрит.

Дверь его машины хлопает. Двигатель взревывает. Гравий летит из-под колес, когда он вырывается с парковки на слишком большой скорости.

Толпа начинает расходиться. Люди возвращаются внутрь, возбужденно переговариваясь.

Мой отец неторопливо подходит, перекатывая зубочистку во рту, и остатки толпы расступаются перед ним, словно перед Моисеем и Красным морем. Он останавливается перед Люком и оглядывает его с головы до ног.

– Проблема? – спрашивает он.

– Больше нет, сэр, – отвечает Люк.

Отец долго и внимательно смотрит на него. Потом наконец говорит:

– Хорошо.

Для него это высшая похвала. Почти орден.

Когда он возвращается внутрь, он ловит мой взгляд и смотрит так, будто говорит: не такой уж он и слишком красивый для вышибалы, да?

Я качаю головой, сердце все еще бешено колотится, и подбегаю к Люку.

Я кладу руку ему на предплечье.

– Ты в порядке?

– А ты?

– Конечно. Не я же только что подралась с трехсотфунтовым холодильником.

Его взгляд темнеет, в нем вспыхивает что-то яростное.

– Он тебя трогал.

То, как он это говорит – тихо, сдержанно, все еще сердито, – посылает по моей спине дрожь, совсем не из-за холода.

– У меня есть свои способы с таким справляться, – говорю я.

– Правда?

– Я собиралась вылить ему напиток на рубашку, – объясняю я. – Случайно, конечно.

– Конечно, – повторяет он, и на его губах появляется тень улыбки.

Он внимательно изучает мое лицо, словно проверяет, нет ли у меня травм, признаков испуга.

Понимание того, что со мной все в порядке, явно его успокаивает. Плечи немного опускаются. Челюсть расслабляется.

– Но твой способ мне тоже нравится, – добавляю я и тянусь убрать прядь волос с его глаз.

Каждая мышца в его теле будто замирает.

Воздух между нами меняется. Словно начинает тихо звенеть.

– Что ты ему сказал? – тихо спрашиваю я.

Он колеблется. Челюсть напрягается, будто он решает, говорить ли. Потом его глаза встречаются с моими. В них есть что-то темное и защитное, от чего у меня внутри все переворачивается.

– Я сказал, что если он еще раз к тебе прикоснется, я сломаю ему пальцы один за другим.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты не мог.

– Мог, – отвечает он без тени извинения. – И я говорил серьезно.

Та уверенность в его голосе вспыхивает во мне горячей волной.

– Что ж… – я сглатываю. – Он тебе поверил.

– И правильно, – Люк не отводит от меня взгляда. – И должен был.

Мы еще секунду стоим на холоде, и этот миг между нами растягивается.

Потом я вспоминаю, что на нас все еще смотрят.

Я оглядываюсь. Многие парни смотрят на Люка с уважением или настороженностью, словно только что поняли, как сильно его недооценивали. Примерно половина девушек смотрит на него с обожанием, перешептываясь за ладонями. Другая половина бросает на меня убийственные взгляды.

Отлично.

Я убираю руку.

– Представление окончено, – объявляю я, заставляя голос снова звучать по-официантски. – И счет Кевина все еще открыт, так что он угощает всех!

По бару прокатывается радостный крик, и напряжение тут же рассеивается. Люди начинают возвращаться внутрь, уже споря о том, что именно видели, приукрашивая детали, превращая Люка то в героя, то в безумца – смотря кто рассказывает.

Но Люк не двигается. Он все еще смотрит на меня так пристально, что несмотря на мороз мне становится жарко.

– Спасибо, – тихо говорю я, только для него.

Он отвечает всего одной фразой:

– Моя работа – защищать тебя.

И почему-то я ему верю.

Мы с Люком, как обычно, закрываем бар, когда я замечаю кое-что странное.

По его руке тонкой струйкой течет кровь.

– Люк! – ахаю я. – У тебя кровь.

Он смотрит вниз и пожимает плечами.

– Ерунда, – говорит он, беря салфетку и промакивая рану. – Просто задел петлю двери, когда уворачивался от этого человеческого холодильника.

– Будет чудо, если ты не подхватишь столбняк, – ворчу я. – Сядь и дай мне нормально обработать рану.

Он смотрит на меня терпеливо, но послушно садится. Я бегу в кладовую за аптечкой, мою руки в ванной и придвигаю стул рядом с ним.

Когда я закатываю ему рукав, открывается довольно неприятная царапина. Не настолько глубокая, чтобы зашивать, но выглядит болезненно.

– Почему ты ничего не сказал? – спрашиваю я.

– Честно? Я даже не почувствовал.

Я закатываю глаза.

– Мужчины.

– Судя по выражению твоих глаз, мне предстоит многое загладить – от имени всего мужского рода.

– Некоторых представителей мужского рода я люблю. Я люблю своего отца. Я люблю Бастера.

Он даже не морщится, когда я дезинфицирую рану. Его взгляд становится глубоким и серьезным, когда он смотрит на меня.

– Кого еще ты любишь, Мэдисон?

– Мою лучшую подругу Эмили. И все. На этом список заканчивается.

– Очень строгий отбор для попадания в этот список.

– Ну да. Кандидаты, мягко говоря, не блистали. – Я вздыхаю. – Слушай, я не ненавижу мужчин. Просто меня много раз ранили и разочаровывали, и я сама в этом виновата. Я всегда придумываю человека у себя в голове. Всегда хочу, чтобы все было больше, чем есть на самом деле.

Я аккуратно наношу медицинский клей на его царапину.

– Но это все в прошлом. Я с этим покончила.

– С тем, чтобы дарить свою любовь мужчинам, которые этого не заслуживают?

– Даже больше. Я вообще больше никому не собираюсь отдавать свою любовь.

Он внимательно смотрит на меня.

– И что это значит? Собираешься уйти в монастырь?

– Звучит не так уж плохо, если честно. Бесплатная медицина. Никаких женатых мужиков, которые пялятся на тебя каждый день. Интересно, в монахини берут, если у тебя есть татуировка?

Его взгляд скользит вниз по моему телу.

– У тебя есть татуировка?

– Угу.

Я приподнимаю верх, показывая тонко вытатуированных бабочек вдоль ребер.

Его взгляд скользит по ним так, будто он их запоминает.

– Почему бабочки? – спрашивает он, и голос у него немного хриплый.

– Это одно из немногих, что я знаю о своей маме. Она любила бабочек. Да, она ушла от меня – от нас, – но мне хочется верить, что какая-то часть ее любила меня. Хотя бы недолго.

Люк все это время смотрел на мой живот, но после моих слов его взгляд резко поднимается к моему лицу.

– Ты говорила, что ее не было рядом. Она тебя оставила?

– Когда мне было три. Сбежала со своим дилером. Я много лет злилась на нее. Потом долго ее жалела. – Я провожу пальцами по краям крыльев бабочек. – А теперь наконец простила. Татуировка – часть этого.

– Она многое потеряла, – говорит Люк, не отводя взгляда.

– Да уж. Здоровье, крышу над головой…

– Тебя, Мэдисон. Она потеряла тебя.

У меня сжимается горло.

– Ну… – Я опускаю футболку обратно. – В любом случае, если монахини меня не примут из-за татуировок, ругани и всего остального – что ж. Но как бы там ни было, мое сердце закрыто. Бизнес закрыт.