Текст книги "Гиностемма (СИ)"

Автор книги: Катерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– РенИ, дорогой! – всплеснула она руками и тут же заключила мужчину в объятия, не обращая внимания на Полину, все еще держащую Гарнье за руку.

– Роуз, вы все хорошеете! – оставляя на румяных

щеках приветственные поцелуи, отвесил комплимент Рейнар, не без труда освободился из кольца рук и представил Полину: – Мадемуазель Эрлих сегодня составит нам с дядей компанию.

Взгляд улыбчивой Роуз переметнулся на девушку, и та почувствовала себя провинившейся студенткой в кабинете декана. Серые глаза изучали, просвечивали, подобно лучам Рентгена с головы до ног. Длилось это буквально мгновение, в следующее – Роуз уже сердечно прижимала Полину к мягкой пышной груди и шептала, обдавая сладковатым дыханием:

– Милая, ты такая хорошенькая. Просто чудесно, что малыш РенИ привел тебя к нам! – и, уже обращаясь к искусствоведу, добавила, – наконец-то ты обратил внимание на кого-то не нарисованного на картине. Такой дивный цветочек….

Последняя фраза была обращена не столько к девушке, сколько к клематису на ее плече. Не успела Полина толком смутится, как женщина всплеснула руками и с показательно громкими причитаниями:

– Что ж это я, совсем забыла про вафли, они же сгорят! – шустро выбежала из гостиной.

– Иногда мне кажется, что вся дядина корпорация держится не на его решениях, а на вкусных завтраках и заботе тети Роуз, – на вопросительный взгляд Рей пояснил: – она его экономка, рядом сколько себя помню. Когда граф впервые пригласил меня погостить, именно Роуз гуляла со мной в парке, ездила на аттракционы и тогда же подсадила на свои вафли. Они лучшие в Бельгии, я не шучу!

Вафли действительно были восхитительны – золотистые, нежные, под тонким слоем сахарной пудры, украшенные воздушными пиками взбитых сливок и ароматной свежей клубникой, они умоляли быстрее приступить к еде. Сидя за большим столом, выточенным из глыбы прозрачного камня (горный хрусталь, как между делом заметил Рей), Полина с трудом сдерживала урчание в желудке, предвкушающем вкусную трапезу. Хозяин апартаментов появился только когда на столе возник пузатый фарфоровый чайник и чайные пары на три персоны. Неуловимое движение воздуха и последовавшее за ним мгновенное изменение атмосферы в комнате заставили сидящую спиной к балкону Полину повернуться – в распахнутых дверях стоял знакомый по недавней встрече в музее мужчина. В этот раз, на смену строгому деловому костюму пришли брюки из мягкого вельвета; верхние две пуговицы элегантной рубашки из тонкого шелка были небрежно расстегнуты. Запах дорогого табака и благовоний заполнил гостиную.

– Он все это время ждал за дверью? – непроизвольно вырвалось у Полины тихим шепотом.

– Балкон опоясывает пентхаус по кругу, – так же негромко пояснил Рейнар и одобряюще сжал под столом девичью ладонь. Сквозь толщу хрусталя их сплетенные пальцы выглядели гипертрофированно громоздкими, подобными уродливым корявым когтям.

– Доктор Гарнье, мадемуазель Эрлих, простите, что заставил вас ждать, неотложные дела не чтят святость воскресного утра. В прошлый раз мы не были представлены друг другу – Маттео Кохани, дядя Рейнара и, по совместительству, ваш далекий родственник.

На этих словах какая-то незримая сила подняла Полину из-за стола, вынудила присесть в старомодном реверансе и протянуть руку. Благосклонно улыбнувшись девушке, мужчина поклонился и коснулся холодными губами тыльной стороны ладони. Поцелуй показался обжигающе горячим, точно на кожу капнули разъедающей кислотой.

– Как приятно, когда у молодежи такие хорошие манеры! – умилилась экономка и громко всплеснула руками.

– Спасибо, Роуз, дальше я сам, – Маттео Кохани взял в руки в чайник и не терпящим возражения взглядом выпроводил с любопытством косящуюся на гостей женщину за дверь.

– По старинному семейному рецепту, – пояснил, наливая в тонкий фарфор смолянистую густую жидкость, – в основе сорокалетний шен-пуэр цзинь гуа* (сорт чая пуэр, прошедший длительную естественную ферментацию, спрессованный в форме тыквы. Такой чай использовался для подношений императорам, и не доступен в свободной продаже), а так же садовые травы, ягоды, фрукты и особые секретные ингредиенты от матушки Роуз, – мужчина едва заметно улыбнулся и хитро подмигнул Полине бездонным черным глазом. Другой, пронзительно серый, словно вовсе не участвовал в диалоге, сохраняя ледяное спокойствие.

Вкус у чая оказался насыщенным, обволакивающим, с легкой маслянистой горчинкой, оседающей в глубине неба, быстро сменяемой медовой сладостью цветущих лугов. Сахарные вафли таяли во рту, теплая ладонь Рейнара согревала острую коленку под хрустальной толщей стола, а сидящий напротив разноглазый миллиардер уже не казался Полине ни пугающим, ни странным. Напротив, ей нравилось наблюдать за изменением его лица – в профиль, когда был виден только бездонный правый глаз, мужчина выглядел загадочным хранителем древней тайны, когда же он оборачивался и собеседника пронзала сталь серого, девушка воображала себе рокового дуэлянта, готового сразиться за честь прекрасной дамы. К делам Рея дядя проявлял трогательное участие, с одинаковым неподдельным интересом уточняя и про здоровье родителей, и про грядущие выступления и публикации. Минут через двадцать не столько светского, сколько семейного бранча, Полина позволила себе расслабленно откинуться на спинку стула и обратиться с вопросом к хозяину дома:

– Граф Кохани, месье, ваша светлость… – стушевалась, не зная, как лучше и правильнее, но быстро взяла себя в руки, – доктор Гарнье рассказал мне о ваших исследованиях семейного древа…

Продолжать реплику не потребовалось – оба глаза, и угольно-черный, и ледяной серый, уставились на девушку:

– Я рад, мадемуазель Эрлих, что мой племянник ввел вас в курс. Таким образом, мы сможем быстрее перейти к сути, а времени у меня сегодня, к сожалению, в обрез. Как вы уже знаете, мы все происходим от одной загадочной женщины, носящей имя Повилика и жившей более пятисот лет назад. Линии наши развивались обособленно и до поры до времени не контактировали. Насколько я могу судить, ваша ветвь предпочитала оставаться в тени и не привлекать внимания. Даже если поначалу это было не так, пара ритуальных костров поспособствовала усилению секретности прекрасных оплетающих сестер. – Мужчина салютовал девушке чашкой чая. Полина в ответ поклонилась со сдержанной, но гордой улыбкой. – И возможно, мы бы с вами так и не пересеклись, если бы однажды, один из нас не встретил одну из вас. Знаете ли вы, мадемуазель, на что способны отвергнутые мужчины? Впрочем, откуда, вы еще столь юны…. Но что такое быть отверженным для того, кто рожден любить и отдавать? Это все равно что звездолет без космоса, или ложка для мороженного в горячем цеху….

Граф задумчиво прикрыл глаза, точно наслаждаясь собственными поэтическими эпитетами, затем встряхнул головой и уже по-деловому продолжил:

– У меня есть все основания полагать, что большая часть крупных мировых катаклизмов, эпидемий и войн минувшего столетия прошла не без активного участия нашего родственника, свихнувшегося от несчастной любви, – Полина хотела возразить, не слишком ли грандиозно и масштабно это звучит, но мужчина оборвал ее порыв повелительным жестом, стремительно поднялся и принес со стеллажа массивный альбом в потертом кожаном переплете.

– Смотрите внимательно, мадемуазель. Мода менялась, но лицо – все то же.

С пожелтевшей плотной бумаги первого снимка смотрели трое – крупная высокая женщина широко улыбалась и обнимала за плечи двух мужчин. Один из них был ниже ее на полголовы и, судя по размытому фокусу на лице, никак не мог решить – глядеть ли ему в камеру или на спутницу. Язык тела не говорил – кричал о близких отношениях с той, что несколько по-матерински положила руку на его плечо. Другой мужчина, худой и рослый, держался обособленно, устремленный в камеру взгляд был равнодушен и пуст, а на губах застыла неприятная ухмылка.

– Он! – почему-то вслух выпалила Полина и, не отдавая себе отчета в действиях, ткнула пальцем в фигуру высокого незнакомца. На удивленный взгляд Рейнара пояснила, – я видела его в воспоминаниях тети Полин.

– Да, мадемуазель, это – Карел Кохани, его брат Бейзил и Зоя Алмазова – члены радикальной экстремисткой организации, сейчас бы их назвали террористами.

«Российская империя, Санкт-Петербург, 1904 год» – значилось под фотографией.

– В некотором роде – это фото переломного момента, определившего дальнейший путь. Конечно, человек, решивший доказывать свою правоту с помощью бомб и убийств, изначально наделен сомнительной моралью, но младший брат все-таки сдерживал Карела. Пока в 1904-м не произошел конфликт, повлекший за собой трагедию.

На соседней странице были приклеены газетные вырезки. На одной из них схематический черно-белый фоторобот сильно напоминал мужчину из видений Полины.

– Я не знаю русского, – девушка пожала плечами.

– Все просто. Санкт-Петербургские ведомости пишут о страшном убийстве, произошедшем в дачном поселке под столицей. Полицией обнаружены трупы девицы Алмазовой и, предположительно, ее сожителя Бейзила Кохани. Тело последнего зверски изуродовано. А «Северная почта» на следующий день выходит уже с предполагаемым портретом преступника, который, вероятно, скрылся в Финляндском княжестве. Сфотографируйте, на досуге сможете перевести, чтобы не верить мне на слово, – Маттео пододвинул альбом поближе к Полине. Девушка сделала несколько снимков на смартфон и перелистнула страницу. Длинные ряды больничных коек, огромный ангар, уже знакомый мужчина в белом врачебном халате. 1918-ый год.

– Эпидемия испанского гриппа, а на соседней странице – индийская холера, за десятилетие до этого. Не обманывайтесь белым халатом – этот врач нес больным не избавление, а сеял смерть. Карантинный сорняк, – сквозь сжатые губы выплюнул граф с неожиданной злобой. – Полистайте сами, Карел в эпицентре каждой болезни последнего столетия, миллионы смертей, пандемии, захватывающие мир.

– И последняя? – Полина вынужденно сделала большой глоток мутного вязкого чая. В горле пересохло, пальцы на чашке мелко подрагивали.

– Камеры в аэропорту Пекина зарегистрировали похожего человека за несколько дней до первого смертельного случая. В следующую встречу я дам вам полный доступ к архивам. Десятки часов записей, терабайты данных – сможете сами убедиться и сделать выводы. Его живительная сила прокисла, испортилась, изменила полярность – отвергнутый любимой, вместо спасения жизни, он стал ее отравлять. Полистайте пока альбом, там много интересного, а я достану еще один аргумент.

Девушка послушно коснулась плотных страниц: мировые войны, техногенные катастрофы, природные катаклизмы – кошмарные фото, свидетельства миллионов смертей и масштабных разрушений, были наклеены на каждом развороте, и с большинства из них смотрело непроницаемое лицо с едва заметной неприятной ухмылкой.

Тем временем, хозяин пентхауса положил на стол стопку потрепанных тетрадей.

– Бухгалтерские книги, – пояснил мужчина, – мы обнаружили их вместе с портретом вашей родственницы, мадам Ларус. Обратите внимание на даты.

Полина внимательно пригляделась к цифрам на обложках, а Маттео прокомментировал:

– 1908-ой – тунгусский метеорит, 1915-ый – начало первой мировой войны, 1918ый – эпидемия «испанки»… Внутри подробный список удачных сделок, выгодных приобретений, успешных вложений и других профитов, которые из всего этого извлек один человек.

«Поставка снарядов», «субсидии на погребение», «процедуры банкротства», «прибыль доходных домов», «вакцинация» – аккуратные ряды цифр и лаконичные записи мелким убористым почерком. Сами надписи говорили мало, но, сопровождаемые комментариями месье Кохани, обретали чудовищный смысл. Одинаковый почерк, одна и та же манера письма, ровные, идентичные друг другу столбцы данных. Полина почувствовала головокружение и покалывание в висках. Прикрыв глаза, девушка уперлась ладонями в край столешницы и с силой отодвинулась. Рука Рейнара тут же легла ей на плечи оберегающим заботливым жестом. Благодарно коснувшись ладони Гарнье кончиками пальцев, она глубоко вдохнула и спросила глухим шепотом:

– Почему он так долго живет, вы что, бессмертные?

Обнимающий девичьи плечи молодой мужчина весело хмыкнул. Серьезный миллиардер тоже позволил себе мимолетную снисходительную улыбку.

– Слышала поговорку «без любви и цветы не растут»? Мужская ветвь повиликового рода создана отдавать, а отдав себя любимой без остатка прорасти в землю, принявшую ту, кто уснула вечным сном. Будучи отвергнутым, Карел мог выбрать смирение и вечный покой. Вместо этого, он предпочел зло и мрак. Та сила, что предназначена была продлить жизнь истинной любви, теперь питает его, превращая почти в бессмертного. Звучит патетично, но это лучшее объяснение, которое я могу дать. Возможно, деве из пророчества откроется больше древних тайн, – бездонный и ледяной глаза выжидательно уставились на ежащуюся, как от озноба, Полину.

– Что, по-вашему, я должна с ним сделать? Показать татуировку и ждать, что он дематериализуется от одного ее вида? – юная Повилика поджала губы и с вызовом взглянула на мужчину.

– Думаю, предназначение клематиса – вернуть заблудшего отщепенца к родовым корням.

– Убить? – нервно хихикнула Полина.

– Не так радикально. Найти. Успокоить. Заставить уйти на покой, – лицо собеседника внезапно смягчилось. Разливая по чашкам остатки чая, Маттео Кохани добавил с улыбкой доброго дядюшки, – но ввязываться в опасную авантюру нельзя в двух случаях: во-первых, на голодный желудок; а во-вторых, не изучив должным образом все вводные. Мадемуазель Эрлих, я вынужден сейчас оставить вас в обществе моего племянника, дела не ждут. Позвольте напоследок признаться, я тронут до глубины души стойкостью вашего характера и мужеством, с которым вы принимаете свое предназначение.

Полина искренне надеялась, что не сильно округлила глаза на этой фразе – ни стойкой, ни мужественной она себя не ощущала. Наоборот, сердце в груди трепетало испуганной птицей, а пальцы предательски дрожали и потели.

– По моему возвращению, вы получите доступ ко всем собранным доказательствам и документам. К сожалению, придется терпеть определенные неудобства. Надеюсь, не надо объяснять высокую секретность всех материалов? Изучать их вы сможете в любое удобное для вас время, но исключительно в нашем центральном офисе в Берлине.

– В Берлине?! – девушка удивленно вскинула брови и напряженно вытянулась.

– Нужно только ваше согласие, мадемуазель Эрлих. С остальным, поверьте, мне и корпорации «Баланс» справиться под силу. А пока вы будете думать, рекомендую внимательно прочесть дневники семьи Ларус из вашего семейного архива.

Не успела девушка удивиться такой осведомленности, как Маттео Кохани уже поднялся, пожал протянутую Рейнаром ладонь, сдержанно кивнул, прощаясь, и уже в дверях, обернувшись, добавил:

– Вся надежда мира на вас, Полин.

«Полина», – мысленно исправила девушка.

Оживившийся после ухода влиятельного родственника Рей принялся как ни в чем не бывало хвалить вафли тетушки Роуз и расписывать удобства штаб-квартиры в Берлине. Но юная Повилика в пол-уха слушала про бассейн и спортзал, кинотеатр для сотрудников и культурный фонд с картинной галереей.

– Подкинешь меня до кампуса? – свалившуюся на голову гору информации требовалось обдумать в привычной спокойной обстановке.

– Вызову такси. Не предупредил, вечером у меня самолет до Парижа. Пригласили прочесть несколько лекций в Сорбонне. К пятнице вернусь.

Казалось бы, отъезд Гарнье должен был расстроить Полину, но девушка лишь вяло кивнула. Была ли тому виной почти бессонная ночь и предшествующая ей вечеринка, или разговор о загадочном родственнике и расслабляющий чай, только утреннее возбуждение и жажда ответов сменились апатией и сонливостью. Придерживаемая за талию Рейнаром, Полина проследовала до лифта, вяло поблагодарила улыбчивую Роуз за радушный прием, а в кабине буквально повисла на мужчине, уткнувшись носом в ворот расстегнутой рубахи. Только на оживленной улице, поймав губами невесомый прощальный поцелуй, девушка слегка ожила:

– А если я откажусь? – карие глаза с вызовом заглянули в синие.

– Тогда мне придется найти другую Повилику, отмеченную клематисом. Это не должно быть особенно сложно, как считаешь? – Гарнье улыбнулся и заправил за ухо Полине выбившуюся прядь.

– Определенно проще, чем спасти планету от мирового зла, – напоследок игриво щелкнув мужчину по носу, девушка шагнула к подъехавшему такси.

– До встречи, спасительница!

– Надеюсь, в Сорбонне еще не расцвели клематисы! – бросила уже с заднего сидения автомобиля и, обращаясь к водителю, сообщила адрес, – Принс-страат, 13, университетский кампус.

– Простите, мисс. У меня другие планы. – Из зеркала заднего вида на нее смотрели глаза цвета грозового неба. На губах водителя играла знакомая по фотографиям неприятная ухмылка. Мужчина из видения уверенно вел такси среди потока машин.

«Воин. Изгой. Сорняк», – грохотали в голове слова, сказанные тридцать лет назад другой Повиликой.

– Убийца! – сорвалось с губ, молнией озаряя бездну, через мгновение поглотившую погасшее сознание Полины.

*

На конспиративной даче нестерпимо натоплено. Душно от жары и приторно-сладкого запаха. Цветы, специи и миндаль? Неожиданный аромат для начала зимы на северо-западных границах Российской империи.

– Зоя сменила духи? – оборачиваясь, бросаю брату и кривлю показательно тошнотворную физиономию. Бейзил в ответ только усмехается и закатывает глаза. Ладно, отнесем это к очередным моим придиркам к его непогрешимой жене, но воняет, по правде, так невыносимо, что, не разуваясь с ноябрьского мороза, иду через веранду в дом открыть единственное распахиваемое окно в гостиной. Наверху в спальне слышны шаги, вероятно моя сноха почивала после ночной вылазки и теперь разбужена нашим вторжением. Лучше ей подольше не спускаться – тогда есть шанс спокойно насладиться травяным чаем, что так притягательно булькает на горячей буржуйке. Скидываю тулуп на топчан у входа и первым занимаю лучшее место на оттоманке, рядом с потрескивающей печью. Мне опостылело здесь буквально все: холода, грязь, безудержно влюбленный в бомбистку брат, импульсивная, катящаяся в бездну бессмысленной и беспощадной революции чужая страна. Сейчас в окрестностях Агридженто собирают очередной урожай лимонов, скоро одноглазая, древняя как мир, Айса начнет продавать лучшие на свете лимончеллу и джем. А я сбежал с очередной проигранной войны, чтобы зализывать раны в забытом всеми богами дачном поселке под Петербургом, где мой наивный младший брат прирос корнями к истинной любви. Тем временем, моя Тори в Париже растит дочь от другого… Стоп! Сложнее всего сдержать данное себе обещание не думать о ней, не искать встречи, забыть… Потому я мерзну в этой дыре, разбавляя горячий чай холодной водкой и злясь на Бейзила, который творит глупости, что под присмотром, что без меня.

– Васютка, родной, я дома! – хриплый, прокуренный голос Зои слышится из сеней. – Раздобыла свежего сыра и еще горячих кренделей – твоих любимых.

А вот и она сама – поборница равноправия, смолящая папиросы, как имперский паровоз, и ругающаяся смачнее бывалых матросов. Вдобавок одевается демонстративно мужеподобно: охотничьи галифе зрительно увеличивают и без того широкие бедра, короткая шинель с чужого, явно мужского плеча, на месте брата, я бы уточнил, кого раздела его благоверная… Стоп! Если Зоя здесь, споро разбирает авоську и хлопочет вокруг не сводящего с нее влюбленных глаз Бейзила, то кто наверху? Тянусь мысленным вздором сквозь перекрытия, втягиваю воздух в поисках чужеродного аромата, но приторная вязкая сладость не дает пробиться, путает сознание, лишает сил… «Опасность!» – взвывает обострившаяся на войне интуиция. Доверяясь инстинктам, тянусь за наганом на поясе, кричу брату и толкаю низкий табурет, сбивая его с ног. Вовремя! Звучит выстрел, и пуля, предназначенная Бейзилу, проходит сквозь не успевшую сообразить что к чему Зою. Недоуменно смотрит она на алое пятно, расползающееся по белой льняной рубахе.

– Нет! – мужчина успевает подхватить крупное, падающее на пол тело. – Зоя, любимая!

Брат прижимает ладони к ране, старается остановить кровь, взывает к родовой силе и понимает то, что открылось мне мгновенье назад – мы беспомощны! Обрубленные сучья, потерявшие связь с материнским древом, выкорчеванные корни, оторванные от родной земли, умирающие цветы, срезанные острыми ножницами – обычные люди, лишенные магических сил. Бейзил все еще пытается удержать ускользающую жизнь в теле возлюбленной, вылечить ее раны, как делал уже не раз. Бестолку! Время растягивается, становится медленным, вязким, как всегда, когда счет идет на доли секунды. Следующий выстрел бросает меня к лестнице – прикрыть спину брата, уничтожить опасность. Теперь я готов к битве. Револьвер один за другим выпускает пули по затаившемуся на втором этаже противнику. Слышу, чувствую попадание в цель – кровь чужака едкой кислотой разъедает лак резной балюстрады, шипит, стекая вниз, заставляет отпрыгнуть в сторону. Что за чудовище объявило на нас охоту? Не до раздумий! Мельком гляжу на Бейзила – он все так же безутешно склонен над неподвижной Зоей, бледные пальцы в ее крови деревенеют. Не может быть! Для обращения не время и не место, даже если она умерла! Борись, идиот!

Враг наверху стреляет вновь, заставляя меня ответить, отвлекая от брата. Несусь, перепрыгивая ступени и опасную вязкую жидкость на них. С центрального пролета получаю отличный обзор – вот он, стоящий на одном колене, бледный, тощий, как смерть в детских книжках, вновь целится не в меня. Сдался ему мелкий, нет, чтоб выбрать достойного соперника! Щелкает барабан револьвера, одна за другой устремляются в легкую мишень мои пули. Враг валится, заливая весь пол своей едкой кислотной кровью, но напоследок успевает сделать последний выстрел. Бейзил внизу вздрагивает от попадания, но не оборачивается и не издает ни звука. Одного мгновения хватает мне удостовериться в смерти противника и для созерцания застывшей мерзкой ухмылки на белом полотне лица. Странное вещество, вытекающее из мертвого тела, капает с балкона вниз, струится по ступеням, заставляет пятиться и осторожно отступать.

Брат стоит на коленях посреди лужи крови – своей, Зоиной и загадочного стрелка. Шерстяные носки и гамаши бордовые от впитанного, ткань на глазах истончается, разъедаемая насквозь. Вот только Бейзил уже не в состоянии реагировать на физическую боль. Его не заботят ни сквозная рана в плече, ни химические ожоги ног – убитая любовь безвольно повисла в плетях одеревеневших рук, морщины искаженного гримасой боли лица покрылись корой, упругие, упрямые и вечно непослушные, как и сам младший брат, вихры слились с единой гладью ствола, идущего от шеи вниз. Шершавая ткань куртки обратилась серебристым мхом, покрывающим причудливую корягу, несколько минут назад бывшую человеком. На моих глазах природа нашей сущности поглощает остатки людского: ноги втягиваются, прорастая кривыми корнями, тело сжимается, расходясь вширь. Посреди натопленной разгромленной комнаты высится пень – погрузившийся в вечный сон малыш Бейзил, мой брат-Базилик.

Гиацинт

«Гиацинт – цветок дождя, скорби, печали и бессмертия», – первое, что сказала Виктория, увидев нашу лесную хижину. Бабы любят поэтичные образы и красоту. Как по мне, весной здесь слишком воняет – воздух такой тяжелый, что и пропеллеры «Альбатроса», наверно, завязли бы. Но супруге нравится, говорит, после шумного Парижа – это глоток чистоты. У меня для этого есть целое небесное море – глотай, пей сколько хочешь, но миссис Ларус крепко стоит ногами на земле и отправляется в полет лишь при острой необходимости. Я давно смирился, что Виктория не птица, а дикий цветок. В конце концов, любовь не в копировании своего отражения, а в чужих глазах, принимающих тебя без остатка, несмотря на разницу взглядов, пристрастий и потребностей. Ей милы гиацинты и хижина посреди синего леса, а значит мой «Альбатрос» пришвартуется у ближайшей причальной мачты, куда доносится аромат кружащих голову цветов».

Из дневника Арчибальда Ларуса, капитана дирижабля «Альбатрос»

Голова раскалывалась. Обжигающие винты вкручивались в виски, раскалывая сознание, с грохотом взрывались фейерверки боли всех цветов и оттенков. Меж яркими пронзительными вспышками пытались втиснуться громоздкие и тяжелые мысли. Полина с трудом открыла глаза – сквозь лиловый сумрак проступали очертания предметов. Единственным источником света в небольшой комнате служило зашторенное окно. Пульсирующая головная боль не давала сосредоточиться. Полина приподнялась на локтях и не сдержала стон – полумрак перед глазами сгустился, вздыбился и накрыл сознание волнами нового приступа мигрени.

– М-мммм, – сжимая зубы, промычала девушка и прижала к вискам пальцы, массируя.

– К вечеру отпустит, – низкий размеренный голос заполнил пространство, тревожным колокольным набатом отзываясь в чугунной голове.

– Кто здесь?! – резко выпрямившись, Полина уставилась в темноту. Глаза постепенно привыкали и вскоре смогли разглядеть массивное кресло в нише у окна и силуэт сидящего в нем человека. Силясь увидеть лицо незнакомца, девушка подалась вперед. Невесомое пуховое одеяло, секунду назад прикрывавшее тело, соскользнуло, клематис на плече вспыхнул тревожными алыми прожилками, а мужчина в кресле одобрительно хмыкнул.

– Ой! – Полина взвизгнула, прикрывая руками обнаженную грудь. – Какого хрена?! – выкрикнула в сторону кресла, судорожно подхватила ускользающее покрывало и натянула его под самый подбородок. – Вы меня раздели?!

Только сейчас она осознала, что очнулась совершенно голой непонятно где, в обществе пугающего ухмыляющегося незнакомца. Память услужливо напомнила такси, пронзительный взгляд серых глаз в зеркале заднего вида и промелькнувшее незадолго до обморока узнавание: «Убийца!»

– Так лучше, – мужской голос прозвучал почти весело, отчего девушке стало сильно не по себе.

– Для кого? – выдавила Полина, подтягивая к груди колени и вжимаясь спиной в спинку кровати.

Ответа не последовало. Вместо этого фигура из кресла неторопливо поднялась и резко распахнула плотные гардины. В комнату хлынул яркий солнечный свет, с непривычки слепящий, заставляющий щуриться и отводить глаза. Но даже сквозь застилающие взгляд слезы Полина узнала стоявшего у окна. В небрежно завязанном на поясе домашнем халате из тяжелого черного шелка в нескольких метрах от нее возвышался человек из видения – тот, кто давным-давно испугал ее тетку, чье лицо смотрело с пожелтевших старых снимков. Похититель из такси.

– Карел Кохани, – сорвалось с побледневших губ.

Мужчина поморщился, отчего на его бледном лице еще сильнее очертились скулы.

– Сотню лет не пользовался этим именем.

«Про сотню лет, полагаю, не метафора», – Полина по крупицам собирала в памяти все, что знала об этом странном человеке, и с каждым мгновение ужас все сильнее сжимал бешено бьющееся сердце. Тем временем Карел сделал шаг.

– Не подходите! – заорала во весь голос девушка, о чем тут же пожалела. Больная голова взорвалась от ее крика сильнейшим приступом, перед глазами потемнело, а челюсть свело до зубного скрипа.

– Останови меня, – с не предвещавшей ничего хорошего ухмылкой мужчина сделал следующий шаг.

– Нет! – Полина замотала головой и, прижимая к груди одеяло, отползла в самый дальний угол постели.

– Ты можешь, – еще одно движение навстречу и полы халата коснулись прикроватной скамьи.

Мысли путались: мгновение назад она пила чай в обществе графа и Гарнье, чувствовала нежность губ Рейнара на своих, а теперь внезапно очнулась обнаженной в огромной старомодной кровати рядом с убийцей из прошлого, ожившим кошмаром ее темных видений. Издевательская ухмылка, вздергивающая вверх угол бледных четко очерченных губ, глаза цвета грозовых облаков, прожигающие ее молниями взгляда, хищная, опасная мягкость движений в непозволительной, пугающей близости от ее подрагивающего под одеялом тела. Повиликовое чутье муторно, тяжело пробивающееся через головную боль, тянулось к незнакомцу, пыталось уловить суть, ощутить след уникального запаха, но попытки эти были слабыми и неумелыми, как первые шаги больного, много месяцев проведшего на больничной койке. Собственная слабость пугала Полину едва ли не больше близости похитителя.

– Прочь! – в попытке защититься, девушка схватила с тумбочки стакан и швырнула в мужчину. Не причинив никакого вреда надвигающемуся, стеклянный бокал разбился о стену за его спиной.

– Богемский хрусталь, фамильная ценность. Ай-яй-яй, дикая молодая Повилика, – мужчина усмехнулся и погрозил пальцем. – И это все, на что способен легендарный клематис?

Его колено уже сминало расшитую цветочным узором простынь в метре от сжавшейся в напряженный комок Полины.

«Бежать!» – единственной мыслью билось в голове. Выбраться на волю, скрыться от пронзительных серых глаз. Здравый смысл сдался, уступив место инстинктам, а они требовательно кричали мчаться прочь от того, чье прошлое было чернее тяжелого шелка халата. Подскочив во весь рост и ударившись затылком о потолочную притолоку, отчего перед глазами взметнулись искры всех оттенков и граней боли, девушка рванула к массивной старомодной двери вроде тех, что встречаются в старинных особняках. Путаясь в одеяле, стараясь не запнуться и одновременно не потерять единственное подобие одеяния, заколотила ногами и кулаком по деревянному полотну:

– Помогите! – обнаженной спиной чувствовала приближение угрозы: темный, буравящий насквозь взгляд, опасную легкость движений, чужое размеренное дыхание, грозящее вот-вот коснуться покрывшейся мурашками кожи.

– Ты в силах справиться сама, – издевательски прозвучало над ухом. Тело пронзило электрическим разрядом – холодные пальцы, играя, пробежали сверху вниз по позвоночнику, замедлившись там, где сползшее одеяло едва прикрывало ягодицы.

– Не трогайте меня! Пустите! – во всю глотку заорала Полина и навалилась всем весом на дверь.

– Ручку поверни, не заперто, – ухмыльнулся стоящий за спиной, сжимая в кулак и оттягивая на себя тонкое покрывало.

Отполированная до блеска латунная ручка легко поддалась, выпуская девушку в широкий, освещенный газовыми лампами коридор. Споткнувшись о порог, по инерции Полина повалилась на колени, теряя при этом остатки самообладания и последнее прикрытие наготы. Колени саднило от удара, голова раскалывалась от боли, позади ухмылялся, отшвыривая одеяло, герой ее кошмарных снов. Слезы бессилия сами собой хлынули из глаз. Голая, всхлипывающая, на четвереньках она пыталась сориентироваться. Слева распахнулась дверь, разрезая коридор полосой яркого света. В надежде на спасение, девушка повернула голову, но слова о помощи не успели слететь с языка. Фигура в проеме принадлежала коренастому широкоплечему мужчине.