Текст книги "Отстегните ремни"

Автор книги: Катерина Кириченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Та-ак… В голове моей постепенно прояснялось. Я все больше склонялась к тому, что Саша, нанявший бандитов, это и есть виденный мной вчера Максовский партнер. Окрыленная успехами своей дедукции, я принялась размышлять дальше.

Зачем Саша пытался украсть Максовского ребенка? Ну, они партнеры, Саша с юности покрыт потом зависти к более удачливому и обаятельному Максу, на него работает… Мотивы зависти просматривались вполне отчетливо. Саша решил кинуть Макса на весь бизнес? Как-то получить всю собственность в свои руки? Зачем тогда красть ребенка, раз, как Макс узнал по телефону от неизвестного мне доброжелателя, весь бизнес уже и так был продан?

Зачем красть ребенка – абсолютно непонятно. Зачем вообще крадут детей? Ну первое, что приходит в голову из американских блокбастеров – для получения выкупа. Денег у Макса наверняка много, и мотив показался мне довольно убедительным. Второе – чтобы заставить родителей сделать то, что они в противном случае делать бы не стали.

Если предположить, что Саша – совсем плохой такой персонаж, и из зависти украл весь бизнес, то одновременно с этим, в тот же день скиднепить еще и ребенка с целью получить выкуп – было уже как-то неправдоподобно и слишком бесчеловечно. И так отнял все, так этого еще ему и мало? Скорее, склонялась я, – второе: ребенок нужен, чтобы заставить Макса что-то сделать. Или наоборот, чего-то не делать. Например, не мешать Саше обстряпывать его дела. При таком объяснении все более или менее ложилось на свои места.

Дойдя тем временем до улицы Вавилова, я усадила начинавшую опять капризничать Дашу пить клубничный коктейль на открытой террасе «Макдоналдса». Уже почти стемнело, на моих часах высвечивались флюоресцирующие стрелочки, показывая двадцать минут десятого.

За соседним столиком мальчик лет пяти, сидящий с мамой, постоянно говорящей по телефону, начал заигрывать с моей Дашей. Даша наклонила голову, завесила лицо волосами и выглядывала из образовавшейся между прядями щелочки. То выглянет, то спрячется опять. Мальчику это очень нравилось, он спрятался за столом и проделывал те же игры с выглядыванием из-за столешницы. Его мать не обращала на него никакого внимания. Хорошо бы она проболтала со своим собеседником подольше, – подумала я. Пока моя Даша увлечена своим волнующим романом с парнишкой, у меня есть спокойные минуты поразмыслить и придумать какой-то дальнейший план.

Отхлебнув минеральной воды, я закурила и вернулась к своим рассуждениям.

Значит, допустим, Саша каким-то невероятным способом увел у Макса все больницы, при этом Макс, видно, может ему как-то в этом помешать, и чтобы заставить его этого не делать, Саша нанимает бандитов выкрасть ребенка. Так? Украсть ребенка не удается. Саша знает, что девочка у меня, и знает, где я живу. Надо же было мне так не вовремя вложить листок с адресом в свой паспорт! Успокоиться! Что дальше? У моего дома дежурят бандиты, значит, вернуться туда мне нельзя. Саше по-прежнему нужен ребенок, и найти его он может, только найдя меня. Бандиты в любой момент могут подняться к маме в квартиру, Машки там с завтрашнего дня не будет, и чем меньше мама будет знать на самом деле о происходящем – тем больше вероятности, что ей ничего не сделают. Или ее тоже выкрадут, чтобы заставить меня самой выйти на бандитов и отдать ребенка? А меня вообще после такой истории оставят в живых? Я ведь сразу же пойду в полицию, это очевидно. Я знаю все имена, и вообще я уже слишком много знаю.

Сердце мое сжалось в дурных предчувствиях. Выяснять опытным путем, оставят ли меня или маму в живых, не хотелось совершенно. Решено, что домой я точно не пойду. Это хоть как-то даст маме шансы на то, что бандиты, приди им в головы подняться в квартиру, поверят в ее искреннее удивление и в то, что она понятия не имеет, где ее старшая дочь. После того, как я уехала с Максом в его загородный дом, она меня не видела и не слышала, и про ребенка ничего тоже не знает. Пожалуй, ей поверят, успокоила я себя на всякий случай. Да и вряд ли они потащатся на мой двенадцатый этаж выламывать на глазах у всех соседей наши хлипкие двери. Все ж таки кто-то может вызвать милицию.

Но что делает все это время Макс? Почему не проверяет имэйлы? Может быть, его давно убили? Или посадили? Или оглушили и где-то заперли? Богатое воображение услужливо подкинуло мне нарезку соответствующих сцен из американского кинематографа. Я представила связанного Макса с кляпом во рту, в багажнике чужого автомобиля, один глаз оплыл и не открывается, второй – блестит узкой отекшей щелочкой сквозь подсохшие струи крови. Меня немедленно затошнило от ужаса, а подмышки покрылись липким противным потом.

Я встряхнула головой, чтобы отогнать ужасное видение. Закурила вторую сигарету прямо от кончающейся первой. Отхлебнула воды и провела рукой по взмокшему лбу. Господи! Даша, может быть, уже сирота!

Девочка по-прежнему играла в жмурки с парнишкой из-за соседнего столика. Его мать продолжала озабоченно обсуждать что-то по мобильнику. У меня было еще несколько минут, чтобы принять какое-то решение, куда мне сейчас идти.

О’кей, не будем углубляться в то, чего не знаем наверняка. Скорее всего, и конечно это именно так и есть, Макс жив и здоров. А не проверяет имэйлы просто потому, что очень занят. Ох, неправда! Не может он быть так занят, когда у него пропала дочь, и я была с ней в доме, и он прекрасно знает, что я могу с ним связаться по имэйлу.

Но никакого другого нормального объяснения у меня не находилось. Макс не ответил и не позвонил на оставленный нами Машкин номер. Или ему сказали, что Дашу удалось украсть, и меня с ней за компанию, и он потому нас не ищет, что думает, будто мы в руках у Саши? В доказательство этого Саша мог предъявить ему мою сумку.

Последняя версия выглядела наиболее убедительно. Оптимизма, правда, оставляла она немного. Если Саша обманывает Макса, что мы с Дарьей у него, то Макс, возможно, нас вообще не ищет и имэйлы проверяет нечасто. Русские, как я заметила за многие годы работы с ними, вообще до сих пор крайне плохо обращаются со своими электронными почтовыми ящиками и проверяют их далеко не каждый день. Довольно, кстати, идиотская и очень раздражающая манера. Или не заводи его вообще, или уж проверяй, раз даешь его людям как один из способов с тобой связаться! Так что, возможно, просто Макс, не зная, что я не у Саши и разыскиваю его изо всех сил, не удосужился сегодня проверить почту. Но тогда наверняка проверит ее завтра.

Запрещая себе думать, что столь утешительный вывод я сделала не столько на основании имеющихся у меня фактов, сколько просто из страха признаться себе, что все, вероятно, выглядит гораздо хуже, я решила подумать о темах более прозаических, а именно – куда мне отправиться переночевать. Я пыталась верить, что утром Макс проверит почту и ответит мне. И уже к обеду завтрашнего дня все злоключения останутся в прошлом, а мы с Максом отправимся в милый французский ресторанчик, выбирать которые он был такой мастак, и просто в стельку напьемся! И, может быть, наконец, назло всем врагам, нам все-таки удастся поцеловаться? – прибавила я мысленно, чтобы хоть как-то поднять себе остатки настроения.

Мать мальчика захлопнула свой телефон и, встав, взяла сына за руку. Даша подняла на меня глаза.

– Пойдем тоже домой, а? – попросила бедная девочка.

* * *

За годы жизни за границей, я, как выяснилось этим вечером, растеряла решительно всех своих московских знакомых. Наши жизни настолько отличались, что все общение как-то само собой по обоюдному неинтересу со временем заглохло.

Зажавшись вместе с Дашей в очередной будке телефона-автомата, я лихорадочно перебирала в уме своих бывших любовников, однокурсников и прочих знакомых, к которым могла бы попроситься переночевать. Машка на том конце провода кликала мышкой по моей адресной книге, которую я, слава богу, поленившись вытереть оттуда все ненужные старые контакты, до сих пор хранила в своем «Яндексе».

– Андрей Смурнов? – читала мне мою адресную книжку сестра.

– Не-ет! Ты сошла с ума! Я его бросила довольно жестоко, безо всяких объяснений, а он квартиру потом еще полгода снимал, все ждал, что я вернусь. Не пойдет такой вариант!

– Понятно. Та-ак… дальше нету телефонов, только имэйлы. Быстро не ответят. Та-ак… Борис Хлебников? С телефоном.

– Нее… Мне кажется, он меня вообще недолюбливает.

– О’кей… Влад?

– Он теперь живет в Питере.

– Феликс, без фамилии?

– Давно в Америке, что-то программирует в этой их Силиконовой долине.

– Кирилл?

– Я с его другом от него ушла, пятнадцать лет назад. И, думаю, он не обрадуется меня слышать и видеть.

– Господи, Ксень! Как все не просто-то! Папа тебе случаем перед своим Алтаем ключи от квартиры не оставлял?

– Да нет. Как-то и речи об этом не заходило даже. Я же у вас остановилась. Звонила бы я тебе сейчас, если бы оставлял… А соседи какие-нибудь по дому нормальные есть?

– Есть, но сдадут мамаше завтра же. Не годится. Да и не подходи ты к дому близко, всем так лучше будет! Ну, поспи одну ночь у знакомых, поболтаете, вина попьете, еще и удовольствие получишь. Трудно тебе, что ли? А завтра Макс твой найдется, – уговаривала меня Машка.

– Да я не возражаю. Только видишь, нету никого. Даша устала жутко, глаза слипаются. Жалко ребенка. Ну кто там еще есть, посмотри!

– Да мало у кого телефоны указаны. Ищу…

Последовала продолжительная пауза. Я смотрела на прорезающие ночную Москву фары машин на проспекте и чувствовала себя невероятно одиноко. Отрезанный ломоть, жертва эмиграции. Правильно говорят, самое сильное чувство одиночества можно испытать только в большом городе, в окружении миллионов людей, а острее всего – именно в своем городе, где ты родился и вырос.

– Рыжая? – с надеждой спросила Машка через минуту.

– Она живет вроде за городом теперь. Не поеду уже. Поздно. Да и мы сто лет вообще не общались. Она меня и не вспомнит, наверное. И телефон наверняка сто раз уже изменился.

– Соловьева Катя? – продолжала перечислять сестра.

– Нет. Эта меня со школы не переваривает, больно у меня всегда по жизни все лучше, чем у нее, складывалось.

– Ну и сходи к ней. Пусть человек порадуется чужому горю!

– Пошла она! Дальше читай.

– Соколовский Петр?

– Угу. Одолжил у меня денег лет пять назад, когда был в Амстердаме, и с тех пор пропал. Не годится. Он за свои триста долларов удавится. Прятался от меня год, а в конце заявил мне, что если я буду продолжать пытаться получить свои деньги обратно, то выбьет мне зубы! Представляешь вообще такое? Зубы, Маш!

На меня накатывали усталость и апатия.

– Слушай, ну у тебя тут вообще нет почти русских имен. Все какие-то твои амстердамские знакомые. А если русские и попадаются, то без телефонов в основном. – Машка пощелкала мышкой еще с минуту. – Семенович Лена?

– О, нет! Эта у нас теперь совсем гламурная стала. Она и раньше-то была не семи пядей во лбу, а теперь вообще, наверное, крышей поехала от богатства. Она приезжала ко мне как-то, не вылезала все время из бутиков типа «Chanel». Я не пойду к ней такой беженкой и с такой историей ни за что! Быстрее на вокзале заночую! Черт, был бы паспорт, пошла бы в нормальный отель. Надо завтра идти в голландское посольство, пусть хоть какой-то документ мне выдадут, что ли. Невозможно так бомжевать-то! Ты там что, уже до буквы «С» добралась? Ужас какой! И никого нету?!

– Да погоди ты со своим посольством! Завтра, точно тебе говорю, найдется твой не-олигарх и все решит. Получишь и сумку, и свой паспорт! Вот еще смотри: Суворов Гриша?

– О! А это вариант, кстати! У нас роман был довольно серьезный, но мы так нормально с ним расстались в свое время, без особых драм, типа остались друзьями. Он потом женился, нарожал, но приезжал ко мне в гости с семьей, жил у меня несколько раз, чтобы на отеле сэкономить, я их кормила ужинами, на машине возила туда-сюда, так что по идее должен хотеть отблагодарить. И квартиру купил недавно новую, где-то в центре, вроде комнат там много, говорил. Давай телефон!

Машка продиктовала номер. На этом моя телефонная книжка себя полностью исчерпала.

– Ксень! Ну я улетаю завтра… – сказала Машка на прощание. – Если б я знала, что тут такая засада начнется, я б не поехала. Но не пропадать же теперь путевке? У нас в банке супержестко с отпусками: или сейчас я иду, или уже зимой. Понимаешь? Твой Макс найдется завтра! Точно! Но имэйлы тебе с утра уже самой проверять надо. Я рано утром выхожу из дома. У нас вся Москва в интернет-кафе, не боись. Напиши мне завтра, как и что, ладно?

– Угу, – сказала я.

– Ну хочешь, я завтра никуда не поеду?

Мне стало ужасно неловко оттого, что мои проблемы начинают портить жизнь окружающим. Предупреждали же меня все, и мама, и папа, – не связываться с русскими богатыми бизнесменами! Да я и сама не рада была с самого начала, что у него такой крупный бизнес, и денег столько. Как чувствовала, откуда проблемы придут!

– Не, Мань! – категорически заявила я. – Езжай! Завтра Макс найдется, и все будет нормально. Я пересижу до завтра у Гриши. Я тебя целую!

– Да? Ну, я тогда поеду? Ты не грусти только, все уляжется само… Есть такой фактор утряски, он всегда срабатывает! Потом еще ржать будем над всем этим!

– Угу, будем, – согласилась я и повесила трубку. Долгие прощания всегда как-то особенно рвали мне душу.

Набрав Гришу, послушала длинные гудки. Сердце замирало: а что если он просто не в Москве? Или изменился номер? Но к моему облегчению, через минуту Гриша прокашлялся в трубку и как будто нехотя промычал: «Суворов».

Рассказав ему очень вкратце о случившейся со мной беде, я откровенно и без ложной скромности (куда уж в моем положении скромничать?) сформулировала свою просьбу: «поесть и поспать одну ночь».

Получив принципиальное согласие и выйдя из автомата, я пересчитала оставшиеся в карманах джинсов деньги. Выходило, что у меня осталось еще две тысячи четыреста рублей.

Как человек приличный, к тому же не просто идущий в гости, а также рассчитывающий на нормальный горячий ужин, я не могла себе позволить прийти с пустыми руками, а потому завернула в «Перекресток» за бутылкой вина. Хорошо бы было также раскошелиться и на какой-нибудь десерт, но, взвесив все факты и придя к выводу об отсутствии абсолютной уверенности в том, что Макс найдется завтра прямо с утра, я решила оставить десерт до следующего раза и сохранить хоть сколько-то денег на утро. Тем более что за сегодняшний день мне удалось вывести прямо пропорциональную зависимость между Дашиным хорошим настроением и покупаемыми мною ей шоколадками и мороженым.

Наверное, я порчу ребенка, – усомнилась я на минуту в правильности своей стратегии. Но тотчас представила детские слезы и решила, что за пару дней ничего страшного не произойдет, а вот верну ее родителям, и они дальше сами разберутся с вопросами питания и воспитания. Справедливости ради надо было отметить, что и без меня девочка была уже ужасно избалована.

Цены на импортное вино в «Перекрестке» просто удивляли своей неадекватностью! Если в Амстердаме за пять-семь евро можно купить вино совершенно нормального качества, то здесь за эти деньги предлагались только какие-то пластиковые пакеты с краниками или потасканного и какого-то неправильного вида полусладкие и сладкие столовые вина. Откуда у россиян такая страсть к сладкому вину? Потому что жизнь, что ли, такая кислая?

Кое-как выбрав нечто более-менее сносное на вид, прилично выбившись из своего скудного бюджета, и решив, что это очередная дань, уплаченная мной странной стране, где с людьми происходят столь невероятные истории, как со мной сегодня, я подняла руку и остановила очередного хачика.

– Хлебный переулок, двести рублей, – назвала я Гришин адрес в приоткрывшуюся дверь «Жигулей». Двери они тут открывали, надо думать, потому что ручки стеклоподъемников в половине таких машин были отломаны начисто.

Смерив меня надменным взглядом, пожилой кавказский орел покачал головой:

– Чэтырэста рублэй и поэхали.

Я закатила глаза, взывая его к здравому смыслу и совести:

– Тут езды на двадцать минут. Двести пятьдесят.

– Триста пятьдэсят, красавица! – настаивал орел.

– О’кей, триста, – сдалась я, ломая ногти о ручку неоткрывавшейся задней дверки.

Кое-как разместив себя и полуспящую уже девочку на перекошенном заднем сиденье, почему-то застеленном чем-то вроде волосатого мехового пледа, я услышала подкосивший меня вопрос:

– А Хлэбный пэрэулок – это вообщэ гдэ?

Господи! Он, оказывается, торговался о цене, понятия не имея, где находится Хлебный переулок!

У меня начинали сдавать нервы и заканчиваться терпение от окружавшего меня нелогичного бардака и полной неорганизованности этого заколдованного города!

* * *

Фонарь у нужного мне подъезда, как обычно в таких случаях, не работал. Посветив себе зажигалкой, я набрала номер квартиры и нажала кнопку с ключиком. В громкоговорителе сначала что-то зашуршало, и потом громом прямо мне в уши раздался неотрегулированный Гришин голос:

– Кто там?

– Гриш, это я, Ксения, – я попыталась говорить бодро, чтобы скрыть съедавшую меня неловкость за свое непрошенное ночное вторжение.

– А! Входи. Последний этаж. До пятого доедешь на лифте, а там пешком до седьмого, дальше лифт не ездит, сломан, – буднично объяснил орущий на весь двор голос и отключился.

В двери что-то зажужжало, и, надавив всем весом на тугую железную дверь и пару раз хорошенько боднув ее плечом, я вошла в подъезд. Свет и тут почти не работал, только впереди у лифта тускло светила маленькая голая лампочка.

Подъезд еще довоенного Гришиного дома сильно смахивал на бомбоубежище времен Второй мировой. Облупившаяся и свисавшая пластами штукатурка, груда рекламных проспектов не первой свежести, валяющаяся прямо на полу под лестницей, зачем-то посаженный кем-то фикус в алюминиевой кадке, разумеется, давным-давно засохший, и спертый запах никогда не проветриваемого помещения. В конце довольно длинного холла с четырехметровыми потолками – три ступеньки наверх к узкой решетчатой двери лифта. Нажала обугленную и сожженную насквозь кнопку вызова лифта. Лампочка внутри отсутствовала, и понять, что лифт вызвался, можно было только по глухому и ржавому гудению, послышавшемуся откуда-то сверху. Желания садиться в полусломанный агрегат у меня совсем не было, еще застрянешь здесь ночью, вот вопрос ночевки сам и решится (в то, что служба спасения приедет раньше утра, как-то не верилось), но, посмотрев на стоящую рядом и почти спящую Дашу, я решилась-таки на поездку в лифте. По всему было видно, ребенок пешком на последний этаж не дойдет, а о том, чтобы ее понести – уже вопрос не стоял. Я устала за сегодняшний день просто до предела и мечтала только о горячем ужине и глотке любого, можно уже даже сладкого вина. В голову пришла еще одна догадка: магазины забиты сладким вином не потому, что люди его сознательно выбирают, а потому, что закупщикам оно выходит дешевле, а народу после целого рабочего дня в Москве, возможно, просто абсолютно уже безразлично, чем залить остатки вечера.

Лифт ехал не спеша и пугал меня своими угрюмыми скрежещущими звуками, но, как и обещал хозяин квартиры, с задачей все-таки справился и довез нас до пятого этажа. Механически читая нацарапанные надписи на стенах и обогащая свой лексикон новыми словами, я дотащилась пешком до нужного этажа. Массивная железная дверь была приоткрыта, из щелочки лился приятный домашний свет. Наконец-то! – вздохнула я с облегчением и вошла в прихожую.

Контраст с облезлым подъездом был, прямо скажем, разительный! Стоящий посреди обширной прихожей Гриша заметил удивление в моих глазах и с улыбкой широко повел рукой по сторонам, призывая меня оценить все это евровеликолепие.

– Вот! Мы ремонт сделали. Дверь смотри, какая! Фирма так и называется: «Дверь по прозвищу зверь», – Гриша хохотнул. – Рад тебя видеть, дорогая!

Гриша как-то невероятно не вписывался в свою от-евро-ремонтированную квартиру. Вид имел по-московски усталый, одет был в типичные для столицы серо-буро-малиновые цвета, да и сидели на нем его майка и не первой свежести джинсы как-то мешковато. Завершали образ растрепанные и сальные русые волосы в стиле «арт-работник», длинной челкой спадавшие ему на лоб. Квартира же, наоборот, лоснилась, на мой вкус, излишне белыми цветами, позолоченными дверными ручками и лакированными плинтусами неизвестной мне породы дерева.

– Уф! Ну, привет! – устало улыбнулась я, протягивая ему полиэтиленовый пакет с бутылкой вина. – Извини, что без торта. Я слегка сегодня на мели. И вино сразу клади в морозильник, оно у вас продается неохлажденным, сорри. А я и так подозреваю, что это полная гадость, и теплым оно в нас просто не пойдет.

Гриша взял вино и перевел глаза на мою спутницу:

– А это кто с тобой?

– Дочка, но не моя. Временно считай моя. У нее папа – олигарх, да? – подмигнула я девочке.

Даша серьезно кивнула, подтверждая информацию о папе, и как вежливая девочка, первая протянула Грише руку:

– Даша Аганова.

Гриша удивленно поднял брови, потряс Дашину ручку, представился и перевел вопросительный взгляд обратно на меня:

– И где ее Аганов? Ну, который олигарх?

– А вот это бы я и сама хотела знать, – сказала я устало. – Пошли есть, все расскажу.

На кухне тоже царил российский вариант евроремонта, который выражался в дорогой безвкусной мебели и полном отсутствии индивидуализма. Посреди этого великолепия сидела Гришина жена – молодая еще девица в цветастом шелковом халате и в странных не домашних тапочках на высокой платформе. Вместо запахов горячей еды в нос ударил едкий ацетон, – расположившись на пустом обеденном столе без малейших намеков на предстоящее угощение, девица увлеченно занималась маникюром. Перед ней были разложены загадочного назначения хромированные инструменты, несколько баночек лака и розовые ватные шарики.

Не отрывая глаз от ногтей, девица поздоровалась.

Я забеспокоилась. Признаков приближающегося ужина определенно нигде не было заметно. От страшного подозрения, что кормить меня не собирались, в моем животе, который давно справился с «Биг-Маком», полученным им уже пять часов назад, немедленно раздался громкий стон. Я оглянулась проверить, услышали ли его гостеприимные хозяева. Нет, они как будто не расслышали его, по крайней мере, не подали вида.

– Тебе налить твоего вина? – спросил Гриша.

– Ну, я же говорила: оно теплое… Может, его сначала в морозильник все-таки ненадолго? – растерялась я от такой негостеприимности. – А мы бы пока выпили ваше, если оно холодное…

Гриша с сомнением заглянул в холодильник:

– Вино? Есть только водка. Зато холодней не бывает. Будешь? Закуски, правда, никакой. Могу сварить пельменей впрочем, ща гляну, если они не просроченные.

Да-с, меня тут явно рады видеть, отметила я. Сделав круг почета по кухне и сама придвинув себе стул, я попыталась закурить и тотчас узнала, что в доме еще и не курят.

– Иди на балкон. Там, правда, банки краски после ремонта и все такое, – пояснил Гриша, – но встать можно. Только не прислоняйся ни к чему, грязно.

Жена не поднимала на меня глаз, увлеченно намазывая кончик ногтя противным алым лаком. Курить расхотелось. Захотелось немедленно уйти. Но идти было некуда. Узнав, что хозяева дома почти не готовят, я выпросила раскладушку для ребенка и пошла укладывать Дашу. Из кухни до меня донесся приглушенный шепот супругов. Это она на него наезжает за то, что он меня пустил, – показалось мне.

На меня опять навалился приступ одиночества, и только смотревшие на меня глазки Даши казались мне теплыми и живыми. Ничего, думала я, гладя засыпающую девочку по голове, завтра найдется Макс и все кончится. Макс уже казался мне почти полубогом, который спустится прямо с небес и как-то исправит все это недоразумение. Это же не мои проблемы, а вообще-то его, – вспомнила я. Но, как я верно заметила сегодня Машке, воспринимались они пока очень даже моими.

Закрыв дверь в детскую, я постояла в темноте прихожей, глядя на себя в зеркало. За сегодняшний день я осунулась, нос стал острым, под скулами нарисовались тени. Или это просто плохое освещение?

– Рассказывай, как ты дошла до жизни такой, и что вообще в Москве забыла, – сказал Гриша, когда я вернулась на кухню.

Согласившись на пельмени, узнала, что варить я их тоже буду сама.

– Я ногти иначе смажу, – пояснила сидящая в халате Гришина стерва.

– А сметана есть? – спросила я ее через плечо.

– Не-а. Хочешь – сходи. Тут недалеко на Новом Арбате «24 часа» гастроном. Заодно купила бы нам хлеба на завтра. И сыра тоже можно, или нарезок каких, или и того, и другого.

Мне предлагалось поработать у них домработницей?

Улыбнувшись приторной улыбкой, я решилась на пельмени без сметаны.

– Как у вас жизнь? – спросила я девицу, наливая воду в кастрюлю.

– Да супер! Здесь сейчас такой подъем! Не знаю, что вы там в своей эмиграции просиживаете? – девица с неодобрением покосилась в мою сторону. – Крышку-то возьми к кастрюле. Все упустите вы там в жизни! Гриша вон тоже в порядке, наконец… Были у нас тяжелые времена в стране. Но прошли.

Гриша присел на табуретку и с готовностью кивнул:

– Все поперло. Кино. Театр. Выставки всякие…

Я опять приторно улыбнулась, отчего скулы слегка неприятно свело.

– А соль есть?

– Соль? Гриш, дай ей соли. Колбасная ваша эмиграция, все лишь бы пожрать… Вон Гриша сейчас музыку пишет на киностудии.

– К фильму?

– Бери выше. К сериалу! За них знаешь какое бабло сейчас платят? Да и перспективы засветиться где надо… Ты в магазин-то не сходишь все-таки?

Я промычала нечленораздельный звук, который должен был показать мое голодное колбасное восхищение перед их творческими карьерами и одновременно отказ от предложения пойти в магазин. Вышло у меня типа: «Ооуэннн». Нет уж! Раз вы тут такие неголодные, то и сидите с утра без хлеба. Сварила пельмени, расплавила на них кусочек масла, для чего пришлось самой найти масленку в холодильнике, присела за стол.

Рассказывать свою печальную историю мне почему-то расхотелось. Да они и не горели желанием ее услышать. Спрашивали, что со мной произошло, но тотчас перебивали и начинали говорить сами. Казалось, им просто не терпелось рассказать мне о своих карьерах. Меня такое положение дел в принципе устраивало, хотя в глубине души росла и крепла обида. И за то, что не покормили, и за отсутствие интереса к моим проблемам. И даже сломанный лифт, заставивший меня идти на их этаж пешком, казался мне частью их равнодушия. А как они неприкрыто были рады подчеркнуть хоть где-то в чем-то свое превосходство!

Под завязку, обсудив все детали их творческих успехов, Гриша спохватился:

– Квартиру-то я тебе так и не показал. У нас такой ремонтище, все итальянское, не хуже уже, чем у вас.

Я поняла, что должна за ночлег еще и комплименты квартире. Похвалив все, что только было можно, я вышла покурить на балкон.

Вино оказалось премерзким даже после морозильника, и настроение было ему соответствующее. Подо мной дремал ночной город, слабо освещенный огнями в переулке. Я представила, что где-то там сидит Саша, с моим голландским паспортом в руках, курит и гасит окурок о мою фотографию. Представила себе чихающего Коляна и его напарника, потом спящую маму, не подозревающую о грозящей ей из-за меня опасности, и на глаза опять стали наворачиваться слезы.

Гриша вышел за мной.

– Дай сигаретку, – сказал он. – И не обращай внимания на Ольгу…

– Большая вышла проблема?

– Да не-а… Ну так. Один вечер она потерпит. У нее это постфактум, типа ретроспективной ревности.

– А когда ко мне в Голландию приезжали, не было ревности?

Гриша попинал ногой банку с краской и вздохнул:

– Зря ты… Я б тебя сам-то тут оставил на сколько угодно. Но… Чего там у тебя случилось-то вообще?

Слегка посомневавшись, я все-таки отдалась съедавшему меня желанию выговориться и рассказала ему самую краткую версию. Про папу-бизнесмена и Дашу, как убежала от бандитов и не могу пойти домой, как смертельно от всего этого устала. И правда очень голодная. Мне хотелось, как раньше когда-то, положить голову Грише на плечо, и пусть он меня погладит или поцелует, что ли, если других способов ласки ему не придумать. Человек вообще так устроен: когда он чувствует душевное тепло и сострадание – то всегда выливает это в сексуальную форму. Не по несостоятельности души чувствовать чуть выше, а просто по наработанной человечеством привычке. Любовь у людей – всегда ниже пояса. Но Гриша вдруг повел себя очень неожиданно. Как раз в тот момент, когда я уже почти склонила голову ему на плечо, он сделал шаг назад, скрестил руки на груди и выдал:

– Ну, я думаю, в общем ты все это заслужила.

Три, четыре… нет – куда больше противоречивых мыслей одновременно возникли у меня в голове, покрутились в бешеном водовороте и сложились в один витиеватый знак вопроса. И даже начинающиеся уже слезы мгновенно подсохли от удивления.

– ЧТО?! – спросила я. – Почему заслужила? Чем?

– Ну у тебя это определенно кармическое, – уверенно констатировал мой собеседник.

Господи боже! Я сначала наивно подумала, Фрейдом сейчас запахнет, а тут уже просто Сай Баба какой-то начался. Кармическое! Причем «определенно»! Я потрясла головой, отказываясь верить в такой бред, и вопросительно посмотрела Грише в глаза.

– Ну да, а ты как думала? – продолжал Гриша. – Ты ж русская? Русская! Пусть хоть каких паспортов тебе там навыдают в Европах. Вот ты с русским народом свое отхавать и должна. Мы тут свое уже за последние десятилетия отхавали, а ты сачкануть пыталась. Пыталась? Зачем уехала? Жизни хорошей захотела? Легкой? А русские люди не ищут легких путей. Вот тебе жизнь и напоминает, что никуда ты не денешься. Не достанет тебя там, значит, выманит сюда и тут поймает. Оно и справедливо на специальный такой манер: не лезь в самые умные, глядишь, про тебя и забудут. А вылезешь – точно по носу получишь. Здесь умных не любят.

– Здесь – это в России? – уточнила я.

– Да ваще, везде, в смысле – нигде не любят. А ты мало того, что после перестройки от всех этих лет первоначального становления и накопления смоталась, так еще теперь на все готовенькое приехала к олигарху нашему. Он свое отхавал тут, а ты там в тылу отсиделась, а теперь еще наших русских капиталов захотела? Ты, конечно, девушка красивая, кто спорит, но пора, как говорится, и честь знать.

До меня постепенно доходил смысл его слов. И я еще, наивная идиотка, чуть было поплакать на его плече не пристроилась! Господи, да он же меня просто ненавидит! Если бы не Даша, ушла бы немедленно. Но жалко было мучить ребенка.

Докурив и против всех своих правил с удовольствием швырнув окурок с балкона прямо на великую русскую землю, я молча прошла мимо Гриши в комнату. Сославшись на головную боль, которая и вправду уже начиналась от дешевого дерьмового вина, и даже не умывшись, легла на диване в гостиной и моментально провалилась в тяжелый сон.