Текст книги "Гиностемма (СИ)"

Автор книги: Катерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Это приворот, – резко встаю прямо с ней, заставляя обхватить ногами за пояс и обвить руками шею. Покорно прижимается всем телом, лишь чуть удивленно выгибает бровь. Чем я заслужил такое доверие? Мысли мои откровенны, но пока удерживаются на грани приличий. Молодое тело в объятиях заманчиво, цветочный аромат кожи пьянит, а недавние поцелуи требуют большего, но похоть и вожделение пока уступили место внимательной заботе. Надеюсь, юная мисс простит мне непроизвольные думы о притягательной мягкости ее губ и упругости ягодиц под моими ладонями.

Гостевая спальня с ванной буквально в трех шагах. Но даются они нелегко – идти приходится вслепую, отдав все внимание пронзительным карим глазам, удерживая ее навесу и на грани истерики.

Бережно сгружаю ценную ношу на широкий борт старинной ванны и включаю воду. Мягкий свет над зеркалом сохраняет интимность полумрака. Стоящие на подоконнике свечи благоразумно игнорирую, избегая лишних ассоциаций с недавними событиями. Приходится отвлечься от Клематиса на несколько секунд, выбирая пену и соль. Когда оборачиваюсь, она уже уронила голову на грудь, спряталась за длинными волосами и мелко подрагивает, сдерживая плач.

– Ты виновата только в одном, – сажусь перед ней на корточки, снизу вверх заглядывая в лицо.

Щурится зло, ожидая, что буду отчитывать за опрометчивый побег, но я только качаю головой:

– Молодость. В ней твоя слабость и сила. Так же, как и у Рейнара Гарнье.

Имя неудавшегося насильника действует на Повилику подобно пощечине, она вскакивает, возвышаясь надо мной, трясет головой, пытаясь прогнать жуткие воспоминания, а затем резко отворачивается, обхватив себя руками.

– Ты был прав, – выдает едва слышно, в мыслях вновь и вновь переживая недавний кошмар. – Он – чудовище. Садовник.

– Нет, я заблуждался, – после секундного замешательства обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе и шепчу в спутанные волосы, перемежая сказанное вслух с мысленными образами:

– Вкус и запах вина не показался тебе знакомым? – получив отрицательный кивок, возмущенно хмыкаю. – Потрясающее невежество. Традиционное приворотное зелье, известное всем ведьмам, усиленное повиликовым соком и сваренное на щепе упокоившихся братьев. Один из первых удачных экспериментов Садовников с нашим «сырьем». Оно должно было подействовать на вас двоих, но ты едва пригубила бокал и, вдобавок, под завязку за эти дни накачалась антидотами от Халлербоса. Иначе не бегала бы от своего полюбовника по парку, а постигала с ним все прелести телесной близости на мягком ковре.

Последние слова отдают в моем горле горечью. Представлять Клематис с другим отчего-то неприятно. Девчонка в унисон моим мыслями с отвращением дергает плечами.

– Не хочу, – мотает головой, твердя уже беззвучно: «Не хочу его, хочу тебя…» и сама пугается шальной непрошенной мысли. Но я не позволяю отстраниться – опрометчивое сиюминутное желание отзывается и в моем теле. Вот только это неправильно и несвоевременно – хуже нет стирать одного другим, наутро оба сольются в единую мерзкую грязь, которую не соскоблить с тела, не выполоскать изо рта и не вытравить из души. Знаю, помню, проходил многократно – в тщетных попытка забыть Тори я был с распутными и нежными, продажными и благородными, едиными лишь в одном – никого из них я не любил.

Но эту невинную дуреху хочется уберечь – от ошибок, которые совершал в прошлом, от боли, которой достаточно на сегодня, и от сожалений завтрашнего дня, которые неминуемы, уступи я сейчас желаниям, а не разуму.

Чертовка накрывает мои ладони на плечах своими, выгибается, подставляя шею и трется ягодицами, призывая первобытное мужское начало. Так не пойдет! Эта провокаторша растревожена вихрем путанных эмоций и не ведает, что творит. В ее крови адреналин, жаждущий замещения, в ее сознании боль, принимающая яд за лекарство.

– Сначала ванна, – говорю, поражаясь хриплости голоса, и почти невинной лаской едва задеваю округлую грудь, расстегивая первую из уцелевших пуговиц на блузе. В ответ Клематис шумно вдыхает и напрягается.

Произношу вслух, лишь бы только отвлечься от откровенных образов, вспыхивающих в беспокойной девичьей голове:

– Граф потерял осторожность и терпение. Уверен, все произошедшее связано: сначала твоя тетка, воскресшая после тридцати лет небытия, затем попытка похищения матушкой Роуз твоего брата, ограбление библиотеки и пропажа дневников Арчибальда, и вишенкой на торте – внезапное явление наследника, жаждущего немедленного соития.

Пуговицы блузки поддаются мне одна за другой, от случайных касаний кожа покрывается мурашками, а юная Повилика розовеет смущением. Мы отражаемся в зеркале, постепенно запотевающем от поднимающегося из ванны горячего пара.

– Маттео Кохани, которого я знаю, осторожен и дальновиден. Привлекать лишнее внимание и вызывать подозрения ему ни к чему. Сейчас же все действия и решения, точно в состоянии аффекта или паники. Но что изменилось?

Под этот адресованный самому себе вопрос аккуратно освобождаю Клематис от разорванной блузы, оставляя в кружеве белья. Цветок на плече пламенеет, утратив и намек на белый цвет – горит огнем ярости, страсти и грядущих свершений. Не удержавшись, трогаю лепестки беглыми легкими поцелуями, точно проверяю, вправду ли они горячи на ощупь.

– Граф хотел, чтобы я нашла тебя и остановила. Но не уточнил, как именно, – мисс Эрлих принимает предложенные мной правила.

– А ты хочешь меня остановить? – звучит двусмысленно, учитывая, что мои руки уже скользят по талии к застежке ее джинсов.

– Даже если захочу, вряд ли сумею, – позволяет молнии скользнуть вниз, а заклепке покинуть петлю, – ты слишком силен. Мне за всю жизнь не светит.

– Путы, которыми ты стреножила Гарнье, что это было за растение? – опускаюсь на колени, стягивая с нее штаны, оставляя тонкий треугольник черного шелка последним прикрытием, разворачиваю к себе, разглядывая разбитые колени, дую на ссадины, аккуратно раскрывая края ран. Вопросительно поглядываю снизу вверх – жду ответа.

– Плющ, вроде, – отвечает едва слышно, пунцовая от стеснения, всем существом ждущая и боящаяся моих ласк.

– Уверена? – припадаю к глубокой царапине губами, вытягивая поцелуем занозу. Повилика вцепляется мне в плечи, почти теряя равновесие.

– Там было темно…

– Это был клематис, – поднимаюсь, оказываясь на полголовы выше. Она трогательно вздергивает подбородок, ища мой взгляд. – Залезай в воду, надо смыть грязь.

– Прямо так? – откидывает назад длинные волосы, словно я еще недостаточно оценил ее прелести. Тонкая, ладная, в кружевных лоскутах, которых во времена моей молодости не хватило бы даже на носовой платок. Неопределенно киваю, старательно гася непотребные образы, где мои пальцы рвут ткань, впиваются в податливое юное тело и отдают его власти лихорадящих ласк.

Повилика ухмыляется – хищная улыбка на чумазом заплаканном лице, проступивший родовой оскал поколений паразитирующих ведьм, для которых мужчина – не более чем средство выживания. И даже в этом нежном алеющем кровоточащими ранами цветке проглядывает природная суть моих оплетающих сестер. Мисс Эрлих медленно заводит руки за спину и расстегивает лиф, а затем спускает с бедер тонкие трусики.

Я закрываю глаза, призывая в помощь слепоту и демонов импотенции, потому что выдержать испытание вожделением выше моих сил. Слышится тихий плеск и милостивое:

– Можешь смотреть.

Ох, мисс, у этой игры только один финал! Отворачиваюсь, якобы в поисках мочалки или губки и продолжаю гнуть свое:

– Ты вновь вырастила клематис, в этот раз за считанные минуты. Рейнара остановили твой страх и отчаяние, опутавшие его прочными стеблями, ну и целый флакон отрезвляющей росы. Заметила, что он пришел в себя?

Сажусь на бортик ванной и принимаюсь намыливать грязные девичьи ладони.

– Нет, он преследовал меня, хотел догнать и…

– Чуть не разрыдался, когда понял, что натворил, – заканчиваю картину, с неприязнью вспоминая выражение побитого щенка на смазливой физиономии доктора искусств.

– Но у него на груди тату, это ведь знак садовника? – подается вперед так, что сквозь белую пену проглядывает обнаженная грудь.

Приходиться взять щипчики для ногтей, чтобы лишить себя возможности пялиться на эту невинную бесстыдницу. Аккуратно срезаю заусеницы, подпиливаю сломанные края и стараюсь, чтобы голос звучал ровно, а взгляд не отвлекался от маникюра:

– Древо мирового порядка, действительно, знак Вольных садовников. Но его нанесение часть долгого сакрального ритуала, одна из ступеней посвящения в таинства, когда адепты узнают правду о существовании повиликового рода, так называемых, сорняках и паразитках. Никому и никогда не набивали этот узор просто так за одну ночь. Похоже, твоего ухажера напоили Забвением, чтобы выдать работу татуировщика за магическое воздействие.

– Или он врет, – девчонка хмурится и с головой погружается под воду, оставляя мне только ладонь с коротко подрезанными ногтями на длинных пальцах.

– Не похоже. Скорее сам владеет лишь частью правды. Графу зачем-то был нужен ваш союз. Возможно, хотел заполучить карманную Повилику, которая всегда под рукой, или решил, что влюбленной девчонкой легче манипулировать…

– Он меня использовал! – выныривает, вся в пене, с праведным гневом в глазах.

– Это в духе Маттео.

– Не граф – Рей! – сплевывает то ли попавшее в рот мыло, то ли горечь обиды.

– С чего так решила?

– Ну чтобы такой, как он, полюбил такую, как я…

– И какая ты? – смотрю на нее пристально, подмечая неуверенность в еще недавно бойком взгляде, чувствуя нервную дрожь во все еще лежащих в моей ладони пальцах.

– Такая, – неопределенно поводит плечом с пламенем клематиса.

– Юная? Неопытная? – подсказываю слова, выцепляя их из ее же головы. – Яркая, неудержимая, своевольная, притягательная, волшебная? – добавляю уже от себя. – Думаешь, не могла просто понравиться? Предполагаю, симпатия Гарнье к тебе вполне искренняя. Другое дело, что несколько капель приворотного зелья ускоряют развитие событий и гарантируют нужный эффект.

Намыливаю руки, но, когда дохожу до ключиц, девчонка выгибается мне навстречу, молодое тело выступает из воды двумя аккуратными островками, чуть прикрытыми облаками мыльных пузырей. Бросаю мочалку в воду с плохо скрываемым раздражением – сдерживаться сложнее с каждой минутой. Глубоко дышу, пытаясь переключить сознание на разгадывание мотивов и планов противника, выдавливаю на беспокойную макушку шампунь и принимаюсь вспенивать.

– С тобой, с Вербой младшего Карела и, вероятно, с Белой Розой Граф просчитался. Остается только дневник капитана Ларуса с координатами Обители, куда Садовники хотят попасть уже очень давно. Но тут мы на шаг впереди.

Карие глаза удивленно распахиваются, не боясь жгучего мыла.

– В заметках Арчи – точка швартовки дирижабля. Но как добраться до руин монастыря знают только подобные мне, – произнося это вслух, уже понимаю следующий шаг.

– Я полечу с тобой, – вероломно считывая мысли, утверждает Клематис, а после приказывает, – отнеси меня в постель.

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа, – усмехаюсь, сдувая пену на чуть вздернутый, вечно лезущий всюду любопытный нос.

*

То, как он касался и отводил глаза, как желал ее в мыслях и оберегал в действиях, как укутывал в махровое полотенце и нес по лестнице в комнату, как уложил в кровать, а сам лег рядом на покрывало – успокоило Полину, подарило ощущение безопасности и контроля над своей жизнью. Если бы Гиностемма поддался ее напору и провокациям на кушетке в библиотеке или в затуманенной паром и эндорфинами ванной, вызвало бы не крепкий глубокий сон, а бессонное мытарство на границе кошмара и тяжелой истерии.

Засыпая, она погружалась в домашнее тепло своей постели, чувствовала мерное биение сердца в груди обнимавшего ее мужчины и слышала тихую убаюкивающую колыбельную, звучащую по общему на двоих повиликовому радио:

Вьются-вьются вдоль стеблей

Косы суженой моей.

Колоски, травинки, сны

Распоясанной весны.

Я б пустился с милой в пляс,

Только мой огонь угас.

Где растет усни-трава,

Там забудутся слова.

Повиликой обовьет

И с собою заберет

Сердце, что среди корней

Скрыл для суженой моей.

Женьшень

Мы немыслимы без любви. Только в ней наша жизненная сила и сам смысл существования. Смерть возлюбленной – асфиксия и яд, мучительная болезнь и злой рок, губящий нас на корню. В ней же залог обновления, преемственности рода от отца к сыну. Мучительно сознавать, что мы – последние. Мое семя породило двоих сыновей – старший силой своей превосходил всех известных, и знак его, трава бессмертия – Гиностемма, обещал долгую и счастливую жизнь. Младший же своей целительной нежностью и глубиной эмоций заслужил печать Базилика, царского растения, лечащего любые раны. И вот жена ушла, а дети мои завяли, оставив старика отца одного, неспособного даже принять покой, как единственное спасение. В чем же замысел твой, Первородная Повилика? Как постичь мне суть жизни без надежды и любви?

(из дневника Юджина Замена, отмеченного родовым знаком Пинь-Инь* (китайское название женьшеня)

Гент мы покидаем в спешке, едва солнце успело заглянуть в окна кухни и отразиться в черном ониксе свежесваренного кофе. Паническая истерия Графа передается и мне. К счастью, Лика достаточно благоразумна, чтобы остаться с семьей под присмотром верных О’Доннели людей, а месье Эрлих в должной мере подкаблучник, чтобы порыв ринуться за дочерью в неизведанное приключение так и остался в списке неосуществленных.

Повилики прощаются безмолвно, замерев в объятиях друг друга. Их внутренний диалог слышен в тревожном шелесте листвы, нервном подрагивании цветочных стеблей на аккуратных клумбах и в почтительном поклоне травинок над гравием дорожки. Осознает ли старшая, что, возможно, для младшей это билет в один конец? Мы вступаем в прямое противостояние с Орденом, и земли Словакии, пять веков назад породившие первую из нас, могут стать могилой для ныне живущих.

Наконец она отрывается от матери и идет ко мне – летящая на порывах утреннего бриза с позолотой рассветного солнца в распущенных волосах, пронзительная, как ощущение весны в промерзшем за зиму сердце. Та, на чьем плече распустился кроваво-алый клематис, предначертанный обратиться боевым веером в схватке со злом. Та, кто заснула в моих объятиях, свернувшись на груди доверчивым котенком. Молодой росток, набирающий силу, который я обязан защитить любой ценой.

Всю дорогу до аэродрома Клематис молчалива и задумчива, мне перепадают обрывки мыслей, в которых благодарность смешивается со стыдом неловкости, а в брошенных мимолетных взглядах томится ожидание – что скажет и сделает мужчина, перед которым она вчера обнажила не только тело, но и раны души? Исподволь разглядываю девчонку – синяки прошли, рана на губе затянулась, только коротко стриженные ногти напоминают о событиях минувшей ночи. Юные Повилики удивительно быстро восстанавливаются, не знай я про их природу, решил бы, что сам приложил руку к чудесному выздоровлению. Но это бред – засохшая гиностемма надежно держит в своих давно отмерших путах неполноценной жизни, не желающей признать смерть.

На вертолетной площадке нас поджидает черная стрекоза. Убедившись воочию, что я не шутил насчет частного вертолета, девчонка выпрыгивает из авто, едва успеваю запарковаться, и опрометью несется к раскрытым дверям кабины. Мне остается вытаскивать из багажника и тащить общий на двоих весьма объемный и увесистый багаж. Прислуга и грузчики не предусмотрены в штате обреченных авантюристов, а от идеи создать голема из дров и веток я отказался еще в прошлом веке.

К тому моменту, когда увешанный саквояжами, рюкзаками и ридикюлями я добираюсь до вертолета, Клематис уже хозяйничает внутри, донимая вопросами бедолагу Стэнли. Судя по хитрому прищуру зеленых глаз О’Донелли, он явно придумал, а возможно и воплотил какую-то шалость.

– Аккуратнее с обивкой, не поцарапай и постарайся не оставлять отпечатков пальцев и следов ДНК. Жвачку под сиденья не приклеивай и волосы с подголовника тщательно собери. Может хозяин и не заметит, что кто-то взял его вертушку погонять. – С суровой серьезностью наставляет ирландец, и девчонка на удивление ведется на его посредственную игру, отдергивает руку, почти коснувшуюся похожей на джойстик ручки управления.

Смотрит на меня в поиске поддержки, но, чтобы не засмеяться в голос, приходится изобразить максимальную вовлеченность в пристегивание багажа в отсеке за креслами. Мисс Эрлих очаровательно хмурится:

– Думала, он твой…

– Куда уж мне, – усмехаюсь, наслаждаясь ее замешательством. – Только и смог за сто пятьдесят лет, что обзавестись хижиной без электричества посреди леса.

– Карел, я серьезно, – злится Клематис тоже восхитительно. Румянец отлично гармонирует с цветком, выглядывающим из проймы джемпера.

– Хватит лясы точить! – вклинивается Стэнли и командным голосом распоряжается: – Занять места. Пристегнуться. Надеть наушники. Настроить третью частоту. Как слышно?

Слышно отлично, и не только низкий, рокочущий бас нашего пилота, но и сумбур девичьего потока сознания. Упорядочивается он только когда мы отрываемся от земли – Полина взрывается детским восторгом и битый час не отлипает от стекла. А я испытываю внезапное непреодолимое желание, которое не посещало меня много лет. Вытаскиваю из сумки блокнот и перьевую ручку, ту самую, что выводила профиль Тори на борту «Альбатроса», погружаю в походную чернильницу и наношу абрис изящного профиля на новый чистый лист…

*

На дозаправку путешественники приземлились в деловом районе австрийской столицы.

– А мы не опоздаем? – Полина нервно покосилась на часы.

– Куда? Не припомню, чтобы граф Кохани назначал нам время и место рандеву. – Карел с удовольствием разминал мышцы после долго перелета. – Да и потом, Вена удивительно прекрасна весной, будет настоящим преступлением против щедрой фортуны игнорировать такую возможность. Позвольте, мисс Эрлих, показать вам город Штрауса и Климта, Шредингера и Цвейга, – мужчина легко выпрыгнул из вертолета и протянул Полине руку в приглашающем жесте.

Город дворцов, вальса и небрежно потерянных бриллиантов встречал гостей солнцем и людным оживлением. На центральной Грабен* (пешеходная улица в историческом центре Вены) среди глазеющих по сторонам туристов и равнодушных к красотам, спешащих по своим делам местных, Полина замерла, задрав голову и разинув рот от восторга. Гармоничная и пестрая, современная и старинная, но неизменная в своей роскошности столица красовалась перед новоприбывшими. Приветствуя гостей, маленький оркестр заиграл старинную мелодию. Карел просиял:

– Хит моей молодости! Было время, когда ни один бал не обходился без «Сказок венского леса»* (один из самых известных вальсов Иоганна Штрауса), – мужчина чопорно поклонился и озорно подмигнул, – надеюсь, у прекрасной мисс еще не расписан этот танец и я смею надеяться на ее согласие?

Полина с радостной готовностью вложила пальцы в протянутую ладонь. Мимолетная улыбка тронула бледные губы, и в тот же миг Карел подхватил девушку за талию, вовлекая в ритм вальса. Он вел легко и непринужденно, с некоторой расслабленной небрежностью, возникающей, когда совершаешь что-то давно знакомое и досконально изученное. Черные мокасины скользили по каменной мостовой, отмеряя шаги – три коротких, один длинный. Полина поначалу боялась оступиться, неловко запнуться или запутаться в незнакомых движениях, но близость Гиностеммы, его уверенное спокойствие и безотрывно глядящие на нее серые глаза заставляли забыть обо всем, откидывали лишнее, сжимая реальность в маленький мирок мужчины и девушки, скользящих в объятиях друг друга под мелодию старинного вальса. Полина чувствовала, знала, что всецело владеет сейчас мыслями партнера по танцу, и это пьянило, кружило голову, призывало склонить ее на обтянутую темной рубашкой грудь. Так она и сделала на последнем витке, завершая движение под ритм сильного, растревоженного сердца.

«Не хочу тебя отпускать», – прозвучало в сознании в тот миг, когда разомкнулись объятия и мужчина, отступив на шаг в низком поклоне, оставил на ее ладони благодарный поцелуй. Мир взорвался аплодисментами случайных свидетелей их танца, оркестр выдал короткий туш, благодаря за спонтанное выступление, а Карел все смотрел безотрывно, не выпуская руки, не отпуская из мыслей, и Полина чувствовала, как краснеет.

– Сладким символом Вены считается шоколадный «Захер», но мне больше по душе местный штрудель. Как насчет посетить одно кафе – очень пафосное и почти такое же старое, как твой сегодняшний кавалер? – устроив руку девушки у себя на предплечье, мужчина зашагал по улице.

Понимая, что ее ответ не сильно требуется, Полина все-таки сочла необходимым вставить:

– Только если пирожные там не твои ровесники, – удовлетворенно поймала мимолетную ухмылку, скользнувшую по губам Гиностеммы, и поспешила следом.

Под арочными сводами кофейни «Централь» сплелись ароматы ванили и кардамона, шафрана и шоколада. Воздушный штрудель из почти прозрачного на просвет тончайшего теста буквально плавал в нежнейшем заварном креме. Карел задумчиво осматривал заведение, изредка поглядывая на Полину, с явным удовольствием отдающую дань уважения местному кондитеру.

Насытившись и заметив, что мужчина уже больше минуты отрешенно смотрит в пустоту, девушка по уже сформировавшейся привычке потянулась к его мыслям – темная, отпугивающая бездна ответила ей отталкивающим равнодушием.

– Эй, земля вызывает Гиностемму, – Полина помахала ладонью перед лицом мужчины. Карел встрепенулся, повел плечами, сбрасывая наваждение, и с легкой улыбкой спросил:

– Твое подсознание случайно не терзают революционные идеи или тяга к мировому господству?

Удивленная странностью вопроса девушка не донесла до рта вилку с десертом.

– Чего? – кусочек золотистого яблока сорвался и спикировал в ванильный соус, разбрызгивая мелкие капли по деревянной столешнице.

– Раньше «Централь» располагался во дворе. Вот у той колонны стоял любимый столик Льва Броншейна* (настоящая фамилия Льва Давидовича Троцкого), за которым он частенько играл в шахматы. Адольф* (имеется в виду Адольф Гитлер) же, как и чета Фрейд* (речь про «отца» психоанализа Зигмунда Фрейда), предпочитали более уединенные места в тени, – Карел задумчиво смотрел в окно и, казалось, видел события давно минувших дней.

«Я иногда забываю, что он родился в девятнадцатом веке», – девушка мысленно потянулась к мужчине, но по родовому радио передавали белый шум вековой ностальгии.

– Ты знал их всех? – она робко коснулась сжатой в кулак кисти Гиностеммы кончиками пальцев.

– Нет, конечно, нет. – Рассеянно ответил Карел, продолжая как бы самому себе: – Значение многих событий и встреч осознаешь спустя время. Я бывал здесь проездом. Пил кофе, смотрел по сторонам. Позднее, истории о завсегдатаях «Централя» мне поведали наряду с другими местными легендами. Моя личная Вена не так стара. В восьмидесятые тут было довольно оживленно.

– Какая она, твоя Вена? – Полина хотела вернуть к себе мужское внимание, вытащить Карела из воспоминаний. Прошлое мужчины вызывало у нее странное раздражающее чувство, отдаленно похожее на ревность. Словно считав настроение спутницы, Гиностемма ласково погладил ее ладонь в ответ и наконец отвернулся от окна. Серые глаза сверкнули озорным блеском.

– Моя Вена не носит вечерних платьев и заложила бриллианты в ломбард, – прочитав в девичьих глаза недоумение, мужчина пояснил, – меньше пафоса и условностей. Едем, покажу!

Такси высадило их у самого странного здания, которое Полине доводилось видеть – разноцветное, без углов и четких линий, с деревьями, растущими прямо из стен, и окнами, соревнующимися друг с другом в оригинальности форм.

– Дом Хундертвассера*(Фриденсрайх Хундертвассер, австрийский архитектор)! Я была на лекции про влияние Гауди*(Антонио Гауди, испанский архитектор) на его творчество. Спасибо! – от восторга Полина привстала на цыпочки и чмокнула мужчину в щеку.

– Фридрих был чудаковатым, как многие талантливые люди. Хочешь, заглянем внутрь?

– Спрашиваешь! Но я где-то читала, что туда не водят экскурсии, только если договориться с кем-то из жильцов.

– Считай, что тебе повезло, – Карел снял с пояса связку ключей и открыл дверь парадной. – За помощь с воплощением проекта мне перепала студия на последнем этаже.

На мозаичный пол холла падали пятна разноцветного света из множества окон совершенно неправильной формы. Это было царство ломаных линий, обтекаемых углов, криво выложенной плитки и уходящих вверх спиралей винтовых лестниц с изогнутыми покатыми ступенями. Тут и там прямо из пола или стенного проема росли кустарники, карликовые деревца или лианы, оплетающие перила и колонны. Приоткрыв от избытка эмоций рот, все еще не до конца веря своему счастью, студентка факультета дизайна гладила контуры рисунков на шершавой штукатурке, наклоняя шею, следила за изгибом лестничного марша, с позволения Карела фотографировала непохожие одна на другую двери.

– Внутри не так живописно, – предупредил мужчина, поворачивая ключ в замке квартиры, расположенной на отшибе от прочих, завершающей похожую на раковину улитки деревянную лестницу. – Разве что ванная комната истинный кошмар перфекциониста, поклонники функционализма решили бы, что плиточник был либо пьян, либо крайне не профессионален.

Просторное светлое помещение действительно оказалось студией с небольшой кухонной нишей, отгороженной книжным стеллажом широкой кроватью и стеклянной стеной, выходящей на зеленый сад, где сквозь плетистые побеги растений проглядывал белый мрамор статуй.

– Личная терраса?! – споро скинув обувь, Полина подскочила к раздвижным дверям и припала носом к стеклу, стараясь разглядеть подробности. Мужчина неторопливо снял и повесил пиджак на спинку ротангового кресла.

– Здесь у многих квартир есть выход на крышу и небольшие секретные сады.

– Ты тут живешь? – девушка огляделась. Жилище было подозрительно чистым, многочисленные растения в кадках политы, подушки на заправленной постели аккуратно взбиты и явно заправлены в свежие наволочки.

Карел отрицательно покачал головой, отпирая выход на террасу:

– Раз в две недели в квартире прибираются. На всякий случай, вроде сегодняшнего. – и уже выйдя на улицу, бросил через плечо, – сможешь угадать скульптора?

Сквозь ветви каприфоли и побеги плетистых роз проглядывала фигура обнаженной женщины, откровенно выгибающаяся навстречу мужчине, целующему ее грудь.

Полина склонила голову набок, точно на экзамене старательно перебирая в голове стили известных мастеров, вглядываясь в линии и детали и все более попадая под влияние откровенного эротизма сцены.

– Неужели, Роден? – не удержавшись, отодвинула в сторону ветвь, закрывающую лицо статуи.

– Он самый, одна из неизвестных общественности и забракованных мастером работ. Буквально спас ее от карающего молота. – Карел стоял рядом, наблюдая за реакцией. Близость ли мужчины или каменные влюбленные были тому виной, но повиликовая трансляция вспыхнула импульсивными воспоминаниями минувшей ночи.

– Каково это – жить так долго? – не повернув головы, спросила Полина, старательно изображая максимальную увлеченность творением Родена, а по правде, просто боясь смотреть Карелу в глаза. Он и так читал ее, как раскрытую книгу, мысленно вторя весьма откровенными образами. Казалось, сам воздух между ними искрил невысказанным, неосуществленным, отложенным до поры.

– Порой одиноко, но не лишено своей прелести. У нас есть в запасе пара часов. Что бы ты еще хотела увидеть в Вене? – глубокий голос звучал вкрадчиво и до мурашек интимно.

– «Поцелуй» Климта *(самая известная картина Густава Климта «Поцелуй» постоянно экспонируется в венском художественном музее во дворце Бельведер).

– Думаешь, он хорошо целовался? – на полтона ниже, невыносимо близко, мучительно томно.

– Уверена – хуже, чем ты, – бесконтрольно сорвавшееся раньше, чем разум возобладал над желаниями.

*

Провоцирую ее, соприкасаясь рукавами, представляя вчерашней бесстыдницей в мыльной пене, вдыхая аромат волос.

– Думаешь, он хорошо целовался? – спрашиваю, желая смутить больше, чем откровенное непотребство Родена, проглядывающее сквозь листву.

– Уверена – хуже, чем ты, – слетает с алых губ и разносит мою защиту взрывом сверхновой.

Разворачиваю Клематис к себе, обхватываю руками растерянное, испуганное от собственной смелости лицо и целую этот дерзкий, приоткрытый рот так глубоко и страстно, как давно не целовал и не хотел никого. Она отвечает взаимностью тут же, будто только и ждала моего шага, обвивает руками, включается в танго языков, прижимается, стараясь слиться в единое. Мы оба теряем контроль, уступаем жажде исходящих желанием тел. Не разрывая поцелуя, веду ее внутрь, по пути освобождая от одежды, замирая на миг над обнаженным клематисом, вспыхивающим огнем страсти на касание моих рук.

Трепетное отзывчивое тело реагирует на каждую ласку и тянется за добавкой. Я уже не раз видел ее обнаженной, но вновь опускаюсь ниц, благодаря Первородную и саму природу за хрупкую нежную красоту этого невинного цветка. В радужных бликах, падающих сквозь мозаичное окно, она, нагая, сродни волшебству из древних преданий. Отмеченная пророчеством, еще не сознающая своей власти надо мной и миром, трогательно томится меж девственным смущением и сладострастной требовательностью. Мои руки скользят от щиколоток до бедер, а губы вторят их пути, пробуждая каждый сантиметр шелковистой кожи, вымогают стоны удовольствия и ответные ласки.

Лишенная защиты одежды, в шаге от широкой постели, Клематис робеет отдаться мне, даже в мыслях боясь предположить дальнейшее. Едва поравнявшись с треугольником паха, улыбаюсь, поднимаясь с колен. Самое сладкое мы оставим на потом.

Подцепляю ее подбородок, призывая взглянуть в глаза, вскинуть трепещущие ресницы и принять меня. Нас.

– Полина, – кажется, впервые называю юную Повилику вслух по имени.

– Гин? – на вдохе слетает с губ, припухших от моих поцелуев.

Сердце пропускает удар, а старая засохшая лиана на груди трепещет, ощутив порыв новой жизни. Мои следующие поцелуи нежны и мягки, не требуют, но уговаривают, не берут, а приглашают, зовут, отгоняя страх.

– Гин, – шепчет вновь, с будоражащим придыханием, когда, оставив губы, изучаю виски и щеки, мочку уха, шею, изгиб ключиц. Несмелые объятия смыкаются на моей спине, девочка льнет, в полной мере чувствуя мое возбуждение.

Подхватываю на руки, чтобы тут же уложить на кровать и лечь рядом, не сводя глаз с ее, темных от страсти. Прикусывает губу, ожидая от меня следующего шага, а я любуюсь, растягивая восхитительное мгновение. Но ей самой уже неймется – тонкие пальцы изучают мою грудь, тянутся к прессу, очерчивают выемку пупка и замирают напряженные, чтобы затем, набравшись смелости, опуститься ниже, коснуться неумелой, но восхитительно пьянящей лаской.