Текст книги "Друг отца. Плата за свободу (СИ)"
Автор книги: Катя Кекс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
Катя Кекс
Друг отца. Плата за свободу
Глава 1
За спиной остался долгий путь из другого города, шумный вокзал с толпой пассажиров, впереди домашний уют и родители, которые всегда рады меня видеть.
– Остановите вон у того супермаркета, пожалуйста.
Водитель кивает, тормозит. Я прошу меня подождать. Сердце колотится, как ненормальное. Я сделала это: досрочная сдача, диплом на руках, готовое резюме для крутых работодателей, и никто не ждёт меня ещё неделю.
Представляю лицо мамы, когда я позвоню в дверь. Она откроет, увидит меня и... Ой, мамочки. Она или заплачет, или начнёт ругаться, что не предупредила. А папа сделает строгое лицо, а потом обнимет так, что рёбра затрещат.
Залетаю в супермаркет. Надо же с сюрпризом не только собой, но и чем-то вкусным. Беру корзинку и иду по рядам как автопилот: маме её любимый шоколад, папе дорогой кофе (он вечно покупает дешёвый, а этот обожает), фрукты, торт, игристое – ну как без этого. Корзинка превращается в полную тележку. Я довольно улыбаюсь.
Кассирша пробивает продукты, поглядывает на меня с лёгкой завистью. Наверное, думает: «Счастливая, праздновать будет». И правда счастливая.
Загружаю пакеты в такси. Водитель продолжает путь по намеченному ранее маршруту. Вот наш двор, вот скамейки, вот подъезд. Расплачиваюсь, вытаскиваю пакеты, заношу их в лифт. Нажимаю на кнопку с цифрой пять. Сердце уже не просто колотится, оно замирает в предвкушении.
Лифт останавливается. Двери открываются. Наш этаж. Знакомая дверь с облупившейся краской на стене рядом. Я ставлю пакеты, достаю ключи. Глубокий вдох. Улыбка до ушей.
Поворачиваю ключ. Толкаю дверь.
И замираю.
Запах.
Он бьёт в лицо, как пощёчина. Кислый, тяжёлый, тошнотворный. Пахнет перегаром, прокисшей едой, старым пеплом и ещё чем-то... несвежим.
– Мам? Пап? – голос выходит тихий, растерянный.
Я переступаю порог. Пакеты так и остаются стоять снаружи.
В прихожей темнота и беспорядок. Жму на выключатель и не могу поверить, что наша уютная квартира превратилась в... Куртки висят криво, одна съехала с вешалки и валяется на полу.
Я прохожу дальше, в зал.
И останавливаюсь, как вкопанная.
Здесь будто бомба взорвалась. Шторы задёрнуты, в комнате сумрачно и душно. На столе тарелки с остатками еды. Еда засохла так, что непонятно, что это было. Пепельница, полная доверху. Окурки торчат из неё, как частокол. Рядом пустые бутылки.
На полу крошки, какие-то тряпки, газеты. Пыль. Толстым слоем.
Я не дышу. Кажется, я вообще перестала существовать. Потому что этого не может быть. Это не наша квартира. Наша всегда была чистой, уютной, пахло маминой выпечкой и кофе. А здесь...
Из спальни доносится шорох. Шаркающие шаги.
Из двери выходит отец.
Я его сначала не узнаю. Человек в мятой майке, спортивных штанах, которые давно не видели стиральной машины. Небритый, опухший, с красными глазами. Волосы торчат в разные стороны. Он останавливается, смотрит на меня, и его лицо вытягивается.
– Геля? – голос хриплый, будто он не говорил неделю. – Ты... ты же через неделю...
– Сюрприз… – мой голос звучит чужим.
Папа сглатывает. Опускает глаза. И в этом движении столько вины, что меня накрывает ледяной волной.
– Пап. Что это? – я обвожу рукой комнату. – Что здесь происходит?
– Да так... – он отмахивается, но рука дрожит. – Бардак небольшой. Я сейчас уберу. Ты не думай, я просто... не ждал. Сейчас всё сделаю.
Он хочет пройти мимо меня, наверное, на кухню, но я ловлю его за руку.
– Где мама?
Папа замирает. И молчит.
Целую вечность. Секунд десять, наверное. Но для меня это вечность.
– Папа. – мой голос становится твёрже. – Где мама?
Он поднимает глаза. И я вижу в них такое... такую боль, что мне хочется закрыть глаза и заткнуть уши, лишь бы не слышать то, что он скажет.
– В больнице она, дочка.
У меня сердце падает в пятки. Прямо физически чувствую, как оно проваливается куда-то в живот.
– В какой больнице? Что случилось?
– Давление... сердце...
– Папа, – я сжимаю его руку. – Не ври. Пожалуйста. Просто скажи правду. Я приехала и хочу знать. Что с мамой?
Он садится прямо здесь, в зале, на край дивана, заваленного каким-то тряпьём. Трёт лицо ладонями. Долго. Потом тихо говорит:
– Инсульт у неё. Три недели назад.
У меня подкашиваются ноги, опираюсь о стену.
– Что?
– Бизнес рухнул, Геля. Всё... Всё пошло прахом. Долги, кредиторы, на меня заявление написали. Она не выдержала. Стресс. Давление скакнуло, и... – он замолкает, трёт глаза кулаком, как маленький.
– А мне ты почему не сказал? – мой голос срывается на крик. – Почему я узнаю об этом, когда приезжаю сюрпризом?
– Чтобы ты не бросала учёбу! – он тоже повышает голос, но сразу сникает. – Думал, сам справлюсь. Думал, вытащу. Думал, ты приедешь, а всё уже будет хорошо...
– Хорошо?! – я оглядываю комнату. – Ты называешь это хорошо?
Он молчит. Смотрит в пол.
– Она жива? – спрашиваю тихо. Боюсь ответа.
– Жива. – выдыхает папа. – Но... левая сторона отказала. Не говорит почти. Врачи говорят, нужна реабилитация. В платной клинике. У нас в бесплатной только поддержка, а разрабатывать руку-ногу надо там. Иначе... не встанет.
– Сколько?
Он называет сумму. У меня подгибаются колени. Я сползаю по стенке на пол. Прямо на грязный пол, в своей куртке, с рюкзаком за плечами.
– Это ж... – шепчу я. – Это ж космос. Где взять?
– Я искал. – папа снова трёт лицо. – Всё перепродал. Всё, что можно. Долги остались. Если не верну – сяду. А маме надо сейчас.
– И что делать? – я смотрю на него и вдруг понимаю по его лицу: он что-то знает. Какой-то выход.
– Есть один человек. – говорит он тихо. – Юрий Сергеевич. Друг мой... бывший. Я ему звонил. У него деньги, связи. Он может помочь.
– И что? Поможет?
Папа молчит. Долго. Потом поднимает на меня глаза. В них тоска. И страх.
– Сказал, пусть Геля приедет. Лично. Поговорить.
Глава 2
Такси пахнет хвоей и мятными леденцами. Водитель что-то говорит про погоду, про пробки, про то, что весна в этом году поздняя. Я киваю, но не слышу ни слова. За окном проплывает город, в котором я выросла. Школа, где я училась. Парк, где мы гуляли с мамой. Детский сад, смешной, с бетонными слониками у входа.
Я не помню, как мы доезжаем. Просто в какой-то момент машина останавливается, и я вижу серое здание с облупившейся краской. Табличка: «Городская клиническая больница №...» Дальше не читаю.
Расплачиваюсь. Выхожу.
Внутри пахнет лекарствами, хлоркой и безнадёжной тоской. Коридоры длинные, с зелёными стенами, обшарпанными наполовину. Скамеечки, на которых сидят уставшие люди. Ждут. Все чего-то ждут.
Неврологическое отделение. Второй этаж. Регистратура. Женщина в окошке смотрит на меня усталыми глазами.
– Я к Ольге... – я на мгновение сбиваюсь, в горле першит, кашляю – К Ольге Владимировне Вольской. Моя мама. Инсульт.
– Подождите, вызову врача.
Жду. Минута, две, пять. Сердце колотится где-то в горле.
Наконец, выходит женщина в белом халате. Лет пятидесяти, уставшая, с седыми волосами, выбившимися из-под шапочки. В руках карта.
– Вы дочь?
– Да. Ангелина.
– Пойдёмте.
Мы отходим к окну в коридоре. Она листает карту, и я ловлю себя на том, что смотрю на её руки. Пальцы длинные, ногти аккуратно подпилены, декоративного маникюра нет.
– Ольга Владимировна... – врач заглядывает в карту. – Поступила три недели назад. Ишемический инсульт на фоне острого стресса. Состояние средней тяжести.
– Она... она поправится?
Врач поднимает на меня глаза. В них нет злости, нет равнодушия. Только усталость. И какая-то обречённость, от которой мне становится холодно.
– Выживет – да, – говорит она. – С такими диагнозами не умирают обычно. Но левая сторона парализована частично. Речь нарушена. В нашем отделении мы можем только стабилизировать. Поддерживать.
– А вылечить?
– Это не лечится таблетками. – она закрывает карту. – Ей нужна реабилитация. Специальный центр. Неврологический. Там занимаются восстановлением. Разрабатывают конечности, ставят речь. У нас в городе такой есть. Но он платный.
Я молчу. Уже знаю, что будет дальше.
– В бесплатной программе очереди немаленькие, – продолжает врач. – За полгода без движения мышцы атрофируются. Тогда уже никто не поднимет. Понимаете?
– Сколько стоит?
Она называет сумму. Я слышу каждую цифру. Они врезаются в мозг как гвозди.
У меня нет таких денег. У папы нет. У нас вообще ничего нет.
– Я могу к ней?
– Пять минут. – врач смотрит на часы. – Третья палата. Она не говорит, но слышит всё.
Я иду по коридору. Третья палата. Дверь приоткрыта. Толкаю.
Четыре койки. У окна – она.
Мама.
Я её сначала не узнаю. Потому что мама – это всегда красивая, ухоженная женщина, которая пахнет духами и печеньем. А здесь...
Она похудела. Сильно. Скулы заострились, глаза провалились. Левая сторона лица... она будто оплыла. Уголок рта опущен, глаз не закрывается до конца. Левая рука лежит поверх одеяла, безжизненная, чужая.
Она смотрит на меня. Правым глазом. Живым, родным.
И в этом взгляде – всё. Боль. Страх. И вдруг – радость. Такая огромная, что у меня перехватывает дыхание.
Я подлетаю. Падаю на колени прямо у койки. Хватаю её правую руку (живую, тёплую) и прижимаюсь к ней лицом.
– Мама... мамочка...
Она мычит. Пытается что-то сказать, но звук выходит невнятный. Левая сторона рта не слушается. Из правого глаза течёт слеза, она даже вытереть её не может.
Я целую её руку. Ладонь. Пальцы. Запястье. Щёку. Лоб. Волосы, уже пропахшие больничными запахами.
– Я здесь. Я приехала. Прости, что меня не было. Прости...
Она гладит меня по голове здоровой рукой. Тяжело, неуклюже. Пальцы путаются в волосах. И этот жест... такой родной, такой мамин... Я чувствую, как внутри разрывается что-то.
Поднимаю голову. Смотрю ей в глаза.
– Я тебя вытащу. – говорю твёрдо. – Слышишь? Ты встанешь. Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Я всё сделаю. Я не позволю тебе оставаться такой.
Она смотрит. В её глазах вопрос. Тот же, что у меня в голове: «Как, дочка? Где деньги?»
Не отвечаю. Я сама не знаю.
– Пять минут прошло, – медсестра стоит в дверях, женщина в возрасте, с лицом, которое видело слишком много смертей, чтобы удивляться жизни. – Вам пора.
Целую маму в последний раз. Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.
Мама смотрит на меня. Пытается улыбнуться. Получается криво, страшно, жалко.
Выхожу из палаты.
В коридоре на меня наваливается. Всё сразу. Прислоняюсь к стене и сползаю по ней. Сажусь прямо на пол, обхватываю колени руками и реву.
Люди проходят мимо. Смотрят, отводят глаза. Идут дальше. Здесь все плачут. Здесь это никого не удивляет.
Не знаю, сколько я так сижу. Минут пять. Десять. Время теряет смысл.
Потом встаю. Вытираю лицо рукавом и иду на выход.
Город встречает ветром и серым небом. До дома иду пешком, долго, почти час, но мне это нужно, нужно проветрить голову, нужно придумать хоть что-то, хоть какой-то выход из этого тупика.
В квартиру поднимаюсь через сопротивление. Дверь не заперта. Захожу.
Папа сидит на кухне, перед ним кружка с чем-то. Не пойму, с чаем или уже с чем покрепче.
– Ну что? – голос тихий, виноватый.
Я смотрю на него. На этого родного человека, который в грязной майке, с опухшим лицом кажется абсолютно чужим.
– Адрес давай.
– Какой адрес?
– Юрия Сергеевича своего, какой же ещё?
– Геля...
– Адрес, папа.
Он называет. Район, о котором я только слышала. Там, где живут те, для кого суммы в больнице – просто цифры.
Я смотрю на него в последний раз. На этого сломленного, жалкого человека. На свою жизнь, которая разлетелась вдребезги за один день.
Разворачиваюсь. Выхожу.
Визуал
Вольская Ангелина, 23 года
Глава 3
Такси привозит меня к высотному зданию из стекла и бетона. Я смотрю на него и не могу пошевелиться. Здесь живут люди, для которых деньги не зарабатываются тяжёлым трудом. Которым сумма, названная мне сегодня врачом, не кажется концом света, для них это просто цифры, бумажки...
А для меня это жизнь мамы.
– Девушка, вы выходите? – водитель оборачивается.
– Да. Простите.
Я вытаскиваю себя из машины, будто из трясины. Ноги ватные. Голова кружится. Но я иду.
Иду, потому что выбора нет.
В такси, пока город за окном сменял панельные многоэтажки на элитные кварталы, я успела надумать себе разного.
Как я могла не заметить?
Мы созванивались с папой раз в неделю. Он всегда говорил бодрым голосом: «Всё нормально, дочка, не переживай, учись». Я верила. Потому что хотела верить. Потому что моя голова была забита курсовыми, экзаменами, досрочной сдачей. Я так рвалась получить диплом, так хотела сделать им сюрприз, что не услышала...
А мама. Мама перестала брать трубку как раз три недели назад. Папа тогда сказал: «У неё голос пропал, простудилась, не может пока говорить». Я поверила. Я опять поверила. Потому что мне было удобно верить. Потому что если бы я забеспокоилась, если бы сорвалась и приехала раньше...
Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.
Если бы я приехала раньше, я бы увидела. Я бы что-то сделала. Может, не допустила бы этого всего. Может, мамин инсульт не случился бы. Может, папа не скатился бы на дно.
А я? Я училась. Старалась. Хотела порадовать их дипломом. Думала, что успею. Думала, что у меня есть время.
Время кончилось.
Я подхожу к подъезду. Стеклянные двери, домофон с камерой. Я смотрю на панель, и меня накрывает новая волна страха.
Я не знаю, чего боюсь больше. Что он откажет? Или что согласится?
Папа сказал: «Пусть Геля приедет». Не «пусть позвонит», не «пусть напишет». Приедет. Лично. Что это значит? Почему я ему нужна?
Я набираю код, который отец продиктовал по телефону. Дверь щёлкает, открывается.
Вестибюль пахнет чистотой и свежестью. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Я чувствую себя грязной. В своей куртке, которую я купила уже год назад, в джинсах, которые не меняла после поезда. Волосы растрепались, под глазами круги.
Подхожу к лифту. Нажимаю кнопку. Зеркальные двери разъезжаются, захожу внутрь и вижу своё отражение со всех сторон. Бледная. Растрёпанная. Чужая.
«Ты справишься, – говорю я себе. Ты должна справиться».
Но внутри всё трясётся.
Лифт открывается на восьмом этаже. На площадке две двери. Одна напротив другой. Мне нужна левая.
Я стою перед ней, поднимаю руку и не могу нажать кнопку звонка. Пальцы не слушаются. Сердце колотится где-то в горле.
А что, если он скажет «нет»? Что тогда?
Я не знаю. У меня нет плана Б. Нет денег. Нет связей. Есть только мама в больнице, папа в грязи и я с дипломом, который теперь кажется бесполезной бумажкой.
Нажимаю.
Звонок разносится внутри, гулкий, чужой.
Жду. Секунда, две, пять.
Дверь открывается.
На пороге стоит женщина. Лет сорока, ухоженная, в строгом платье-футляре, волосы собраны в идеальный пучок. Она смотрит на меня сверху вниз, и я снова чувствую себя запачканной.
– Вы к кому?
– К Юрию Сергеевичу. Я... – голос предательски дрожит. – Ангелина Вольская. Он ждёт.
Женщина окидывает меня взглядом. Мне кажется, она видит каждую пылинку на моей куртке, каждый спутанный волос.
– Проходите.
Она отступает в сторону, и я переступаю порог.
Квартира огромная. Я не успеваю рассмотреть детали, только ощущение простора, света, дорогой мебели. Везде идеальный порядок. Пахнет деревом и мужчиной, мужским парфюмом или силой, не знаю, но здесь явно не живёт женщина, а та, что меня встретила, просто работает здесь.
Она идёт впереди, каблуки цокают по паркету. Я тащусь сзади, как нашкодивший щенок.
– Подождите здесь.
Она оставляет меня в гостиной. Комната размером с нашу квартиру. Диваны, кресла, низкий столик из стекла. На стенах – картины, в которых я ничего не понимаю, но они выглядят дорогими. Огромное окно от пола до потолка, вид на город.
Я не сажусь. Стою посередине, сжимая лямку рюкзака, и жду.
За спиной раздаются шаги. Твёрдые, уверенные.
Я оборачиваюсь.
Он входит в гостиную, и я... я не знаю, что я ожидала увидеть. Старого друга папы. Мужчину с брюшком, в домашнем свитере, с доброй улыбкой.
Передо мной стоит кто-то совсем другой.
Юрий Сергеевич высокий. Широкие плечи, дорогой костюм: тёмно-серый, идеально сидящий. Он гладко выбрит, волосы аккуратно уложены. Лицо жёсткое, с чёткими скулами, прямым носом, волевым подбородком. И глаза. Тёмные, внимательные, тяжёлые. Они проходят по мне с головы до ног, и я чувствую себя раздетой.
Ему под сорок. Может, сорок. Он не выглядит старым. Он выглядит... опасным.
– Ангелина. – голос низкий, спокойный, без единой ноты удивления. – Проходи, садись.
Он говорит «на ты». Как когда-то, когда я была маленькой и он приходил в гости к отцу. Я помню его. Смутно. Высокий мужчина, который приносил мне шоколадку и называл «Лина». Но тот мужчина улыбался. Этот не улыбается.
Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.
– Можно я не буду садиться? Я не надолго.
Он поднимает бровь. Один короткий жест, и я чувствую, что уже сделала что-то не так.
Проходит к креслу, садится. Небрежно, расслабленно, как человек, который привык, что всё вокруг принадлежит ему. В том числе и я. Пока что только в его взгляде.
– Папа сказал... – начинаю я, и голос срывается, я откашливаюсь. – Вы можете помочь.
– Могу. – он смотрит на меня спокойно. – Садись, Ангелина. Я не люблю разговаривать, когда кто-то стоит.
Приходится сесть. Опускаюсь на краешек дивана, выпрямив спину, сжимая рюкзак на коленях перед собой, как щит.
– Я хотела бы узнать условия.
Глава 4
У меня внутри всё обрывается.
– Я... – голос садится. – Я не понимаю.
– Понимаешь, – он наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. Теперь его лицо ближе. И эти глаза. Тёмные, тяжёлые, неотвратимые. – Я помогу твоему отцу. Закрою долги. Найму адвоката, который не даст хода делу, отмажет от срока. Я положу твою мать в лучший реабилитационный центр, какой только есть в этой стране. Она встанет на ноги, Ангелина. Я это гарантирую.
У меня перехватывает дыхание. То, что он перечисляет – это всё. Всё, о чём я мечтаю. Всё, что нужно, чтобы спасти их.
– Но есть условие, – говорю я, не спрашиваю, понимаю.
– Есть, – он смотрит на меня слишком пронзительно. – Ты выходишь за меня замуж. И переезжаешь в этот дом жить.
Тишина.
Я слышу, как стучит моё сердце. Как гудит где-то далеко кондиционер. Как цокают по паркету каблуки женщины, которая, наверное, ушла на кухню.
– Замуж? – переспрашиваю я, голос звучит хрипло. – За вас?
– За меня, – он произносит это так, будто говорит о погоде. – Брак по контракту. Сроком на год. После можешь делать что хочешь.
– Но... – я мотаю головой, пытаясь переварить. – Зачем? Зачем вам это?
Он смотрит на меня. В его глазах что-то мелькает. То ли насмешка, то ли... я не понимаю.
– Мне нужна жена, – говорит он. – Для статуса. Для деловых партнёров. Для... определённых обстоятельств. Ты подходишь.
– Я? – я не верю. Это звучит как ложь. Я чувствую, что здесь что-то не так. Но я не могу понять, что именно. – Я подхожу? Чем?
– Ты умна. Красива. У тебя хорошее образование. – он перечисляет, как по списку. – И ты будешь послушной.
– Послушной? – меня передёргивает.
– Ты будешь делать то, что я скажу. – уточняет он. – И не будешь задавать лишних вопросов. В обмен на это я спасаю твою семью.
Я смотрю на него. На этого чужого, холодного человека. И понимаю, что он не шутит.
– А если я откажусь?
– Откажешься – твоё право, – он равнодушно пожимает плечами. – Но перспектива тебя ждёт такая себе: твой отец сядет, твоя мать останется парализованной, и ты будешь жить с этим до конца своих дней.
Каждое слово как пощёчина.
Я сжимаю лямки рюкзака так, что пальцы белеют.
– А я могу хотя бы подумать?
– На мой взгляд здесь не о чем думать, но если тебе так нужна пауза – думай, – Юрий Сергеевич встаёт. – Но недолго. Завтра утром я жду ответ. Если согласна – приезжай с паспортом. Если нет – не приезжай вовсе.
Он уходит из гостиной.
Я остаюсь одна в этом огромном, холодном, идеальном помещении.
Я не помню, как выхожу из квартиры. Не помню, как нажимаю кнопку лифта. Как выхожу из подъезда.
Вокруг темно. Фонари заливают тротуар жёлтым светом, выхватывая из темноты мокрый асфальт, скамейки, редких прохожих. Я выхожу на улицу и просто иду. Не знаю куда. Не знаю зачем.
Ноги несут меня вперёд, а в голове пустота.
Нет. Не пустота. В голове застряли слова. Они крутятся на повторе, как заевшая пластинка.
Ты выйдешь за меня замуж.
Я останавливаюсь посреди тротуара. Кто-то толкает меня плечом, что-то говорит, но я не слышу. Смотрю перед собой и пытаюсь дышать.
Замуж. За него.
Брак на год.
Фиктивный?
Я вспоминаю его лицо. Холодное, спокойное, уверенное. Вспоминаю его слова: «Ты будешь послушной». И жить я должна в его доме. В этой стеклянной башне, где всё чужое, дорогое, правильное.
Я делаю шаг. Ещё один.
Паника нарастает где-то в груди, сжимает горло. Я пытаюсь её подавить, но она лезет наружу. Слёзы подступают к глазам, я моргаю, смаргиваю, но одна всё равно скатывается по щеке. Вытираю её рукавом куртки.
Если я соглашусь...
Я иду дальше. Фонари мелькают один за другим. Люди проходят мимо: спешащие, уставшие, счастливые, равнодушные. А я – потеряна. Совсем потеряна.
Если я соглашусь, папа вылезет из долгов.
Отец перестанет пить. Перестанет сидеть в этой грязной квартире, заваленной бутылками и окурками. Он сможет начать сначала. У него будет шанс.
Если я соглашусь, мама получит лечение.
Лучший реабилитационный центр. Лучшие врачи. Она встанет на ноги. Она заговорит. Она снова будет улыбаться – настоящей улыбкой, а не той кривой, которая разрывает мне сердце.
Если я соглашусь, всё будет хорошо.
Для них.
Я останавливаюсь. Смотрю на своё отражение в тёмной витрине какого-то магазина. Бледное лицо, растрёпанные волосы, красные глаза.
А для меня?
Что будет у меня?
Я выйду замуж за чужого человека. Буду жить в его доме. Буду делать то, что он скажет. Буду послушной.
Год.
Всего год.
Но что значит «всего год», когда ты отдаёшь чужому человеку свою жизнь? Своё тело? Свою свободу?
Я прижимаю ладони к лицу. Пытаюсь успокоиться. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Вспоминаю маму. Её руку, гладящую меня по голове. Её глаза, полные боли и надежды.
Вспоминаю папу. Сломленного, жалкого, но всё равно моего папу. Который когда-то носил меня на плечах и учил не сдаваться.
Я убираю руки от лица. Смотрю в ночное небо. Звёзд не видно, город слишком яркий.
У меня нет выбора.
Наверное, его и не было с того момента, как я переступила порог родительской квартиры.
Достаю телефон. Смотрю на экран. Папа звонил два раза. Я не слышала, ставила на беззвучный режим.
Убираю телефон обратно.
Не сейчас.
Я не могу сейчас с ним говорить. Потому что, если услышу его голос сломаюсь. Или соглашусь сразу не думая. Или скажу «нет» и брошу трубку.
Я должна пережить эту ночь сама.
Я иду дальше. Не знаю куда. Просто иду по незнакомым улицам, среди чужих домов, чужих машин, чужих людей.
В голове крутится одно и то же.
Если я соглашусь, они будут спасены.
А что будет со мной?
Ответа нет.
– Девушка, а куда вы идёте в столь поздний час? Разрешите составить вам компанию? – несколько фигур в чёрном преграждают мне дорогу, не давая двинуться дальше.
