Текст книги "Гиностемма (СИ)"

Автор книги: Катерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Сдохни, тварь! – выплюнула в лицо прежде, чем одним ударом снести голову с плеч. Черный и ледяной глаза моргнули последним удивлением. Земли розария впитали яд, вытекающий из мертвого тела.

*

Чудеса кончились. Сколько бы повиликовых не возлагало руки на остов Гиностеммы, сколько бы не молила Полина Первородную вернуть Гина – уставшая от войны Обитель оставалась глуха. Доктор Керн, вспомнив о клятве Гиппократа, осмотрел застрявших в терновых зарослях нападавших – живых, но странно безучастных к боли и окружающему миру.

– Забвение, – нехотя пояснила Белая Роза, кровожадно сжимающая окровавленную лопату. – Скоро очухаются, но ничего не вспомнят.

Молча, спустились они с холма, минуя медленно приходящих в себя бойцов корпорации. Молча загрузили останки Карела Замена в вертолет Стэнли. Заговорили хором, только когда оторвались от земли. Лишь Полина продолжала отрешенно молчать, не принимая участия в беседе, полной ужасов пережитого и планов на будущее.

Он был мертв. Земли Обители не приняли Гиностемму. Яд садовников, забранный Гином из ее крови, убил его, как когда-то давно обрубил родовую связь брата Бейзила. И его прощальный дар – новой возвращенной жизни – Полина не могла воспринимать иначе, как проклятие. Она не чувствовала в себе ни капли сил – пустая оболочка, выполнившая предназначение. Сухоцвет, век которого миновал.

– Отвези его в Халлербос, – сказала Стэнли по приземлению. Ирландец кивнул, постарался сдержаться, но не смог – сгреб в охапку, оцарапывая щеку двухдневной щетиной и смачивая слезами ее растрепавшиеся волосы.

У самой Полины слез не было, как не было других цветов в черном клематисе на плече и родовой магии в ее крови.

*

Лиловые вечер разливался за порогом уединенной хижины. Стэнли О’Донелли стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимание строгой матушки, прокрался по лестнице, на перилах которой сотню лет расправлял крылья рвущийся в небо альбатрос. К груди мужчина прижимал бутылку односолодового виски, раритетную, спасенную из пожара в Бушмилсе его прадедом. Озираясь, как замышляющий шалость сорванец, быстро миновал поросшую колокольчиками поляну и скрылся в зарослях. Неподалеку, где буковые деревья расступались, образовывая открытую солнцу прогалину, спал вечным сном его лучший друг.

Удобно устроившись меж черных корней, Стэнли откупорил бутылку и, сделав щедрый глоток, похлопал по искореженному стволу, напоминающему сгорбленную спину.

– Теперь они обе с тобой, дружище.

У подножия пня стелился вечнозеленый барвинок, щедрый на фиолетовые цветы даже сейчас, на излете осени. Забраться выше у могильной фиалки не было шансов – там безраздельно царил клематис, каждую весну распускающийся гроздьями белоснежных соцветий, а к середине лета меняющий невинную белизну на огненно-алую киноварь страсти.

Повилика

«Работы мадемуазель Эрлих подобны весенним первоцветам, чьи метафорические образы повсеместно встречаются в серии, названной автором «Возрождение». Пронзительная звонкость раннего утра ослепляет непривыкших к незамутненной чистоте городских жителей. Посетителям выставки стоит захватить с собой солнечные очки – настолько ярко, до кристальности резко стартует художник в заглавной картине – «Зависимость». Это аллегория мира, преисполненного отношений между любимыми и ненавистными, близкими и отвергнутыми, живыми и мертвыми. Тонкость мысли пронизывает работу растительной орнаментикой, подчеркивая неизменную непрерывную связь всего сущего и вплетенного в него малого семени – человеческой души. Мне посчастливилось наблюдать зарождение идеи, первые эскизы, черновые наброски, и с уверенностью могу утверждать – рука не дебютанта, но мастера привела их в мир. Запомните это имя – Полина Эрлих, на небосводе искусства зажглась новая звезда.

Профессор искусств Рейнар Гарнье, специально для журнала Apollo<* (Журнал Apollo был основан в 1925 году и является старейшим изданием в сфере искусств и одним из самых авторитетных мировых изданий)

Полина отвлеклась от глянцевого издания на звонок смартфона:

– Линеке, ты видела статью Рея? Она восхитительна, правда? – восторженный голос матери вызвал мимолетную улыбку.

– Правда. Но я не могу оставить мысль, что Гарнье подлизывается, – девушка откинулась на спинку садового кресла и закрыла глаза, подставляя лицо весеннему солнцу. Дальнейшие слова Лики она знала наизусть:

– Он хороший человек, Полина, и его чувства к тебе искренни. Мне кажется, он заслуживает еще один шанс.

Шанс… Потребуется что-то посильнее обычного желания, чтобы разжечь костер без дров на пепелище. Прошлым летом она уступила – уговорам ли матери или долгим и красивым ухаживаниям Гарнье, но собрала чемодан и отправилась вместе с Рейнаром на Азорские острова, где чета Кернов реформировала корпорацию «Баланс» и растила маленькую непоседу Викторию, как две капли похожую на Бастиана.

После гибели Графа (по официальной версии от несчастного случая во время турпоездки) Рей унаследовал все активы, включая гигантский фармацевтический холдинг и замок с секретной лабораторией на склоне вулкана. Искусствоведу претила причастность к Ордену садовников и всем его махинациям, но отказываться от большого куша и пускать имущество с молотка его отговорили. Откинув сантименты и травматический опыт прошлого, Белая Роза показала себя хваткой деловой леди, быстро склонив души не чающего в ней доктора Керна возглавить корпорацию и перенаправить ее мощности в благое русло. Гарнье был рад такому исходу и с удовольствием скинул с себя большую часть забот, оставшись формальным владельцем «Баланса», несколько раз в год присутствующим на собраниях и деловых встречах.

Сложнее обстояли дела с Орденом вольных садовников. Большая часть адептов с легкостью переметнулась на сторону новой власти, рассудив, что сытая стабильная жизнь важнее великой идеи, но были и те, кто категорически отказался прогибаться под паразиток и сорняков. Ими занялась троица старых пней – потрясающе живучий Кипрей, легко воспламеняющийся Диктамнус и их неугомонный лидер Юджин – Пинь. Полина предпочитала не вникать в дела команды воинственных пенсионеров, резонно предполагая, что методы их работы далеки от законных и человеколюбивых. Зато старики подозрительно спелись с семьей О’Донелли, между шустрой Мардж и вспыльчивым Диктамнусом проскочила искра, и Стэнли шутил, что мать, отчаявшись его женить, решила выйти замуж сама. Без присмотра не остался и Юджин Замен. Поначалу изрядно докучавший Басу Керну своей привязанностью к его Полин бывший пень Пинь обосновался в старом домике Эрлихов. Поврежденные при побеге из оранжереи корни-ноги слушались плохо, и добросердечная Лика попросила соседку приглядывать за пожилым родственником. Одинокая и любопытная до всего мадам Дюпон настолько вошла в роль сиделки, что стала проводить с Юджином не только несколько дней в неделю, но и большую часть ночей, а после и вовсе сообщила, что Ликины подушки с чувственными снами ей без надобности рядом с таким обходительным кавалером.

Только Полина оставалась одна. Рейнар старался загладить вину, балансируя на грани между влюбленной навязчивостью и дружеским вниманием. Она давно перестала упрекать его в случившемся, понимая, что мужчине осознать себя пешкой в чужой игре, возможно, сложнее, чем ей принять извинения. Они появлялись вместе в художественных галереях и на перфомансах, выходили в театры и на концерты. Папарацци мгновенно записали ее в близкие подруги и даже невесты, но время шло, студентка закончила магистратуру и открыла маленькое дизайнерское бюро. Докучные сплетники тут же приписали мелкие успехи связям и деньгам Гарнье. Статью Рейнара о ее первой выставке, тоже обязательно спишут на их близость, хотя теперь они видятся крайне редко.

Две недели на Азорах оказались ошибкой. Чуткий и внимательный Рей настолько старался все сделать хорошо, что Полине стало невыносимо тоскливо от слащавой правильности происходящего. Он окружал ее заботой, предугадывал желания, ловил малейшие смены настроения, а она… на третий день купила в лавке на побережье мольберт и краски, сбежала к озеру в долине на дне уснувшего вулкана и принялась писать – гортензии, азорины, гиацинты, барвинки и мертвый черный клематис, оплетенный цветущей гиностеммой.

Тогда и родилась первая серия ее по-настоящему самостоятельных работ – картин, глядя на которые Полина ощущала себя не учеником и подражателем, а художником. Статья в Apollo была способом Рейнара сказать миллионное по счету «извини», докучливое, но, все же, чертовски приятное. Ее заметили, ее поздравляли с успехом, ее приглашали на вернисажи. Лика была пятой за утро, кто звонил, прочитав журнал.

– Как дела дома? – поинтересовалась, лишь бы увести мать с любимой тропы отношений дочери.

– Суматошно. Владу предложили написать музыку к фильму, и он всерьез задумывается бросить работу, чтобы больше уделять времени творчеству. А твой брат… Ох, – в голосе женщины послышалась раздраженная усталость.

– Что, опять вырастил на соседском участке кусты вместо газона? – тяга младшего Карела к озеленению с каждым годом все больше выходила из-под контроля.

– Хуже. На школьном стадионе распустилось маковое поле.

– Надеюсь, не опиумный мак? – Полина хихикнула, представив довольное шалостью лицо брата и реакцию окружающих.

– Пока обычный, хвала Первородной. Но если так пойдет дальше, нам придется переезжать в пустыню.

– Сможете выиграть грант на ее озеленение.

– Кроме шуток, поговори с братом. Тебя он послушает.

– Сомневаюсь. Одиннадцатилетние парни знают все лучше всех, и уж точно лучше скучных старших сестер.

– Ты не просто сестра, ты – его героиня.

– Без геройских сил.

«Героиня», – определение скребло горло, стягивало голову свинцовым обручем и заставляло болезненно пульсировать черный цветок на плече. Жизнь, разделенная на «до» и «после». Прошлое волшебной Повилики – Клематис с магическим родовым знаком и настоящее обычной женщины – Полины Эрлих с красивой, но бесполезной татуировкой. Мир, в котором было любимое дело, успешное, приносящее радостное удовлетворение творчество, немного чокнутая, но любящая семья, друзья, готовые поддержать безрассудную глупость, и даже мужчины – непозволительная роскошь для женщин ее семьи, привязанных к единственному господину. Неделю назад ей исполнилось двадцать шесть. Смертельный для одинокой Повилики рубеж был успешно пройдет, стебель не пересох, корни по-прежнему крепко цеплялись за равнодушную землю. Просто еще один прожитый год. Год без него.

Полина свернула разговор округлыми общими фразами и обещаньями скоро приехать. Отложила телефон все еще щурясь от настырного весеннего солнца, любопытно заглядывающего сквозь листву в ее тихое убежище. Едва прикрытая плющом беззастенчивая нагота роденовой статуи в теплом утреннем свете отливала не холодом мрамора, но бархатистой нежностью кожи. Раз в год мадемуазель Эрлих приезжала в Вену, с одержимостью мазохиста вскрывая старую рану, садясь за один и тот же столик в «Централь», повторяя однажды пройденный маршрут. И каждый год оправдания мучительному ритуалу находить становилось все сложнее. В этот раз судьба сжалилась, подкинув приглашение к сотрудничеству от Кунстхалле* (выставочный зал современного искусства в комплексе Музейного квартала в Вене). Предположив очередной непрошенный подарок бывшего, Полина напрямую спросила Рея, но профессор искусств только пожал плечами и поздравил с завидной для художника возможностью выставиться в одной из самых популярных галерей.

В комнате, небрежно скинув черный халат из тяжелого шелка на постель, критично рассмотрела себя в высоком зеркале – высокая, тонкокостная, с едва доходящими до плеч непослушными волнами каштановых волос. Стебель клематиса – зола и пепел осевшие на запястье, обвивающие предплечье и вспыхивающие угольным остовом навсегда сгоревшего цветка на плече. Татуировка, вызывающая своей детализированностью и красотой неизменное восхищение на всех арт-сборищах – вечное напоминание об утраченном прошлом.

Серебристое платье второй кожей обтянуло точеные формы, алый шарф под цвет помады отвлек от грустной задумчивости взгляда. С усилием отказавшись от удобства кроссовок, она позволила себе хрупкую женственность высокого каблука: «Сегодня мне некуда спешить».

К галерее Полина подъехала раньше на полчаса, рассудив, что для неторопливого кофе времени маловато, а для праздной прогулки – неподходящая обувь, решила осмотреться внутри.

Ранний час не располагал к толпам посетителей, зато позволял насладиться личным пространство, эгоистично впитывая энергию чужого вдохновения. Девушка неторопливо миновала анфиладу залов, оказавшись в небольшой комнате, выходящей во внутренний двор. Среди цветущих сакур, под сенью плакучих ив стояли кофейные столики и мягкие диванчики для посетителей. На барной стойке был выставлен сервиз с кофейником и ажурными чашками, но никого поблизости не наблюдалось. Полина оглянулась, испытывая странное чувство, будто кто-то наблюдает за ней – сад был пуст. Достав мобильный, набрала номер назначившего встречу куратора – звонок прозвучал где-то в глубине двора, за поворотом мощенной дорожки, теряющейся среди склонившихся до земли ивовых ветвей.

В тишине пустого кафе каблуки особенно звонко стучали по каменным плиткам. Встреча приобретала налет загадочности, выходя за формальный деловой формат, и девушке стало слегка не по себе. Ориентируясь на трель звонка, она свернула за поворот, прошла сквозь длинные, путающиеся в прическе и цепляющиеся за шарф ветви и остановилась у низкого столика, на котором вибрировал и наигрывал вальс Штрауса оставленный кем-то телефон. На экране высвечивалось ее имя. Полина раздраженно нажала «отбой», оглядываясь. По-прежнему, никого!

Только на широком полукруглом диване – прозрачная папка чьих-то эскизов. Несколько резких как молнии шагов, сопровождающихся цокотом каблуков, подобным грохоту грома в тишине природного алькова. На верхнем рисунке языки пламени, в огне которого чернеют, догорая две переплетенные лианы. Потерявшими уверенность, подрагивающими пальцами девушка взяла папку, осторожно перелистнула, открывая следующую работу – белый клематис с золотым абрисом лепестков в лиловой дымке весеннего леса. Она прикусила губу, гася рвущийся громкий вздох, зажмурилась, боясь смотреть, но все же вытащила наугад третий эскиз – сквозь запотевшее зеркало в ванной смотрели двое – девушка с алым цветком на плече и мужчина, обвитый черными стеблями гиностеммы.

– Мисс Эрлих, простите, что заставил ждать, – низкий грудной голос – удивительное сходство, иллюзия, неудачная шутка, привет от давнего мертвеца.

– Это я приехала раньше, – заставляя слова звучать спокойно и ровно, унимая нервность рук, медленно откладывая стопку рисунков и оборачиваясь. Бледное скуластое лицо с глубокими, серыми, как грозовое небо глазами, едва уловимая усмешка тонких губ. Меньше секунды на узнавание, стремительный миг на взрыв эмоций и ровно три гулких шага до меткой пощечины:

– Ты живой!

– Ай-яй-яй, дикая молодая Повилика! – ладонь, пойманная в капкан сильных пальцев, прижатая к теплой щеке. Пульс, бьющийся под кожей, дыхание, разрывающее грудь.

– Гин…

– Полина…

И поцелуй, подтверждающий жизнь, наполняющий пустоту, заставляющий сердце биться счастьем, сводящим с ума.

– Но как?

– Магия, – все та же усмешка, пойманная на кончик языка, пока руки проверяют реальность тел, проникают под одежду, спешат жить.

*

Тонкое, не скрывающее красоты платье на изящных изгибах молодого тела. Черный обвивающий руку цветок, распускающий лепестки у ключицы, и мои ладони, касающиеся его, скидывающие бретель, освобождающие шею долгим, мучительно крепким поцелуям. Наградой за томительные вековые ожидания стон согласия, слетающий с влажных приоткрытых губ. Холодные длинные пальцы – резкие, нетерпеливо распахивающие рубашку на моем теле, скользящие по вздымающейся груди, изучающие идущую от сердца вязь гиностеммы.

– Завядшая, как и мой, – шепчет любимая, целуя черные листья и вязь стеблей, опускается ниже, толкая меня на диван, прямо поверх разбросанных эскизов. И я поддаюсь, увлекая ее за собой в самое лучшее из возможных грехопадений. Нет нужды в повиликовом радио – мы понимает друг друга без слов. Мы еще успеем обсудить, как порождённый однажды моим отчаяньем волшебный Халлербос день за днем возвращал отмершим корням полученную силу, обсудим ее победы и свершения на пути от девчонки к независимой женщине, и будем часами говорить обо всем. У нас впереди целая человеческая жизнь. А пока под сенью плакучих ив мы обретаем сокровище, стоящее вечности и всей магии мира. Под поцелуями и ласками стонет, открываясь мне навстречу, госпожа моего сердца, моя любовь.

Моя Повилика.

Вена. 460ый год от первого ростка, пора цветения, наутро после новой Луны.

Конец второй книги