Текст книги "Друг отца. Плата за свободу (СИ)"

Автор книги: Катя Кекс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 5

Я останавливаюсь. Сердце ухает куда-то вниз.

– Негоже одной, а вдруг кто пристанет? – второй усмехается, голос скользкий, маслянистый.

– Дайте пройти, – голос звучит твёрже, чем я себя чувствую, делаю шаг в сторону, чтобы обойти.

Но он тоже делает шаг. Снова загораживает проход.

– Ну чего ты, красавица? Не будь букой. Поздно одной, опасно. А мы ребята хорошие, проводим.

– Я сказала – не нужно.

Поворачиваю назад. Там двое. Тоже не пропускают.

– А ты не торопись отказываться, – третий, тот, что слева, лениво ухмыляется. – Сейчас поговорим, познакомимся, а там глядишь и самой захочется.

– Я не знакомлюсь.

– Зря. Такая красивая девушка – и одна. Мужик, что ли, обидел?

Он делает шаг ко мне. Я шаг назад. Упираюсь спиной в кого-то, дёргаюсь, отскакиваю в сторону. Но они сужают круг. Три фигуры в чёрном, три пары глаз, три усмешки.

– Отпустите меня, – голос начинает дрожать, сжимаю кулаки, прячу дрожь.

– А мы и не держим, – парень в чёрном разводит руками. – Просто гуляем. Вместе.

– Мне не нужна ваша компания, – я пытаюсь говорить твёрдо, но в голосе проскальзывает паника. – Оставьте меня в покое.

– Обижаешь, – третий качает головой. – Мы же по-человечески...

Он тянет руку. Хватает меня за локоть. Пальцы сильные, горячие, впиваются в куртку.

– Пусти! – я вырываюсь, но он держит крепко. Второй хватает за вторую руку.

– Да ладно тебе, – голос уже не скользкий, а злой. – Не ломайся. Сказали – проводим, значит, проводим.

Они тянут меня в сторону. Туда, где у обочины стоит тёмная машина. Кто-то открывает заднюю дверь. Я упираюсь, дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но они сильнее. Их трое. Я одна.

– Пустите! Отпустите меня! Помогите!

Но вокруг никого. Улица пустая, как назло. Фонари горят равнодушно.

– Ори громче, – скалится первый. – Полицию ещё позови. Только они в этот район не ездят, наша это территория, а ты не наша, мы тебя не знаем, значит...

Я дёргаюсь из последних сил. Ногти царапают чью-то руку. Кто-то ругается матом.

– Да сядь ты, дура!

Меня толкают. Я почти падаю внутрь машины. И в этот момент меня прорывает.

– Вам всем будет плохо! – кричу я, голос срывается на визг, но мне плевать. – Вы не знаете, с кем связываетесь!

Смех. Громкий, наглый, уверенный.

– Ой, страшно, – ржёт первый. – С кем это мы связались, девочка? С дочкой маминой? Или папиной?

– Смотрите, как нас напугала, – второй изображает испуг, хватается за сердце. – Сейчас умрём.

– Кем будешь прикрываться? – третий склоняет голову набок, глаза щурятся. – Может и правда важная шишка? А может, ты эта? По вызову?

Он скалится. Они все скалятся. Они мне не верят. Ни секунды. Для них я просто девчонка, которая гуляет одна по ночам. Добыча.

А у меня нет выхода. Нет оружия. Нет защиты. Только слова. Только одно имя, которое я услышала сегодня и которое до сих пор не укладывается в голове.

– Я невеста Молотова! Знаете такого? – выкрикиваю я. – И сейчас иду от него домой!

Смех затихает.

Не сразу. Сначала они не понимают. Лица всё ещё перекошены в ухмылках. Но что-то щёлкает. Кто-то из них замирает первым. Потом второй. Третий.

Я смотрю на них. Вижу, как меняется выражение глаз. Как уходит наглость. Как появляется что-то другое. Страх? Неуверенность?

– Молотова? Да ты гонишь, – голос уже не скользкий, осторожный.

– Молотова Юрия Сергеевича, – повторяю я. Чётко. Громко. Чувствую, как каждое слово падает на асфальт бетонной плитой. – И если вы меня тронете, он найдёт вас. Где угодно. Когда угодно. И живьём закопает.

Я не знаю, правда ли это. Я вообще ничего о нём не знаю. Но сейчас я готова поверить во что угодно. Потому что они верят. Я вижу.

Эти придурки переглядываются. Молча. Быстро. Как будто решают что-то без слов.

Первый кивает.

– Ладно, – он отступает, поднимает руки, показывая, что не тронет. – Бывай.

– Но если узнаем, что это не так, – второй вдруг подаётся вперёд, лицо становится злым, – если ты нас развела, крошка, то тебе хана. Поняла? Мы тебя тоже достанем. Мало не покажется.

И они уходят.

Быстро. Молча. Три фигуры в чёрном ныряют в машину, хлопают дверями. Двигатель ревёт, и через секунду их нет.

Я стою посреди тротуара одна. Ноги дрожат. Руки дрожат. Всё тело дрожит.

Прислоняюсь к фонарному столбу. Закрываю глаза. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Они ушли. Всё кончилось.

Но внутри что-то изменилось.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё трясутся. Но в голове вдруг становится ясно.

Только что три здоровых парня, которые могли сделать со мной всё, что угодно, услышали имя того, у кого я только что была в квартире и сбежали. Испугались. Потому что Юрий Сергеевич Молотов – это сила, с которой они не хотят связываться.

Я знала, что друг отца богат. Но я не знала, что он такой.

Вспоминаю его спокойное лицо. Его низкий голос. Его слова: «Ты будешь делать то, что я скажу. И не будешь задавать лишних вопросов».

Это не было просьбой. Это было предупреждением.

Я могу выйти замуж за человека, чьё имя заставляет людей бежать. Чьё имя работает как оружие. Чьё имя только что спасло меня от того, о чём я боюсь и думать.

Или... поставило в ещё большую ловушку?

Я смотрю в ночное небо. Звёзд по-прежнему не видно.

Достаю телефон. Смотрю на экран. Папа звонил ещё три раза. Я пропустила.

Я набираю сообщение. Короткое.

«Я принимаю его предложение».

Отправляю.

И иду дальше. Теперь я знаю, куда. Обратно. К дому Молотова. К своей новой жизни.

Клетка только что захлопнулась. Но я сама выбрала в неё войти.

Глава 6

Я стою у стеклянных дверей его дома и смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат. Всё тело дрожит. Холодно. Или нет? Я не могу понять. Кажется, я вообще перестала что-либо чувствовать, кроме одной тяжёлой, давящей мысли, которая пришла где-то на полпути сюда: я согласилась.

Телефон в кармане молчит. Папа не ответил на моё сообщение. Может, уснул. Может, напился. Может, ему просто плевать, потому что он уже знал, каким будет мой ответ. Знал с того момента, как произнёс имя Юрия Сергеевича.

Я поднимаю голову. Смотрю на домофон. На кнопки. На камеру, которая, наверное, уже видит меня: потерянную, замёрзшую, с красными глазами и растрёпанными волосами.

Нажимаю.

Тишина. Один гудок. Второй.

– Да.

Его голос. Низкий. Спокойный. Как будто он ждал. Как будто знал, что я вернусь.

– Это я, – говорю. И замолкаю. Потому что не знаю, как меня теперь называть. Ангелина? Геля? Лина? Я вещь. Товар. Кукла, которую он покупает.

– Заходи, – говорит он, и дверь щёлкает.

Я толкаю стеклянную створку. Вхожу.

Вестибюль такой же, как час назад. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Он смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Но сейчас мне всё равно. Пусть смотрит. Пусть запоминает. С завтрашнего дня я буду здесь жить.

Лифт поднимает меня на восьмой этаж. Двери открываются. Я выхожу и вижу, что левая дверь приоткрыта. Он ждёт. Открыл, оставил проход. Как будто знал, что я не сбегу. Как будто был уверен.

Я делаю шаг. Второй. Третий.

Захожу.

В прихожей никого. Та же идеальная чистота, тот же запах дерева и цветов. Но женщина в строгом платье-футляре исчезла. Может, ушла. Может, он её отпустил. Чтобы мы остались одни.

Я снимаю обувь. Ставлю рюкзак на пол. Обнимаю себя за плечи, потому что руки всё ещё дрожат, и мне нужно хоть что-то, чтобы удержать себя от того, чтобы не развалиться на части.

Шаги. Я слышу их раньше, чем вижу его. Твёрдые, уверенные, неспешные.

Он появляется из коридора. Без пиджака. Только белая рубашка с закатанными рукавами. Я замечаю его руки: сильные, жилистые, с чёткими венами. И почему я смотрю на его руки? Я должна смотреть в глаза. Должна быть смелой. Должна показать, что не боюсь.

Но я боюсь. Я очень боюсь.

– Решилась, – говорит он. Не спрашивает. Утверждает.

– Да, – мой голос тихий. Слишком тихий.

– Проходи.

Он разворачивается и идёт обратно в коридор. Не оглядывается. Ему не нужно. Он знает, что я пойду. Потому что деваться некуда.

Иду.

Гостиная та же. Огромная, холодная, идеальная. Но теперь на столе стоит чайник и две чашки. Одна наполнена. Другая пустая. Он садится в кресло, кивает на диван.

– Садись.

Сажусь. На тот же край. Прямая спина, сжатые колени. Руки обхватывают плечи, потому что я не знаю, куда их деть.

Он наливает чай в пустую чашку. Подвигает ко мне.

– Пей.

Не хочу пить. Я хочу исчезнуть. Хочу, чтобы этот день закончился. Чтобы я проснулась в своей общаге, заваленная учебниками, и поняла, что всё это был страшный сон. Но чай пахнет мятой и чем-то успокаивающим, и мои пальцы сами тянутся к тёплой керамике.

Беру чашку в руки. Делаю глоток. Обжигаюсь. Ставлю обратно.

– Я согласна, – говорю. Нужно произнести это вслух. Официально. Как сделку. – Я выйду за вас замуж.

Он смотрит на меня. Спокойно. Без эмоций. Как будто я сказала, что на улице идёт дождь. Или что завтра вторник.

– Умница, – произносит он. И в этом слове нет ни тепла, ни похвалы. Только констатация факта.

– Но я хочу знать детали, – добавляю я. – Как это будет. Что я должна делать. И... что я получу взамен.

– Взамен ты уже получила, – он откидывается в кресле. – Твой отец не сядет. Твоя мать встанет на ноги.

– Я хочу это видеть, – мои пальцы сжимаются. – Я хочу быть уверена, что вы сделаете то, что обещаете.

Он усмехается. Первая эмоция за весь вечер. Короткая, холодная, как лезвие.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Ангелина.

– Тогда у нас не будет сделки, – говорю я и чувствую, как внутри всё обрывается. Но я не могу иначе. Я не могу просто поверить ему на слово. Не после того, как увидела папу в грязи и маму на больничной койке. – Я должна быть уверена.

Он смотрит на меня. Долго. Я не отвожу взгляд. Внутри всё дрожит, но я смотрю. Прямо в эти тяжёлые, тёмные глаза.

– Завтра утром я звоню адвокату, – наконец говорит он. – В течение недели долги твоего отца будут закрыты. Уголовное дело прекращено. Твою мать переведут в центр «Неврология плюс» в понедельник. Лучший реабилитационный центр в городе. Я уже договорился.

Я замираю.

– Вы... вы уже договорились?

– Я был уверен, что ты согласишься, – он берёт свою чашку. Отпивает чай. Спокойно, будто говорит о погоде. – У тебя не было выбора, Ангелина. Ты умная девушка. Ты всё понимаешь.

Я смотрю на него. И чувствую, как внутри что-то оседает. Тяжёлое. Холодное. Бесповоротное.

Он прав. У меня не было выбора. Не было с того момента, как папа произнёс его имя. Может, даже раньше. Может, с того момента, как мама упала и не смогла подняться.

– Что я должна делать? – спрашиваю. Голос ровный. Мёртвый.

– Жить здесь. – он ставит чашку. – Быть моей женой. Для всех. Для общества, для партнёров, для семьи.

– А наедине?

– Наедине ты будешь делать то, что я скажу.

Я сглатываю.

– Это... брак по контракту?

– По контракту, – кивает он. – Сроком на год. По истечении года ты свободна. Можешь уйти. Можешь остаться. Решать тебе.

– А если я захочу уйти раньше?

– Ты не сможешь этого сделать.

Я смотрю на него. Не понимаю.

– Вы убьёте меня? – спрашиваю прямо. – Или что-то сделаете с моей семьёй?

Он усмехается. На этот раз усмешка выходит другой. Не холодной. Почти... живой.

– Никого я не буду убивать, Ангелина. – он наклоняется вперёд, смотрит мне в глаза. – Но ты не захочешь уйти. Потому что я сделаю так, чтобы тебе было хорошо здесь. Очень хорошо.

Глава 7

Утром я просыпаюсь оттого, что не понимаю, где нахожусь. Потолок слишком высокий. Кровать слишком мягкая. Воздух пахнет цветами, а не дешёвым стиральным порошком и старой мебелью.

Потом память медленно возвращается. А вместе с ней и тяжесть в груди.

Я выхожу замуж. Сегодня подаём заявление.

Сажусь на кровати. Оглядываю комнату. Сквозь огромные окна льётся солнечный свет, и в нём видно каждую пылинку. Всё чужое. Всё не моё. Я чувствую себя гостьей. Или вещью, которую принесли в дом и пока не распаковали.

В дверь стучат. Коротко, уверенно.

– Ангелина, вы встали? – голос той самой женщины. Горничной.

– Да, – хриплю я, откашливаюсь. – Да, я... только проснулась.

– Юрий Сергеевич ждёт вас к завтраку через полчаса. Я оставлю вещи, которые он просил надеть, у двери.

Я слышу, как что-то ставят на пол. Шаги удаляются.

Подхожу к двери. Открываю. На пороге несколько пакетов. Я заглядываю внутрь и понимаю, что это одежда. Брюки, блузка, бельё, даже обувь. Всё моего размера. Всё дорогое, но без лишней вычурности, спокойных тонов.

Он подготовился. Знал, что я приду. Знал, что соглашусь. Может, даже знал, какой размер мне заказать.

Меня передёргивает, но отказаться я не могу. Надеваю всё что мне принесли и приятно удивляюсь новым ощущениям. Я никогда не носила такие ткани, это, наверное, стоит целое состояние. Натуральный шёлк блузы холодит кожу, брюки сидят чётко по фигуре, нигде не морщатся и не топорщатся, про бельё я вообще молчу, оно просто шикарное.

Завтракаем мы в гостиной. На столе кофе, свежие круассаны, фрукты, сыр. Я сажусь напротив своего будущего мужа и впервые вижу Молотова при дневном свете.

Он в тёмном костюме, белая рубашка, идеально выбритый. Волосы уложены. От него пахнет дорогим парфюмом с нотками табака и натуральной кожи. Он выглядит так, будто уже прожил этот день, пока я только проснулась.

– Ешь, – кивает он на мою тарелку. – Нам много куда сегодня ехать.

Я беру круассан. Откусываю. Не чувствую вкуса.

– Куда именно? – спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

– Сначала в ЗАГС. Подадим заявление. Потом к нотариусу. Брачный договор.

Я поднимаю голову.

– Брачный договор? Зачем?

– Смешная ты, неужели думала, что я отпущу тебя через год с половиной моего состояния? – он усмехается. – Нет, Ангелина. Ты получишь ровно то, что я обещал. Спасённую семью. И свободу через год. Никаких твоих претензий на мои активы.

Я сглатываю. Не потому, что хочу его деньги. Просто очередное напоминание о том, что я здесь не невеста, а лицо, с которым заключают контракт.

– Я прочитаю договор, – говорю твёрдо. – Перед тем как подписать.

Он смотрит на меня. Долго. В его глазах я улавливаю что-то похожее на одобрение. Или насмешку. Не могу разобрать.

– Конечно, – говорит он. – Читай сколько хочешь.

ЗАГС – серое здание с колоннами и длинной очередью в коридоре. Но мы не стоим в очереди. Молотов проходит внутрь, кивает кому-то, и нас тут же приглашают в отдельный кабинет.

Женщина в строгом костюме улыбается. Заполняет документы. Спрашивает мои данные. Я отвечаю автоматом. Год рождения. Место рождения. Паспорт. Всё как во сне.

– Распишитесь здесь и здесь.

Я беру ручку. Смотрю на пустые строчки. Если я сейчас поставлю подпись, то через месяц стану женой Юрия Сергеевича Молотова. Женой. Это слово звучит как приговор.

Торопливо вывожу свою подпись, рядом со мной молча расписывается он. Быстро, уверенно не глядя.

Женщина поздравляет нас. Вручает какой-то талон. Называет дату, Молотов кивает, берёт меня под локоть и выводит из кабинета.

Нотариальная контора находится в бизнес-центре на соседней улице. Белые стены, кожаные кресла, пахнет дорогим кофе. Нотариус – женщина лет пятидесяти, в очках, с цепким взглядом. Она раскладывает перед нами документы, что-то объясняет про имущество, про доли, про обязательства. Я не слушаю. Я смотрю на стопку бумаг, которую мне предстоит подписать.

– Ангелина Владимировна, вам нужно ознакомиться с содержанием, – нотариус пододвигает ко мне экземпляр.

Я беру. Начинаю читать.

Пункт первый. Пункт второй. Раздел об имуществе. Раздел о долгах. Раздел о том, что я не имею права претендовать на счета, недвижимость, акции.

Я читаю дальше. Пункт о том, что в случае расторжения брака я не получаю ничего, кроме того, что было оговорено отдельным приложением.

Я листаю. Ищу приложение. Там всего одна страница.

«В случае исполнения супругой обязательств по договору в течение установленного срока, супруг обязуется оплатить лечение матери супруги, Ольги Владимировны Вольской, в реабилитационном центре „Неврология плюс“ в полном объёме, а также погасить долговые обязательства отца супруги, Владимира Николаевича Вольского, в сумме, указанной в приложении № 2».

Я поднимаю голову, смотрю на Молотова. Он сидит напротив, закинув ногу на ногу, и ждёт. В его взгляде нет нетерпения. Он спокоен. Уверен. Как человек, который точно знает, чем закончится этот разговор.

– Всё так, как я обещал, – говорит он.

– Я хочу проверить цифры, – говорю я. – Сумму долга. Стоимость лечения.

– Проверяй.

Я опускаю глаза. Читаю дальше. Приложение номер два. Сумма. Она совпадает с той, что называл папа. Плюс проценты, которые набежали за последний месяц. Реабилитационный центр. Стоимость. Курс. Сроки. Всё прописано. Всё честно.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на нотариуса. На её нейтральное лицо.

– Я хочу прочитать ещё раз, – говорю. – Весь договор. Сначала.

Нотариус кивает. Я переворачиваю страницы. Начинаю снова. Вчитываюсь в каждое слово. В каждую запятую.

Молотов молчит. Я чувствую его взгляд на себе. Он не торопит. Не давит. Просто смотрит. И от этого взгляда у меня немеют пальцы, и слова начинают плыть перед глазами.

Я читаю. Снова. И снова. Понимаю, что не запоминаю ни одного пункта. Просто вожу глазами по строчкам, пытаясь удержать контроль. Пытаясь показать, что я не просто кукла, которая подписывает всёподписать не глядя.

Глава 8

Стилист появляется на следующее утро после подписания договора.

Я слышу звонок в дверь, потом голоса, а через десять минут Лидия стучится в мою комнату.

– Ангелина, к вам приехали.

Я выхожу в гостиную и вижу женщину лет сорока. Волосы собраны в идеальный пучок, одежда чёрная, строгая, на руке планшет. Она окидывает меня взглядом, и я чувствую себя экспонатом на осмотре.

– Доброе утро, – голос у неё деловой, без лишних эмоций. – Я Светлана, стилист. Юрий Сергеевич поручил мне подготовить ваш гардероб.

– Мой гардероб, – повторяю я за ней, звучит глупо. – Понятно.

– Хорошо. Можете показать, что у вас есть?

Я веду её в свою комнату. Открываю шкаф, где висит то немногое, что купил мне Молотов для поездок в ЗАГС и к нотариусу.

Светлана смотрит. Молчит. Её лицо не меняется, но я чувствую, что она думает.

– Хорошо, – говорит, наконец. – Будем работать с нуля.

Следующие три часа я мерю одежду. Много одежды. Светлана привезла с собой целую вешалку – платья, брюки, блузы, пальто, обувь. Я одеваюсь, раздеваюсь, снова одеваюсь... Дамочка что-то помечает в планшете, определённые вещи откладывает, какие-то сразу убирает.

– Юрий Сергеевич хочет, чтобы вы выглядели безупречно, – поясняет она, поправляя лямку на моём плече. – Для него это важно.

Для него. Не для меня. Режет уши, но я не меняю равнодушного выражения лица.

Я смотрю на себя в зеркало. На мне длинное кашемировое платье цвета слоновой кости, мягкое, дорогое. Оно сидит идеально: подчёркивает талию, скрывает то, что нужно скрыть, открывает то, что нужно открыть.

Я выгляжу... как кто-то чужой, не я.

На следующий день приезжает парикмахер.

Мужчина с тонкими пальцами и острыми ножницами. Он долго рассматривает мои волосы, пропускает пряди между пальцами, что-то бормочет себе под нос.

– Длина останется, – говорит он наконец. – Но форму нужно подправить. Слишком тяжело лежат.

Я сижу в кресле, смотрю, как пряди падают на пол. Всего несколько сантиметров, но мне кажется, что я теряю часть себя. Что-то, что было моим. Моим выбором.

Потом визажист. Она учит меня делать макияж «для выхода». Естественно, дорого, безупречно.

– Главное – глаза, – объясняет она, водя кисточкой по моим векам. – У вас очень выразительные глаза. Их нужно подчёркивать.

Я смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит женщина, которую я не знаю. Красивая. Ухоженная. Чужая.

– Ангелина, – визажист наклоняет голову. – Вы в порядке?

– Да, – отвечаю я. – Всё нормально.

Через пять дней после подписания договора я впервые еду в реабилитационный центр.

Машина Молотова ждёт у подъезда. Водитель открывает дверь, называет меня «Ангелина Владимировна», и я вздрагиваю – так официально, меня ещё никто не называл.

Центр находится за городом. Белое здание среди сосен, ухоженная территория, скамейки, клумбы. Внутри пахнет не лекарствами, а цветами и деревом. Светлые коридоры, удобные кресла, тихая музыка.

Меня провожают до палаты. Я толкаю дверь.

Мама сидит в кресле.

Сидит. Сама.

Я замираю на пороге.

Она похудела, лицо всё ещё асимметричное, левая рука лежит на подлокотнике неподвижно. Но она сидит. Глаза живые, чистые. И когда она видит меня, в них появляется свет.

– Геля... – её голос тихий, хриплый, но это слова. Не мычание, не звуки. Слова. – Гелечка...

Я подлетаю, падаю перед ней на колени, прижимаюсь к ней, чувствуя родное тепло и запах мамы. Она тянет ко мне левую руку. Пальцы дрожат, не слушаются, но они двигаются. Она гладит меня по голове, неуклюже, тяжело, но гладит.

– Мама, – у меня голос ломается. – Ты обязательно поправишься...

– Не плачь, – шепчет она. – Всё... хорошо.

Я сжимаю её правую руку, целую пальцы. Плачу. Не могу остановиться.

– Ты встанешь, – говорю я. – Слышишь? Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Всё будет хорошо.

Она кивает. И вдруг улыбается. Криво, потому что левая сторона всё ещё не слушается, но это улыбка. Настоящая.

– Жених... у тебя хороший, – выдыхает она.

Я замираю. Смотрю на неё. Она не знает. Она не знает, что этот брак – сделка. Что я здесь не потому, что люблю. Что её «хороший жених» – это человек, который купил меня.

– Хороший, – говорю я, улыбаюсь. – Самый лучший.

Мама гладит меня по щеке. Её пальцы холодные, но я чувствую тепло.

– Счастлива... будешь, – шепчет она.

Я киваю. Не могу говорить. Потому что, если открою рот – разревусь.

Я выхожу из палаты, прислоняюсь к стене в коридоре и даю волю слезам.

Плачу, закрывая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Потому что всё хорошо. Мама выздоровеет. Мама встанет. Молотов сдержал слово.

А я?

Я выхожу замуж за человека, которого не люблю. И только что солгала маме, что он самый лучший.

Я не знаю, сколько стою так. Пять минут. Десять. Потом вытираю лицо, поправляю волосы, делаю глубокий вдох.

Возвращаюсь в палату с улыбкой.

– Мам, я к тебе приеду на днях. А сейчас мне пора.

– Иди, иди, – она сжимает мою руку. – Я... в порядке.

– Я люблю тебя.

– И я... тебя.

Жизнь в доме Молотова течёт по расписанию.

Я просыпаюсь в восемь. Завтракаю одна – он уже уехал. Лидия накрывает на стол, спрашивает, что приготовить на обед, и я чувствую себя гостьей в этом доме. В доме, в котором я проживу целый год, и который никогда не станет моим.

В десять приходит репетитор по этикету. Елена Павловна – женщина с седыми волосами и цепким взглядом. Она учит меня, как правильно сидеть за столом, как держать вилку, как здороваться с важными людьми.

– Юрий Сергеевич хочет, чтобы вы чувствовали себя уверенно в любом обществе, – объясняет она.

Я слушаю. Киваю. Делаю, как она говорит.

Потом обед. Потом свободное время. Я гуляю по дому, рассматриваю картины на стенах, выхожу на балкон, смотрю на город. Иногда читаю. Иногда просто сижу в своей комнате и смотрю в потолок.