Текст книги "Красный замок"

Автор книги: Кэрол Нельсон Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Какие конкретно?

– Нелл, я предпочел бы не уточнять.

– Я должна знать, Годфри.

– Не существует способа описать подобное в рамках приличий.

– Ты же адвокат, – напомнила я. – Надеюсь, ты сумеешь передать смысл в максимально приличных терминах.

– Мы никогда не говорили о подобных делах, как и подавляющее большинство мужчин и женщин.

– Подавляющее большинство мужчин и женщин не оказываются в заключении вместе с цыганами, кошками и крысами в пустынном замке, затерянном посреди Карпатских гор. Пойми, Годфри: мы с Ирен прервали столь же жуткую и неподобающую сцену в Париже. А вдруг здесь есть связь? Выкладывай.

– Бедная девочка. Ей удалили… определенные атрибуты женственности, по-видимому, несколько месяцев назад. Еще до рождения ребенка.

– Какие атрибуты?

– Те, которые считаются самыми женственными.

Я вроде поняла, о чем речь, но хотела удостовериться:

– Ты не мог бы поконкретнее?

– Мог бы, но…

Мне еще не случалось видеть, чтобы Годфри был так смущен, не в силах подобрать слова. Наконец он сделал большой глоток вина, а затем внезапно заговорил с бесстрастностью хирурга:

– У нее отсутствовала левая грудь.

Я ахнула.

– Вот видишь, Нелл! – сокрушенно воскликнул он. – Мне следовало молчать.

– Ты не понял, Годфри: меня ужасает не столько жестокость содеянного, прости господи, сколько сходство преступлений. Именно поэтому Красный Томагавк и метнул топор. Он хотел остановить человека, который отсек женщине грудь, чтобы тот не совершил еще более ужасного злодеяния. Мне видится только одно объяснение. Я говорила о демонах и ведьмах, пытаясь описать сцену в парижском подземелье и все те преступления, расследуя которые, мы облазили весь так называемый Город Света от края до края. Но теперь у меня есть лучшее определение: поклонники дьявола. Такого рода злодеяния – дело рук сатанистов.

– Ты же не хочешь сказать, что Джек-потрошитель приносит жертвы сатане?

– А что? Почему бы и нет? Его действия, расчлененные тела… существовала версия, что он… внедрялся в тела женщин с единственной целью: чтобы продавать внутренние органы врачам. А вдруг он искал нерожденных детей?

– Нелл! – в ужасе воскликнул мой собеседник. – Как тебе вообще такое в голову пришло? И ты с такой легкостью говоришь об этом вслух!

Но Годфри не был там, где была я, и не видел того, что пришлось повидать мне. Да и читал ли он взахлеб десятки ужасных историй о призраках, которые подкидывали дров в топку моего пылкого воображения?

– Я точно знаю одно: сразу вслед за немыслимым актом расчленения, когда Красный Томагавк, к моей искренней радости, бросился с топором на злодея, терзавшего несчастную женщину, из бесстыдно кривляющейся толпы выскочил еще один человек.

Я увидела, как Джеймс Келли, вырвавшись из группы сектантов в мантиях, мчится прямо на меня; наверное, он запомнил меня с нашей первой встречи. Он хотел убедиться, что я не ускользну от него в очередной раз. – Я передернула плечами, чтобы освободиться от ужасных воспоминаний, которые тенями последовали за мной – как, впрочем, и за Годфри, – в затерянный замок на задворках Европы. – Вскоре после этого меня схватили и привезли сюда. Интересно, что им все-таки от меня нужно. Вряд ли женщина может чувствовать себя в безопасности в их руках.

– Девушка, которую они нашли в Праге, была совсем еще юной, – поспешил успокоить меня Годфри. – Ей исполнилось, возможно, лет шестнадцать, не больше.

– Если ты намекаешь на мой возраст только ради утешения, поспешу заметить, что большинству лондонских жертв Джека-потрошителя было свыше сорока лет, а мне едва минуло тридцать.

Мой обиженный тон подействовал как нельзя лучше: Годфри мигом отвлекся от собственных жутких новостей и от тревоги по поводу того, что мне пришлось слишком многое пережить за последние три недели и я утратила всякую чувствительность.

– Ну что ты, Нелл, я вовсе не хотел сказать, что роль жертвы тебе не по возрасту, – сконфуженно пробормотал он.

– Да уж надеюсь. Смею тебя заверить, что мне также вполне по возрасту найти выход из самой затруднительной ситуации. Я готова позволить тебе испробовать намеченный маршрут по стене замка, но сначала я сделаю канат из постельного белья: так у тебя будет хоть какая-то страховка.

Он с сомнением оглянулся в сторону едва угадывающейся во мраке гигантской кровати с пышным балдахином. В ходе нашего разговора я уяснила, что ни один из нас не намерен задерживаться в замке, пусть пока и пустынном, дожидаясь того, что наши тюремщики захотят с нами сделать по прибытии. А в том, что похитители скоро заявятся всей шайкой, я уже не сомневалась.

– Я полагаю, в твоей спальне стоит нечто похожее? – указала я на свое царское ложе.

Бедный адвокат по-прежнему не понимал, чт́о я задумала. Он кивнул, все еще озадаченный.

– Простыни для этих чудовищных кроватей размером с парус, Годфри. С помощью достаточно острого инструмента их можно разорвать вдоль волокон ткани. Разумеется, нам не принесли никаких столовых ножей, но, к счастью, похитители не заметили или не подумали отобрать мой верный шатлен, который все это время был спрятан у меня в кармане. Один из брелоков, ножницы для вышивки, как раз сгодятся. Я разорву на лоскуты свою и твою простыни, а потом сплету из полосок достаточно крепкую веревку длиной с полпути до Варшавы. Наши тюремщики ни за что не заметят, что под тяжелыми парчовыми покрывалами не хватает простыней, и, насколько я помню по твоим словам, они страшные неряхи, так что и не подумают менять постельное белье.

– Это займет много времени, Нелл, – засомневался адвокат.

– Оставь мне канделябр, и я начну сегодня же ночью. Ты и оглянуться не успеешь, как все будет готово.

Любой, кто владеет искусством вышивки, знает: за первым стежком тянется тысяча других.

Годфри удалился на ночь в свои покои – весело насвистывая, как я услышала, когда за ним закрылась дверь. По моим наблюдениям, мужчины ничуть не лучше мальчишек: запрети им лезть на рожон, и они становятся совершенно неуправляемыми. Но позволь им предаваться своим опасным забавам, используя подходящие для этого сооружения и конструкции, и все будут счастливы.

И тут уж никак не обойтись без мудрой женщины, которая даст им достаточно длинную веревку, чтобы они, как говорится, не свернули шею.

Только теперь я позволила себе оценить всю чудовищность задачи, которую столь лихо перед собой поставила. Простыни были огромными и чрезвычайно плотными. Сложнее всего, как мне представлялось, будет отрез́ать полосы, сплетать их в канат уже проще.

Я попеременно представляла себя то одной, то другой из сказочных героинь: дочерью мельника, которую заставили всю ночь прясть золотую пряжу из соломы; самоотверженной сестрой, которая выткала рубашки из крапивы, чтобы вернуть братцам-лебедям человеческий облик, и Рапунцель, невероятной длины волос которой хватило на целую лестницу из тюремной башни.

Для начала я стащила с кровати первую простыню. Волокна любой ткани крепко сплетены между собой. Поэтому очень сложно найти направление, где связь слабее всего, то есть линию, вдоль которой ткань порвется быстрее. Мои крошечные ножницы для вышивки грызли кромку полотнища, пока не разрезали ее настолько, что я могла схватиться двумя руками и потянуть изо всех сил. К тому моменту, когда я, стиснув зубы, сделала мощный рывок, как Самсон, раздирающий пасть льва, кончики пальцев уже саднило от жесткой ткани, а фитили свечей плавали в бассейне жидкого воска. Но грубое полотно наконец разъехалось в стороны с таким звуком, словно где-то наступили на хвост кошке.

Тяжело дыша, я смотрела на разрыв длиной всего в ярд, тянущийся вдоль простыни.

Намотав ткань до конца прорехи на кулаки, я сделала еще один могучий рывок. И еще один ярд ткани наконец был преодолен. Потом еще один. И еще…

К рассвету я жутко устала; руки, спина и ребра нещадно ныли, но из полос ткани в два дюйма шириной образовался целый холм высотой с годовалого барашка. Внешняя сторона запястий и ладоней покрылась ссадинами и мозолями, из которых сочилась жидкость, а у меня даже не было мази. Я обмотала ладони кусками простыни, чтобы Годфри не заметил повреждений, иначе он отчитает меня, как самую глупую шропширскую гусыню! Конечно, надо было раньше сообразить, но уж теперь-то я буду производить свои «разрывные работы» в повязках и уберегу кожу. Пучок готовых полосок я вернула на кровать и разложила так, чтобы они напоминали смятое в беспорядке постельное белье.

Усталая, но гордая, я осмотрела комнату и свои заготовки.

Я ничуть не сомневалась, что ни одна заблудшая душа из тех немногочисленных слуг, которых я видела в огромном заброшенном замке, не станет проводить инспекцию постельного белья.

А кошек и крыс мое гнездо, надеюсь, не заинтересует – разве что я захочу разделить с ними ложе.

Меня передернуло, но я тут же заставила себя успокоиться: лучше компания крыс и кошек, чем поклонников дьявола.

Глава двадцать первая
Королева и я

Если к вам в контору приходит очаровательная девушка и с улыбкой заявляет, что хочет задать несколько вопросов относительно возможности улучшения морального климата в Нью-Йорке, ни в коем случае не вступайте в переговоры. Просто скажите: «Извините, Нелли Блай» – и спасайтесь по пожарной лестнице.

«Пак мэгэзин» (1888)

Из дневника

– Как так получилось, что вас называют Пинк? – спросила королева.

Мы сидели с ее величеством в богато расписанной и отделанной позолотой комнате. Клотильда мастерски управлялась с чайным сервизом размером с целый город в миниатюре. А вскоре я действительно заметила, что почти каждый предмет сервиза украшен виньеткой с видами Праги.

– Для начала хотелось бы узнать, – отозвалась я, – как так получилось, что вы говорите по-английски?

Она покраснела, мгновенно расположив этим меня к себе.

– Мадам Ирен призывала меня выучить чешский, английский и французский, чтобы помогать мужу-королю в его делах. Простите, но ваша манера задавать вопросы и ваша прямолинейность так напоминают мне милую мисс Хаксли.

Мои теплые чувства сразу испарились. Ирен не упомянула, в какой непростой ситуации находится ее подруга, и теперь я понимала причину подобной скрытности. Король едва замечал существование милой Нелл, однако королева была сильно к ней привязана. С чего бы это? Ага, понятно: королева не всегда была королевой. Возможно, Ирен и Нелл познакомились с Вильгельмом до того, как на сцене появилась Клотильда. Но тогда король должен был запомнить Нелл. Сплошные загадки!

– Я считаю свою прямолинейность, как вы ее называете, американской энергичностью, которая куда лучше британского бахвальства.

– Похоже, вы не жалуете англичан.

– Не слишком.

– А вы знакомы с Годфри?

– Боюсь, что нет.

– Он не страдает бахвальством.

– Тогда он исключение.

– О да, – с легким вздохом сказала королева, отчего брови у меня поползли вверх от изумления. – Мой муж не англичанин, но иногда очень хвастлив. Тем не менее я учусь… направлять его.

– Разве это вы только что направили наших… спутников на совместную grande promenade[49]49
  Большая прогулка (фр.).


[Закрыть]?

Клотильда вновь покраснела:

– Я обязана мадам Нортон за большую личную услугу, которую она мне предоставила. Частично эта услуга состояла в обучении искусству дипломатии, которая мне совершенно не давалась, поскольку ключевым ее моментом, как я понимаю, является притворство.

– Так и есть, – сказала я с улыбкой, потягивая чай из чашки мейсенского фарфора, тонкого и полупрозрачного, как ноготок новорожденного. – Боюсь, я сама не очень дипломатична, хотя могу притворяться во имя благого дела.

– И что вы считаете благим делом, мисс… Пинк?

– Защиту бедных и слабых, кротких и смиренных, женщин и детей, работающих и безработных.

– Батюшки! – совсем по-девичьи всплеснула руками королева. – Вы говорите как анархистка.

– Нет, как американский реформатор. Нас таких много, и мы вполне безобидны, потому что к нам особо не прислушиваются.

– Полагаю, что лично к вам очень даже прислушиваются, – ответила Клотильда, проницательно взглянув на меня небесно-голубыми глазами поверх краев тончайшей чашки.

Странно все-таки, что хрупкий фарфор способен выдерживать кипящую воду и не разрушаться. Мне подумалось, что моя собеседница слеплена из той же глины. К тому же меня порадовало, что я не первая американка, с которой она советуется.

– Меня зовут Пинк, как ребенка, – вдруг вырвалось у меня, – потому что я часто краснею. Вот прозвище и прижилось.

– «Прозвище». Какое интересное слово! – улыбнулась Клотильда. – Оно означает выражение привязанности?

– Я полагаю, да.

– Тогда можно мне звать вас Пинк, пока здесь нет моей дорогой мисс Хаксли? Знаете, вот ее я бы никогда не осмелилась называть по имени, сама не знаю почему.

Я чуть язык не проглотила. Мне и раньше не очень-то хотелось занимать место Нелл, но теперь мне стало невыносимо грустно, что женщина, которая действительно искренне любит нашу глупышку, обращается к ней «мисс Хаксли».

– Зовите меня Пинк, – в конце концов разрешила я, – но позвольте мне говорить вам «ваше величество», потому что я американка и могу иначе без привычки забыть ваш титул, если не буду тренироваться. Кроме того, мы, американцы, втайне побаиваемся титулов, так что уж поверьте: мне не легче произносить «ваше величество», чем вам «Пинк».

Клотильда некоторое время сидела неподвижно, пытаясь перевести и осознать мою длинную речь.

– Как вы, американцы, умеете вдохновлять! Не удивительно, что Вилли… хотя это в прошлом. Но вы должны пообещать, что когда-нибудь тоже дадите мне прозвище. Я бы очень хотела этого.

– Вас никогда не называли уменьшительным именем? – удивилась я.

– Я с рождения была принцессой. Никто бы не посмел.

– Так и быть, придумаю вам прозвище. Но предупреждаю: оно будет американским.

Клотильда засмеялась и захлопала в ладоши:

– Вы даже представить себе не можете, как я хотела бы соприкоснуться с чем-нибудь истинно американским! Кстати, благодаря платьям месье Ворта, я уже наполовину француженка.

– Но я слышала, что он англичанин.

– Уже нет.

– Ну ладно, давайте подумаем. Клотильда. Тильда… Это такой типографский значок, волнистая черта, но это точно не для вас. Знаю! Матильда! Очень по-американски и с французским акцентом: ma Tilde, видите?

– Ма-тиль-да?

– Великолепное имя для покорительницы фронтира. Его обладательнице впору носить гингам и оленьи шкуры.

– Гин-гам?

– Хлопчатобумажная ткань в клеточку. Очень практичная.

– Меня ни разу не называли практичной. Мне нравится! – в восторге заявила королева. – Значит, в клеточку?

– Как мое платье. Клетчатое и практичное.

– И американское?

Мне было неловко признаваться, что я позаимствовала манеру одеваться у Нелл.

– И немного английское, – схитрила я.

– Тогда я буду немного похожа на всех моих друзей, – окончательно развеселилась королева.

Мне стало грустно, что она назвала меня подругой. Репортер может проявлять дружелюбие, но он не имеет права считать героев сюжета друзьями, потому что обязан говорить о них только правду. Странно: если поразмыслить, у меня ведь тоже, как и у царствующей Клотильды, нет друзей, одни персонажи статей.

– Ну что ж, Матильда, теперь, когда у нас обеих есть прозвища, выкладывайте все начистоту: как вам довелось стать королевой Богемии и как вы познакомились с Ирен и Нелл.

– Мне было предрешено судьбой стать королевой Богемии. Мы с Вилли обручились, когда нам было по одиннадцать лет.

Я чуть не проглотила чашку мейсенского фарфора вместе с остатками чая.

– Но встреча с Ирен и Нелл и наши дальнейшие приключения больше похожи на сказку.

– Я вся внимание, – заверила я.

И она поведала мне всё от начала до конца. Разумеется, ей не следовало так откровенничать, но для меня каждое слово было на вес золота.

«Et tu[50]50
  «И ты» (лат.) – начало крылатой фразы Юлия Цезаря «И ты, Брут».


[Закрыть], Пинк», – подумалось мне. Но ведь я не собиралась кидаться на друзей с кинжалом, а кому может повредить хорошая газетная статья?

Глава двадцать вторая
Одинокий волк

Но существует множество Джеймсов Келли, которые, без сомнения, совершали подобные преступления, и здесь мы попадаем в ситуацию, где легко совершить ошибку.

Джон Моллер, двоюродный брат Джеймса Келли

Из желтой тетради

Было правильным решением покинуть поезд, раз у нас есть караван, и поручить моим приспешникам присмотреть за багажом по пути до места назначения.

Мы с моим зверем ехали вместе, верхом на лошади, с табором бродячих цыган, половина из которых были венграми, другая половина – казаками, и все до единого – животными. Затем мы сели на другой, менее заметный поезд.

Все эти сложности для наших врагов, следующих по пятам.

О, путешествие весьма утомительно: сырые ночи и малосъедобная, плохо приготовленная еда. Никаких шелков и шербета, и уж точно никаких привилегий.

Но цыгане перемещаются стаями, как волки или собаки, а он жаждет общества других зверей. Я не могу сказать, что он жаждет общества зверей «своего вида», потому что он такой один.

Он знал это, кажется, с самого раннего возраста. Иногда я гадаю, не ищет ли он толпы, чтобы утвердить свое естественное превосходство над ней.

Тем не менее он человек спокойный. Он с жадностью пожирает отвратительную пищу, запивая ее странным крепким пойлом, которое цыгане где-то нашли для него.

Они терпят меня, странную особу с мешками денег. Я оплачиваю их вылазки в караваны и другие таборы, откуда они возвращаются с кусками сырого мяса (что это за мясо, лучше не спрашивать) и тяжелыми глиняными бутылями, которые выглядят так, будто сохранились со времен Крестовых походов.

Они предлагают моему зверю первому начать трапезу.

Он наполовину осушает кувшин одним бесконечным глотком, закинув голову назад, как воющий волк, только мой зверь глотает, а не воет, снова и снова.

Мне никогда не предлагают выпить из этого сосуда, и я не протестую. Я действительно не желаю увидеть зверя в себе – лишь в других. Собственный зверь всегда слишком предсказуем.

Скрипки стонут подобно женщинам в горячке, а большой костер в центре шипит, как паленая шкура.

Ночь прохладна. Скрипки мечутся вверх и вниз, следуя запутанной мелодии. Запахи пролитого вина и рвоты сливаются в диком цыганском таинстве. Ночью мы ненадолго присоединяемся к проходящим мимо караванам. Тогда нас навещают их женщины и девушки, оставляя следы голых ног на ледяной земле, покрытой грязью. Золотые монеты на их запястьях и лодыжках вспыхивают в ночи, словно брызги кипящего масла над раскаленной сковородой.

Смуглые лица усмехаются в угасающем мягком свете костра. Их глаза – черное дерево в перламутре.

Однако у него глаза ясные, светло-голубые, с жутким металлическим блеском.

Примечательно, что у столь темной души могут быть такие светлые глаза.

Внутренняя борьба видна в нем яснее, чем в любом из живущих.

Он полностью поглотил меня – грубый и возвышенный, святой и бесчеловечный. Возможно, виной тому мое наследие из суровых земель, которые, как и он, породили великое богатство и красоту. Меня не оставляет связь со своей землей, со своей грязью, со своей бренностью. У меня крестьянское тело, но душа парит по-королевски. Сквозь подошву обуви ступни не чувствуют жесткую землю, но я слышу, как ее неторопливое ледяное сердце бьется под слегка онемевшими пальцами ног. Это напоминает мне другую музыку, другие танцы.

Я могу остаться здесь. Обернуться камнем. Не слышать этой какофонии звуков, не видеть грубой мешанины видов, воплей и запахов. Я могу стать горой: Альпами, Кавказом или Гиндукушем. Я могу стать изображением, высеченным в камне, божеством. Я могу прославиться в веках.

Когда-то меня так к этому тянуло. Тогда мне казалось, что я принадлежу искусству, а все люди искусства безумны. Или должны быть таковыми. Я знаю эту Женщину. И я не знаю ее. Когда-то она была актрисой, но потеряла этот титул, как свергнутая королева. Потеряла свое королевство. Может ли королева потерять свое королевство? В справедливом мире – да. Но справедливого мира не существует, есть множество миров, которые можно подбрасывать, подкручивать и швырять, как теннисные мячики, из одной вселенной в другую.

Поэтому теперь я Жонглер. И иногда я подбрасываю жизни вместо мячиков.

Хм-м, мячики.

Хорошая метафора. Наш мир всего лишь мячик. Голова всего лишь мячик. Мужественность… тоже мячик, вернее – два.

Все это может рухнуть, если того пожелает Жонглер: мир, ум, сила.

Я здесь: запасной игрок. Король под маской. Королева в отступлении. Все горит холодом. Кожа и иллюзии облезают.

Играйте, цыгане, играйте! Музыка определяет танец, танец диктует сюжет, сюжет несет кульминацию.

Смерть.

Смерть – величайший в истории хореограф, драматург, писатель.

У ангела смерти очень ясные, светло-голубые глаза, и он принадлежит мне.