Текст книги "Гиностемма (СИ)"

Автор книги: Катерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Грудь жжет под ладонью Клематиса. Не заметил, как девчонка погрузилась в транс – губы беззвучно шевелятся, прикрытые веки дрожат. Неоправданно резко и сильно отбрасываю ее руку, запахиваю халат и тяжело грохаюсь на ближайший стул. Повилика смотрит с плохо скрываемой обидой, точно я только что выключил любимый фильм на самом интересном месте.

– Пробираться в чужую голову нехорошо, – бросаю, схватившись за чашку чая.

– Кто бы говорил! – хмыкает в ответ, подается вперед и вперивается в меня взглядом врача, встретившего уникальный случай. – Вы так умираете, превращаясь в пень?

*

Карел отдалился, сомкнул губы в плотную линию, а ладони прижал к груди – ровно там, где из сердца вился черный стебель гиностеммы, и где минуту назад лежала рука Полины. Девушка задумчиво переводила взгляд с собственных подрагивающих от напряжения пальцев на мужчину, замершего черной глыбой по другую сторону стола. Она его больше не боялась. Иногда достаточно один раз взглянуть чужими глазами, чтобы понять и даже частично принять иной мир. Щемящая, раздирающая сердце боль человека, теряющего последнего близкого, еще текла в Полининой крови подсмотренным воспоминанием. Диким, инородным, но при этом ужасающе, нестерпимо понятным.

– Кто его убил? – едва слышный вопрос прозвенел в тишине кухни звоном бьющегося стекла. Девушка думала мужчина не ответит, но тонкие губы выплюнули с горьким отвращением:

– Граф Кохани, – смягчаясь, на готовое сорваться в ответ недоверие, добавил, – не твой импозантный приятель, а его предок – хранитель родовых традиций и моральных норм.

– Каких норм?

– Садоводческих. Орден вольных садовников, не слышала о таком?

Полина отрицательно покачала головой.

– Вот и я до гибели брата о них не знал. Равно как и не догадывался о широкой разветвлённости и удивительном разнообразии нашего генеалогического древа. Потребовалось тридцать лет и Писание твоей прабабки, чтобы начать распутывать клубок загадок и тайн.

Полина слушала, затаив дыхание. Карел говорил размеренно и сухо, подобно профессору, не нашедшему в глазах студентов заинтересованного отклика на изучаемую тему. Смотреть на девушку мужчина избегал, изучая содержимое чашки.

– У Первородной было трое детей – дочь Виктория, сын Карел от барона Ярека Замена и сын Маттеуш от графа Петера Кохани.

– Карел не от Замена. Его отец – художник, мастер MS, – не удержалась Полина.

– Откуда?! – теперь серые глаза удостоили ее внимательным взглядом. – Твой дар – прошлое?

Не дожидаясь ответа, Карел кивнул сам себе:

– Ты не читаешь мысли, а вытаскиваешь из памяти фрагменты. Со всеми или только с родней?

– Где моя одежда? – попыталась уйти от ответа Полина. От холодного тона и пристального внимания девушка поежилась и плотнее закуталась в банный халат.

– В стирке, – отмахнулся мужчина. – Ответь на вопрос.

– Почему в стирке? Зачем я здесь? Не буду отвечать, пока не расскажете! Надоело! Волшебный клематис то, древнее пророчество сё! Нарисовалась толпа родственников, как в мыльной опере, один другого загадочнее и всем что-то надо! Отдайте мои вещи, отвезите к родителям – там и поговорим! – гордо вздернула подбородок и демонстративно отвернулась к окну.

– Резонно, – бледное лицо тронула едва заметная улыбка. – Домой тебя отвезет Стенли завтра утром, когда одежда высохнет, а яд полностью выведется из организма. А пока у нас есть время. Сыграем в «Правда или действие»?

Увидев, что сквозь показательное возмущение и обиду в карих глазах загорается интерес, мужчина поднялся распахнуть окно. Шепот лилового Халлербоса ворвался в кухню, подобно тихой мелодии.

– Я начну, – Карел не обернулся, изучая лесной пейзаж. – Твоя одежда в стирке, потому что в башне Графа тебя с головы до ног пропитали отравленным газом, который блокирует наши способности и делает повиликовых обычными людьми.

– Кто меня раздел?

– Серьезно? Тебя это сейчас волнует? – мужчина рассмеялся. – Ответь о даре, утолю любопытство.

– Да, – выплюнула Полина.

– Что «да»? Главный вопрос – чьи бесстыжие лапы стащили с тебя дешевые тряпки?

– Да – я вижу воспоминания Повилик. Не прошлое, а именно то, как оно отпечаталось в родовой памяти. Скажем, если ты свихнулся и поймал глюк – я увижу его, а не то, что было на самом деле.

– Остается надеяться – я в своем уме.

– Сомневаюсь, – фыркнула Полина и зачем-то добавила, – одежда, между прочим, не дешевая, а дизайнерская.

– Какие времена такие и дизайнеры, – парировал Карел с явным удовольствием отмечая гневный прищур карих глаз. – Раздевала тебя Мардж, и, предвосхищая дальнейшую болтовню, она же и мыла. А вот на руках носил Стенли.

– Сам решил не мараться? – не удержалась от колкости девушка.

– Да, – односложно ответил мужчина, спокойно выдерживая пронзительный взгляд. Полина отвела глаза, а Карел продолжил:

– Раз ты решила впустую тратить вопросы – я задам свой. Как ты проникаешь в память?

– С отмершими побегами – прикасаясь к их вещам, с живыми – требуется разрешение.

– Которого я не давал.

– Она считает иначе, – усмехнувшись, Полина указала на грудь мужчины, где под шелком халата скрывался рисунок вьющейся гиностеммы. – По правилам надо выбрать, правда или действие.

– Действие, – с явным любопытством Карел ждал продолжения. Своевольная, импульсивная и, вместе с тем, смелая девчонка забавляла и, признаться честно, располагала к себе.

– Дай мне руку, – на удивленно вздернутую бровь Полина пояснила, – хочу убедиться, что не врешь.

В приглашающем жесте ладонь легла на деревянную столешницу. Спустя секундное колебание мужские пальцы коснулись подрагивающих девичьих.

В этот раз темнота и холод отступили почти мгновенно. Сквозь прикрытые веки Полина чувствовала пристальное внимание серых глаз. Карел изучал ее с настороженным интересом, ловил каждую реакцию, пытался пробраться в мысли, постичь подноготную суть. С удовлетворением девушка отметила, что является для мужчины такой же загадкой, как и он для нее. Искушение заглянуть в глубину прожитых лет было велико, но злоупотреблять внезапным доверием казалось недозволительной грубостью.

Что произошло в такси? Не успел оформиться вопрос, как перед внутренним взором уже проявился салон машины, бледная пассажирка на грани обморока и тяжелый, густой дурман, лезущий в ноздри, оседающий на коже, не дающий здраво размышлять. Опущенные на полную окна, мелькающие за ними улицы Антверпена, резкие, отрывистые команды по громкой связи:

– Планы изменились. Через полчаса на заправке.

Голос Стэнли – беспокойный, утративший веселье:

– Все в порядке, Гин?

– Нет. До Брюсселя ты поведешь.

Короткий взгляд в зеркало заднего вида – дыхание прерывистое, подступившая к губам синева, быстро теряющий цвет клематис на плече. Девчонке нужна помощь, но прикоснуться к ней, значит самому лишиться сил.

Из бардачка вытаскивается похожий на дезодорант баллончик. Аэрозоль распыляется в лицо обморочной пассажирки. Лесная свежесть наполняет салон, даруя минутное облегчение, возвращая румянец бледным щекам. Роса из Халлербоса – проверенное средство от химии садовников. К сожалению, «дорожная» порция ничтожно мала – ее хватает двоим доехать до придорожного кафе, где верный Стенли, не задавая вопросов, протягивает термос с чистой заговоренной водой. Дальнейшее проявляется фрагментами – другой автомобиль, скоростное шоссе, постыдная тяжелая слабость в теле, усмиряемая лишь на время живительной влагой. На опушке леса, вдали от туристических троп здоровяк О’Донелли легко подхватывает Повилику, руки девушки безвольно повисают, мужская ладонь сжимает запястья, нащупывая пульс. Молодое сердце бьется медленно, но размеренность эта спокойная, а не тревожная. С дальнейшим справится родовая магия и Лес.

Полина открыла глаза – ладонь Карела сжимала ее запястье как в видении, жилка под мужскими пальцами отбивала сердечный ритм.

– Я могла умереть? – на слетевший с девичьих губ вопрос в грозовом небе глаз сверкнула молния.

– Вряд ли, но с дозой переборщили. Непохоже на графа. Обычно он педантичен и раздражающе точен. Да и так просто убивать младшую из Повилик – непозволительная расточительность. Газ в лифте отключает родовые способности, особый чай делает психику податливой, а язык болтливым. Ты должна была расслабиться, рассказать все что знаешь, при этом случайно не подсмотрев прошлого и не превратившись в боевую дриаду.

– Боевую дриаду? – теперь Полина смотрела недоуменно.

– Способную использовать растения для нападения на великую и неприкосновенную персону главного садовника, – Карел наконец разжал пальцы и убрал руку. Полининой ладони в миг стало холодно и сиротливо. – Может твой дружок, графский наследник, перестарался и чуть тебя не уморил?

Задумчивое выражение не успело задержаться на скуластом лице – девушка взвилась, подскочила из-за стола и, нависнув над сидящим, выдала:

– Рейнар не такой! Я уже говорила – он бы никогда не причинил мне боль. Я это знаю, чувствую…

– Много столетий садовники нас травят, корчуют и жгут. Они убили моего брата, до смерти замучили одну из внучек Тори, срубили на корню Белую Розу, твою тетку, – снизу вверх смотрел Карел на разъяренное лицо Полины. Его ровный и размеренный тон не отражал никаких эмоций. – Младшему отпрыску Первородной не перепало и толики семейного волшебства. Из зависти, обиды или еще по каким причинам потомки первого Матеуша Кохани основали Орден вольных садовников. Такие, как я, для них – сорняки. Такие, как ты, паразитки. Задача ордена не допустить, чтобы мы разрослись. Гарнье – один из них, наследник графа, его правая рука.

– Нет! – отчаянно замотав головой, Полина отступила. Рейнар Гарнье, пустивший корни в ее юном неискушенном сердце, не мог быть злодеем. Его слова, чувства, ласки – все было искренним. Она бы поняла фальшь! Но память уже услужливо подбрасывала топливо для сомнений:

– Паразитка… Меня так назвала одна дама на выставке, где Рей показал твои рисунки и…. – ужас внезапного понимания округлил глаза Полины, – … и старый пень! Это, это…

Не в силах произнести вслух, девушка несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот.

– Бейзил Замен. Мой младший брат, – ничего не выражающим голосом подтвердил Карел, поднимаясь. Теперь он на полголовы возвышался над Полиной, а исходящая от мужчины внутренняя сила добавила его сухопарой фигуре угрожающего объема. – Несколько месяцев назад графские ищейки нашли и разорили мое парижское убежище. Похитили дневники, картины и Василия. С тех пор я вынужденно скрываюсь здесь – Халлербос не пропустит чужака, дом отрезан от мира, нет дорог, электричества, связи. Нет проблем. Кроме меня сюда могут попасть только потомки Арчибальда Ларуса.

– Старушка и громила со шрамом?

– Стэнли и Мардж. До знакомства с Повиликой старина Арчи был счастливо влюблен в другую, некую Брианну из Кавендиша. Так что, малышка Тори – разлучница. Арчи так и не узнал, что стал отцом отличного парня, а Брианна дожила до преклонных лет, гадая куда пропал ее верный капитан дирижабля. В чем-то садовники правы – повиликам нет дела до других, когда на кону стоит собственная жизнь. Прогуляемся? Мне надо проветрить мозги, да и тебе на свежем воздухе легче будет принимать новый жестокий мир. А пока вспоминай каждое слово, сказанное графом и его прислужниками. Каждый жест и совпадение. Мы должны понять, что действительно нужно садовникам, а еще не помешает пробудить твою магию. А то за пятьсот лет только мужиков сживать со свету научились, – на этих словах, Карел наигранно весело улыбнулся, подмигнул и вытянул руку – в заварочном чайнике звякнула, задрожав, крышка, чуть подпрыгнула вверх и съехала на стол.

Еще секунду назад ошпаренный, напитанный кипятком лист мать-и-мачехи выглядывал наружу: зеленый гладкий с одной стороны, и серебристый бархатисто-мягкий с другой, свежий, будто только что сорванный у лесной тропы.

*

– Теперь ты мне веришь? – спустя час чистого волшебства они сидели на крыльце, поедая горячие гренки с сыром, приготовленные Мардж. То, с какой легкостью растения слушались Гиностемму, казалось Полине магическими фокусами, недоступными для понимания. Трава поднималась волнами и послушно стелилась под ноги, деревья смыкались за спиной и образовывали аллеи, гиацинты пробуждались из луковиц, а на засохших ветвях набухали почки.

– Верю, что ты можешь быть опасен. Но на древо зла из пророчества все это представление не тянет.

– А что тянет? – в мужчине, слизывающем с пальцев капли масла и хлебные крошки, не было и следа пугающего образа из видения. Но ведь что-то заставило Полин Макеба, видящую скрытую суть, как ни одна из Повилик, определить его – «воин, изгой, сорняк»?

– То, что ты все эти годы хранил пень, в смысле, труп… то есть тело брата – несколько жутковато.

– Долгая и не самая своевременная история. Спроси позднее у Халлербоса, он любитель разговоров о прошлом.

– Но я спросила тебя, – Полине нравились едва уловимые вспышки молний, мелькающие в глубине серых глаз перед ответом на раздражающий вопрос.

Вот и сейчас, Карел спрятал недовольство, лениво откинулся на ступени и нехотя ответил:

– Наша способность – продлять жизнь избранниц. Мы излечиваем их от болезней, сохраняем молодость и красоту. Разумеется, не вечно, но наши возлюбленные стареют медленнее обычных людей. Мама прожила сто пятнадцать лет. После ее смерти отец отправился на вечный покой.

– Умер?

Карел горько усмехнулся:

– Судя по моей жизни – мы не умираем в привычном человеческом смысле. Скорее погружаемся в состояние летаргического сна. Жизнь без любви для таких, как я, теряет смысл. Мы деревенеем, обращаемся к своей природе и прорастаем в землю.

– То есть какой-нибудь старый пень в лесу может легко оказаться моим десятиюродным дедом?

– Большинство, как ты выразилась, пней уничтожены временем – выкорчеваны, сожжены и просто потеряны. Но некоторые отправляются в Обитель, чтобы переплестись корнями с подарившей нам жизнь.

– Попался! – Полина аж подпрыгнула, – я прошла инициацию в зарослях Первородной. Не было там никаких замшелых, сплетенных корнями пней!

– Что ж, я тоже там был и пни видел собственными глазами. Более того, твой предок, Арчи Ларус и его «Альбатрос» помогли мне в этой экспедиции. Путешествующий на поезде джентельмен с гигантским пнем вызывал слишком много вопросов. Да и железной дороги в горы Штьявнице не проложили до сих пор.

– Банска-Шьявнице, в Словакии? – клематис на плече нетерпеливо затрепетал лепестками. Карел утвердительно кивнул:

– Там есть руины монастыря. На кладбище при нем была похоронена первая Повилика. Там мои предки обретают покой.

Полина задумчиво прикусила губу – рассказ расходился с ее видениями в старинном замке Первородной, но это была лишь еще одна загадка, которую требовалось разгадать.

– Бейзил не смог прорасти, – продолжил рассказ Карел, – кислотная кровь убийцы обожгла корни брата, убила его навсегда. Тогда мы с Арчи привезли его сюда, и я попытался воскресить. Но то, что работает с деревьями и травой оказалось бессильно с самым родным существом – магия ушла в землю Халлербоса и вместо брата я получил гигантскую болтливую клумбу. Этот дом – мой подарок Арчибальду за тот вояж и последующее молчание. Твой предок был удивительный человек – всю жизнь он провел среди магии, а лишних вопросов никогда не задавал. – Тонкие пальцы задумчиво обвели контуры вырезанного на перилах альбатроса.

– Теперь мне стало интересно прочесть его дневники. Заодно узнаю, зачем они сдались Ортуланусу и Графу.

– О каких дневниках речь? – минуту назад расслабленно развалившийся на крыльце Карел мгновенное подобрался.

– О бортовом журнале «Альбатроса» и заметках капитана Ларуса. Мой дед незадолго до смерти купил их на интернет-аукционе.

Лицо Карела стало бледнее обычного:

– Я думал они утрачены. Дочка Тори особо не церемонилась с вещами родителей – продала все ценное, а прочее выбросила на помойку. Надеюсь, бумаги под надежной защитой?

– Они в сейфе в библиотеке в доме родителей, а что?

– Там координаты Обители – Граф хочет добраться не только до меня. Ему нужны все!

*

Мы идем по коридору, и свет газовых фонарей смешивается с лучами закатного солнца из окон веранды, вплетается в длинные каштановые волосы Клематиса – Полины Эрлих, моей нежданной союзницы, еще несколько часов назад бегающей по этому дому в не прикрытом ужасе. Сегодняшнюю ночь юная Повилика проведет в гостевой – там уже застелено свежее белье, набрана горячая ванна и даже на прикроватной тумбочке стоит стакан теплого молока и тарелка с печеньем. Мардж вытащила из комода шелковую сорочку и положила ее поверх покрывала. Сомневаюсь, что она из гардероба матери Стэнли, больше похоже на моду начала двадцатого века, а значит эти кружева касались моей Виктории. Отгоняю прочь неуместные мысли, но Клематис оборачивается через плечо с провокационной усмешкой невинной юности. В непроизвольном бесхитростном кокетстве столько яркости первозданных чувств, что я невольно улыбаюсь в ответ.

– Чья это комната?

У окна накрытый полотном мольберт с неоконченной картиной. Быстрее, чем успеваю ответить, девчонка сдергивает ткань. Обнаженная Тори в так и непознанной мной красоте проступает сквозь резкие формы кубизма и подтеки черной краски. Здесь десятки слоев и тысячи дней скорби, тоски, фантазий и надежд. Холст заброшен много лет, но сотни набросков проступают непрошенными воспоминаниями.

– Почему на всех картинах она грустная? – Повилика чуть наклоняет голову, разглядывая профиль в обрамлении фиолетовых цветов.

– На каких – всех? – пытаюсь забрать покрывало из рук любопытной, но она уворачивается, отступая на шаг.

– В хранилище графа я видела другую картину, там мадам Ларус на фоне разрушенного города. И еще – альбом эскизов, весьма откровенных и… – она заглядывает мне в глаза пристально, проницательно, желая пробраться в само подсознание, докопаться до постыдных мыслей и вытащить их наружу. О, я прекрасно понимаю о каком альбоме идет речь.

– Любовь имеет много лиц. Особенно несчастная любовь, – отвечаю пространно и отвожу взгляд. Как Повилики не могут изменить своему господину, так и мы неспособны перестать любить. Скольких шлюх я называл именем возлюбленной? Сколько глупостей совершил, стараясь заглушить боль разбитого сердца?

– Каждая жизнь полна сожалений и ошибок. А я живу третью по человеческим меркам. Моей совести есть за что грызть ночами, а памяти что скрывать.

Девочка смотрит с задумчивым интересом и, наконец, отдает тряпку, которую я тут же набрасываю на холст.

– Почему бросил живопись?

Она не спрашивает – утверждает, и я развожу руками:

– Нет вдохновения.

Поздний вечер. Лиловые сумерки тихо отступили, но юная Повилика явно пришлась по душе зачарованному лесу. Халлербос в нарушение законов природы прислал под окна золотые огни светляков. Стэнли на кухне бренчит на гитаре, а Мардж печет наверно сотый по счету противень печенья. Место, которое я позволяю себе называть домом. Первая молодая женщина со времен Виктории, ступающая босыми ногами по деревянным половицам. Мой дом сегодняшней ночью пропитан ароматом корицы, какао и едва уловимым запахом цветов клематиса. Девчонка рядом, будто вновь уловив мои мысли, прикусывает губу и бросает взгляд в сторону широкой постели. Если бы не ее глаза – игривые, но не сладострастные – решил бы – это призыв к действию.

– Спокойной ночи, Повилика, – отворачиваюсь слишком резко, оказываясь у выхода со скоростью, напоминающей бегство.

– Добрых снов, Гин, – называет подслушанным именем, а внутреннее радио ловит невысказанную мысль: «Гин – производное от Гиностеммы?».

– И да, и нет, – отвечаю вслух. – Имя Гин у кельтов означает чистый, а в Китае – зерно. Накануне встречи со Стэнли я только вернулся из Поднебесной. За совместным распитием виски на севере Ирландии назваться Гином показалось символично.

Дверь закрывается, а я все еще чувствую спиной внимательный взгляд карих глаз и ловлю обрывки девичьих мыслей, в которых юная мисс весьма бесстыдно оценивает мой зад и ширину плеч.

*

Полина открыла глаза. Приглушенный свет газового рожка едва разгонял темноту в комнате. В незашторенном квадрате окна заблудившиеся светляки растворялись в магии спящего Халлербоса. После тяжелого дня, полного странных событий и разговоров, в голове было удивительно пусто. В теле чувствовалась воздушная легкость. «Беззаботный лист на ветру», – неожиданное сравнение вызвало мимолетную улыбку.

– Красиво, – вторя мелькнувшей мысли, раздалось в сознании.

– Кто здесь?! – вскрикнула вслух, прекрасно зная ответ. В углу у окна, там куда высокий мольберт отбрасывал длинную чернильно-синюю тень, на табурете замер знакомый силуэт. – Что тебе нужно? – так же как утром, девушка резко села в кровати, в этот раз прижимая к груди тонкое покрывало.

– Вдохновения. Спасения. Наслаждения. Решай сама. – Мужчина поднялся.

– Твоя сила. Твоя молодость. Твой талант. – Несколько неторопливых шагов в ее сторону. Плавных, тягучих, опасно мягких движений хищника перед прыжком.

«Воин», – определение, данное десятилетия назад другой Повиликой, вспыхнуло в сознании. За чаем и разговорами, в лиловом дурмане волшебного леса, Полина расслабилась, поверила дождевому небу пронзительных серых глаз, а теперь оказалась в западне. Некого звать – и строгая старушка, и улыбчивый громила верны хозяину дома. Некуда бежать – цветочные стражи Халлербоса не отпустят ту, кто приглянулся их лучшему другу. Остается только сражаться, уповая на собственные силы.

– Останови меня, – будто вновь прочитав мысли, прошептал Карел, когда руки его с легкостью выдернули покрывало из девичьих рук. – Избранная Повилика, отмеченная боевыми веерами клематиса, покажи мне власть над растениями. Призови зеленых стражей. Слышишь желания готовых проклюнуться семян? Чувствуешь жажду пробуждающихся от зимнего сна деревьев? Вдыхаешь пьянящую сознание пыльцу распустившихся цветов? Томишься грезами прошлого срубленных стволов, ставших мебелью? В них твоя сила, дар Первородной матери. Используй его, пока другие не использовали тебя.

В его словах сквозила магия заговоров и гипнотическая власть. Карел подошел вплотную к сидящей на постели девушке. Полина замерла, не мигая глядя, как распускается пояс шелкового халата, как обнажается бледный торс, обвитый черными лианами гиностеммы.

– Останови меня, – прошептали губы и дыхание обожгло шею. – Ведь сам я уже не в силах остановиться.

Девушка дернулась, в попытке отстраниться, но крепкая хватка уже сжимала узкие плечи, а длинные пальцы обводили абрис цветка на плече.

– Ты любишь Викторию! – Полина выставила вперед ладони, упираясь в обнаженную, мерно вздымающуюся грудь Карела.

– При чем тут любовь? – тонкие губы мимолетно усмехнулись и тут же припали к сердцевине клематиса. Цветок вспыхнул в ночном полумраке. Яркое лунное свечение разлилось по листьям, заструилось по извивающемуся стеблю, засверкало в прожилках листьев. – Садовники правы, мы связаны с тобой, юная Повилика.

– Но я люблю другого! – выдохнула Полина, единственное, что смог противопоставить разум, когда тело предавало, отказываясь сопротивляться.

– Кроме любви есть многое в мире, что тебе предстоит открыть. Страсть. Похоть. Жажда.

Мужская рука властно легла на затылок, оттягивая волосы, заставлять закинуть голову, открывая шею томительным, страстным поцелуям.

– Не надо… – прошептала Полина и ужаснулась – слова еле пробились через шумный, протяжный стон.

А поцелуи опускались ниже, обжигали ключицы, скидывали бретельки сорочки с плеч.

– Отпусти меня… – взмолилась, когда ладонь смяла грудь, лаская сквозь шелк белья. Тело предавало, поддавалось навстречу ласкам, искало власти умелых рук.

– Останови, – хрипло рассмеялся Карел, нависая, раздвигая колени, задирая длинный подол.

– Я не хочу… – процедила сквозь сжатые губы, чувствуя, как низ живота тянет предательским животным желанием, как путаются мысли, жаждая продолжения. «Отпусти!» – кричала в ее голове девочка, попавшая в плен незнакомца.

«Перестань!» – умоляла невинная душа, неспособная вернуть контроль. «Не хочу!» – пытались шептать губы, но вместо слов вероломные стоны вторили звукам страстных поцелуев, а кожа покрывалась мурашками возбуждения.

– Клематис считает иначе, – низкий голос ласкал бархатом, дыхание обжигало внутреннюю сторону бедра. Цветок на плече разбавил перламутр карминовым абрисом, постепенно наливаясь ярким алым цветом страсти. Долгий глубокий поцелуй сорвал громкий стон. Под умелыми движениями бутон раскрывал лепестки навстречу упругому настойчивому языку. Он целовал и ласкал там, где никто еще не касался, так, как она не смела и представлять.

Полина выгнулась, вцепилась пальцами в длинные темные волосы Карела, всхлипнула, больше не сдерживая стонов.

– Я не причиню боли, юная Повилика. Лишь раскрою тебе саму себя.

Глубокие, жаркие ласки. Настойчивые, но осторожные касания. Сохраняя невинность тела, постигая многогранность чувств, вознося на вершину блаженства. Издевательский тихий шепот:

– Ну же, останови меня!

– Не-ет! Продолжай…

Светляки за окном погасли, отдавая ночной мрак весенним звездам. На смятой постели длинные пальцы вплетались в черные пряди, направляя, умоляя, требуя. Набухший бутон сочился сладким нектаром, и цветок на плече пылал страстным огнем. А робкий, молодой стебель клематиса, только пробившийся из земли, цеплялся усиками за шершавую стену и с любопытством тянулся к незашторенному окну.

*

Полина проснулась на рассвете в сладкой истоме. В комнате не было и следа чужого присутствия. Накинув халат и ополоснув лицо ледяной водой, подошла к двери. Заперто на щеколду! Теперь она вспомнила, что перед сном решила себя обезопасить на всякий случай. Но как тогда Карел проник внутрь? Окно тоже оказалось закрытым. С улицы в стекло заглядывали крупные фиолетовые цветы.

– Клематис! – ахнула Полина и, высвободив из одежды плечо, глянула на родовой знак. На коже алели изменившие за ночь цвет лепестки.

Гортензия

Воздадим почести лучшей из нас, чей сад прекрасен, а помыслы чисты. Шаг за шагом из пустыря с сорной травой взрастила она цветник красоты и порядка. От взора ее не скрыться ни вероломному сорняку, ни настырному паразиту. Привитые ею дички плодоносят золотыми плодами, трудом своим несет она в мир баланс красоты и целесообразности. Садовники, поприветствуем поднявшуюся на высшую ступень Ордена, вставшую вровень с основателями, и наречем ее Роуз – императрицей садов!

(Из церемониальной речи при вступлении в должность «матушки Роуз» – высшего из доступных для женщин рангов в Ордене вольных садовников)

Мне снился чертовски странный сон. Виной ли тому смазливая юная Повилика с бесконечным потоком сумасбродных мыслей или тонкий аромат клематиса, затерявшийся в складках моей постели со времени ее пробуждения? А может это старый дом, впервые за столетие ощутивший тепло босых девичьих ног на деревянных половицах, подкинул сладкие грезы? Но если это и сон, то чертовски реалистичный – на губах ее вкус, а шелк простыней запятнан поллюцией словно в пятнадцать лет.

Первые лучи рассвета едва успевают пробиться сквозь лиловые сумерки Халлербоса, когда я ставлю кофейник и залпом осушаю стакан ледяной воды. Дом еще спит, только шелестит молодой листвой буковая роща, да пичужки в ветвях выводят брачные трели. Но мне нет дела до мира вокруг и занимающегося дня – перед глазами она – порочно распластанная на постели, с задранной до пупа сорочкой, дрожащая от удовольствия под моими нескромными поцелуями. Так я хотел ласкать Викторию, раз за разом отдавая ей нежность, ловить стоны наслаждения и мольбы продолжать. Больше века Тори приходила ко мне во снах – манящая, будоражащая, недоступная. Вероломный Клематис без приглашения ворвалась в грезы и спутала мысли. Ведь я не испытываю к ней ничего – только интерес и что-то еще необъяснимое. Родственную связь?

Приглушенный вздох раздается за спиной, вторит мыслям узнаванием – в дверях замерла она, все в том же банном халате поверх сорочки. Не успеваю прогнать образы – вновь вижу хрупкие плечи под моими пальцами, чувствую страх и желание в устремленных на меня глазах, мечтаю сорвать с нее ненужную одежду и продолжить начатое во сне. Попал в повиликовые путы, не иначе!

Клематис испуганно замирает в проходе, явно не ожидала встретить меня. Прикусывает губу и смотрит, сканирует, будто подозревая во всех преступлениях мира. А в мыслях – я замер на коленях меж ее длинных ног… Дьявол! Нам снилось одно и то же! Теперь шапочка из фольги нужна мне – думать о погоде не выходит категорически!

Повилика стремительно краснеет и отводит глаза.

– Выспалась? – задаю вопрос, тут же прикусывая язык. Отличное начало нейтрального разговора, учитывая прошлую ночь!

– Да, – отвечает тихо. Медлит, наливая воду, а затем оборачивается, с вызовом смотрит в глаза и выдает, – кажется, я вырастила клематис у тебя под окнами.

Молча, не сговариваясь, мы выходим на террасу, как есть босые, в накинутых халатах, стараясь не соприкасаться рукавами, избегая смотреть друг на друга. Под окнами моей мастерской – ее спальни – молодая лоза, распустившаяся фиолетовыми цветами. Почувствовав хозяйку, растение стремится к ней, выпрастывает побеги, стелется к ногам, вьется по стене. Юная Повилика завороженно наблюдает за зеленым питомцем, одобряюще тянет руки. Сотни колокольчиков синего Леса приветственно звенят, встречая новичка. Цыкаю на особенно резвый стебель, с любопытством щекочущий меня за щиколотку. Девчонка оборачивается на звук, сияя как начищенная монета:

– Я сама его вырастила?! – все еще не верит в реальность своих сил или ждет похвалы?

Киваю, задумчиво разглядывая миловидное лицо: гордо задранный подбородок, чуть вздернутый нос, прорывающаяся сквозь нарочитую серьезность довольная улыбка. Повилика из пророчества, не постигшая саму себя, боевой клематис, еще не познавший мир. Что может этот хрупкий цветок, трепещущий под ветром только наступившей жизни? Садовники сорвут и разотрут в порошок невинную, первозданную красоту. Кто-то должен ее защитить, научить, помочь. Кто-то, кто не прячется посреди заколдованного леса, признав собственное поражение. Прошлое горьким комом застревает в горле. Отворачиваюсь и иду прочь, спиной ощущая недоуменный обиженный взгляд. Прости, девочка, я слишком эгоистичен, чтобы разделить твой триумф.

В наше отсутствие кухня ожила. Мардж готовит завтрак, а развалившийся на стуле Стэнли вдохновенно зевает. Мне они лишь приветливо кивают, расплываясь в улыбках для той, кто идет следом.

– Доброе утро, милая, – моя домработница наскоро вытирает руки о фартук и спешит заключить гостью в объятия. Удивительно, Клематис не сопротивляется и даже прижимается к старушке в ответ. Обезображенное шрамом лицо О’Донелли разглаживается до почти привлекательного, парень подбирается, подскакивает со стула и кланяется в попытке явить галантность. Повилика с милостивым кивком улыбается ему, садясь за стол. Во мне вскипает раздражение. Виной тому, разумеется, не Клематис, очаровательный в своей непосредственной жизненной легкости. Я злюсь на себя за неспособность радоваться звонкому весеннему утру, беззаботной беседе за чашкой кофе, безудержной вере в лучшее, исходящей волнами от молодости и заражающей всех вокруг. Будущее, как и прошлое, мрачно, полно боли и потерь. Зря я втянул девчонку в свою жизнь. Она, как молодой побег тянется к свету, теплу, а во мне остались только холод и тлен. Тридцать лет назад мое вмешательство не смогло предотвратить гибель Белой Розы. На что понадеялся сейчас? На древнее волшебство? Силу туманного пророчества? Или на пепелище чувств и надежд еще тлеет уголек любопытства? Бейзил увидел бы в этом проявление человечности и сострадания. Мелкий всегда был обо мне лучшего мнения, чем я сам. Щекастое улыбчивое лицо брата предстает перед внутренним взором, лыбится и подмигивает, как всегда, подмечая во мне смятение чувств.