Текст книги "Хьюстон, у нас проблема"

Автор книги: Катажина Грохоля

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

День матери

Перед отъездом хочу заехать к матушке, мы с ней не виделись уже две недели. Сначала она два дня провела в больнице, я даже хотел ее навестить, но она сказала, что делать мне там нечего, что это просто обследование и что она в среду уже выходит. А потом у меня был сумасшедший дом на работе. Поездка стоила прилично, да еще ведь надо взять денег с собой, чтобы пошалить. А завтра День матери, так я одним выстрелом убью двух зайцев: и попрощаюсь перед отъездом, и с праздником поздравлю.

Вот только понятия не имею, что купить матери в подарок.

Раньше подарки моей матери покупала Марта – я чувствую себя уставшим при одной мысли об этом. Что нужно моей матушке? Да ничего! «Не трать на меня деньги, у меня все есть» – старая песня. Духи вроде как принято дарить своей женщине, а не матери. Цветы? Извините, цветы она не любит. Но не придешь же с пустыми руками! Книгу? А хрен знает, что она читает. Все, что она любит из книг, у нее есть, а в новинках я не особо-то разбираюсь. Иду в парфюмерный магазин – начинаю от всего чихать. Соль для ванны? А зачем ей соль? Фильм какой-нибудь? Ну, так она его всего раз и посмотрит, да и вообще – можно и в кино сходить тогда просто. По телевизору и радио все время рекламируют какие-то витамины и пищевые добавки для пожилых: типа выпьет твоя матушка эти витамины – и у нее все вырастет заново, подтянется, все токсины выведутся сами собой, будет твоя матушка как новенькая.

Но разве можно собственными руками купить матери дерьмо?

Безнадежно. Бутылку тоже нельзя. Отпадает. Да что бы я ни купил, все равно услышу: «О боже, ну зачем ты на меня тратишь деньги!»

Был бы у меня ринграф – я бы ей его подарил. Но не отдавать же свой…

Вот ведь засада с этим Днем матери.

Я звоню Бартеку.

– Бартек, ты что матери на День матери покупаешь?

– Коляску! – радостно кричит он. – Я за нее почти пять тысяч отвалил, прикинь? Чудесная! Все делает, многофункциональная!

– Инвалидную коляску? – уточняю я с сочувствием, потому что даже не представлял себе, что его мать настолько больна.

– Да постучи себе по голове, старик, ты что! Коляску для ребенка! Ты пойми, это такая модель, которая растет вместе с ребенком!

– Для матери! Я тебя о матери спрашиваю! – протестую я.

– Аська и есть мать! – заявляет он, и я понимаю, что очень зря ему позвонил.

– А своей матери?

– А моя в Ольштыне, я ей позвоню – она порадуется. А в следующем году в это время уже Зосенька будет свою мамочку поздравлять. Ты представляешь?!!

Вообще-то я с трудом представляю себе, как двухмесячный ребенок будет поздравлять свою мать.

Я звоню Алине.

– Алинка, спасай, я не могу ничего купить, а завтра же День матери.

– Ты где? Я сейчас приеду, выберем что-нибудь.

На Алину всегда можно положиться.

Мы договариваемся с ней встретиться в каком-то огромном торговом центре – она их все знает как свои пять пальцев и обязательно поможет мне выбрать что-нибудь для матушки.

Алина искренне обнимает меня – мы последний раз виделись в апреле, в самом начале. И мы начинаем свой вояж по магазинам.

– Какой у твоей мамы размер?

Какой… Мамин. Недлинный. Слегка полноватый.

– Номер какой?

– Номер чего, пардон? Обуви?

– Да нет, номер размера. Шестой? Восьмой? Шестнадцатый, четырнадцатый? Или она худенькая? Я что-то не помню.

Она всего раз видела мою мать, да и то пару лет назад.

Худенькая ли моя мама? Я не знаю. Мать как мать. Нет, она точно не худая. И я вообще не уверен, что покупать ей одежду – это хорошая мысль.

– А какими духами она пользуется?

Какими духами… да откуда я знаю! Я знал, какими Марта пользуется!

– Она красится?

Моя матушка?

Понятия не имею. Никогда не обращал внимания.

– А что она любит?

Готовить. И потом кормить меня.

– Она готовит.

Алина таскает меня из магазина в магазин, голова у меня начинает идти кругом от обилия всех этих вешалок, свитерков, блузочек, платочков, ароматов, баночек с кремами, скляночек с духами и тому подобного…

– О, тогда, может быть, купить ей хорошую кастрюлю? Такую, знаешь, в которой можно готовить без масла! Женщины всегда заботятся о фигуре, независимо от возраста.

Кастрюлю на День матери?

– Или, например, скороварку. Как тебе? А как у нее вообще кухня оборудована – современная? Смотри, какие красивые ситечки, да еще складываются! Прелесть! А вот эти ложки для салата – просто супер, ничего не выпадает, посмотри, какие огромные…

Я смотрю, но не вижу. У меня сердце начинает колоть. Все вокруг сверкает и переливается яркими неоновыми красками.

– Вот эта кастрюля, видишь? Только надо еще что-нибудь докупить. Какой-нибудь бальзам для тела или что-нибудь в этом роде. Ты этим, понимаешь, показываешь, что понимаешь: она женщина! А каждая женщина за собой ухаживает.

Ухаживает ли моя мать за собой?

Я совсем не уверен, что ей нужен весь этот идиотизм, но покорно вытаскиваю бумажник. Кастрюля, надо сказать, сильно бьет по моему бюджету, я чуть в обморок не падаю, когда слышу ее цену.

Но в конце концов – мать у меня одна.

– Так, а теперь пошли в косметику. Может быть, что-нибудь с Мертвого моря? Этим ты ее точно порадуешь, вот увидишь!

Я иду за ней, словно овца на бойню. Ненавижу покупать подарки! Вообще ненавижу покупать!

– Или что-нибудь из бижутерии? – Алина замирает перед витриной.

Я взглядываю на цены – и поскорее оттаскиваю ее от прилавка. Мы прибиваемся к стойке, которая затерялась между двумя магазинчиками. Я сыт всем этим по горло, позволяю Алине выбрать масло для тела. Она подсовывает мне под нос какие-то пробники, они все пахнут одинаково хорошо, а я мечтаю о гамбургере.

Наконец выбор сделан, я расплачиваюсь картой, потому что кастрюлька съела всю мою наличность. Мне красиво упаковывают масло, я беру пакетик, беру чек – и не верю собственным глазам. Триста двадцать злотых?!! За масло?!!

Надо было покупать бижутерию.

А потом я зову Алину съесть какой-нибудь ужасный гамбургер.

Марта бы в жизни такое в рот не взяла – ибо корова мучилась, света белого не видела, все время стояла в клетке, со всех сторон электричество и колючая проволока, мясо глубокой заморозки, пережаренное масло, высокие температуры и так далее… я заказываю два гамбургера, Алине какой-то салат и мороженое.

Алина милая, по-настоящему милая. Она улыбается, спокойно ест то, что я ей заказал, она хорошо одета и отлично выглядит – и хотя я не слишком разбираюсь во всех этих бабских штучках, но в ее облике чувствуется рука стилиста.

Марта таскалась все время по секонд-хендам, рылась постоянно в каких-то старых шмотках – и выглядела при этом шикарно. Я бы в такой магазин просто не пошел бы, ни за что – побрезговал бы. А она ходила – и выглядела как королева.

Алина тоже выглядит превосходно. У нее теперь волосы покороче, она стройная и очень эффектная. Не понимаю, почему она столько лет одинока. Может быть, она тоже лесбиянка? Может, нужно мне этих двоих девушек познакомить? Но я вовремя спохватываюсь, что скорей всего она все-таки не лесбиянка, если брать в расчет прошлое. И вот она сидит напротив меня и никак не комментирует мои два бутерброда с глубоко замороженным мясом несчастных коров. А Марта бы, без сомнения, делала бы именно это.

– Огромное спасибо тебе за помощь, сам бы я ни за что не справился. В прошлом году покупки делала Марта, – говорю я искренне, хотя, наверно, не следовало бы это говорить.

– Ты все еще о ней думаешь, да? Она так сильно обидела тебя… такие вещи иногда остаются с человеком на всю жизнь…

– Да я вообще о ней не думаю! – возражаю я с набитым ртом.

– Иеремиаш, да ведь это видно невооруженным глазом. И не стыдись, ведь тут ничего не поделаешь. Нужно время, чтобы ты пришел в себя.

Джери бы так не сказал. И Толстый. И Бартек. Бартек бы предложил мне срочно стать отцом – это очень меняет мировосприятие. А с Алиной можно не притворяться.

– Да, это нелегко. Я и не думал, что будет так тяжело. Но ничего.

– Я тебя видела с такой блондиночкой… Это что-то серьезное?

Я усмехаюсь – она могла меня видеть разве что с Ингой.

– Это единственная девушка после Марты, с которой я… ну, ты понимаешь – мог бы что-то замутить. Но у нее есть один маленький недостаток.

– Да ладно! Она потрясающе красива. Так что – глупая?

Женщины не любят других женщин, я давно это заметил.

Вот Марта, кстати, этой нелюбви не испытывала. Она вообще во многом была как ребенок – это ее восхищение всем и всеми, эти поиски в каждом чего-то хорошего… Она даже когда передачу о детоубийцах смотрела, сочувствовала не только убитым детям и их родителям, но и преступникам. И ее страшно злило, когда я говорил, что лично повесил бы этих мерзавцев. Ты же не знаешь, что его к этому привело! Ведь он наверняка болен – нормальный человек же такого никогда не сделает! А больных надо лечить, а не убивать! Вот Гитлер тоже считал, что калек и больных надо уничтожать – а ведь инвалиды тоже люди, между прочим!

– Нет, она далеко не глупа, я бы даже сказал – очень умна. Второе высшее, научная стипендия, четыре языка в совершенстве.

– Так что тогда? Незабудка-недотрога?

– О нет! – я даже засмеялся, потому что это определение к Инге удивительно не подходило.

– Занята?

– Вольная как птица. И меня любит по-настоящему.

– Ну так? Хватит меня дразнить, ты что, сменил ориентацию? – Я улыбаюсь еще шире. – Эта идиотка так сильно на тебя повлияла?

О Марте можно сказать что угодно – но только не то, что она идиотка. Надо быть объективным.

– Марта вовсе не была глупой, – горячо протестую я, и мне самому становится неловко от своей горячности.

И почему это?

Глупая сука.

– Я прошу прощения, но просто мне жалко тебя, Иеремиаш, потому что ты заслуживаешь большего и лучшего. Кого-то, кто тебя ценил бы. А Марта… она была… прости, мне не стоило бы тебе этого говорить, но женщины всегда замечают такие вещи лучше, чем мужчины. Особенно влюбленные.

– И какая она была? Ты что-то знаешь? Эй, Алина, ты же мой друг, это же все останется между нами. А все эти недоговоренности и недомолвки оставь подружкам.

– Я ничего не знаю. Только она не вызывала у меня доверия. Такая прямо идеальная-преидеальная. Ну, ты понимаешь что я имею в виду.

Нет, я не понимаю. Марта вовсе не была идеальной.

– Ну, понимаешь… когда кто-то весь такой безупречный, всем помогает, так все понимает, сочувствует всем, так бегает раз в неделю к бабуле, так старательно демонстрирует, сколько в нем тепла, и вообще весь такой супер-пупер – я невольно начинаю ему не доверять.

И правильно, – думаю я про себя. Я вот потерял доверие через четыре года. Почти четыре.

– Я, Иер, всегда для тебя хотела лучшего. А она всегда была такая… слишком высокоморальная. Ты ведь не сердишься на мою откровенность?

– Слишком высокоморальная? – Такое определение, пожалуй, только женщине может в голову прийти.

– Ладно, давай закроем эту тему. Лучше скажи мне, почему та красавица, о которой мы говорили, которая и красивая, и умная, и классная, – почему она тебе не годится. Она тебя не хочет? В этом проблема?

– Ох, Алина… Уверяю тебя, если бы не этот ее маленький недостаток – она бы уже была со мной.

– Да какой? Говори быстро!

– Она… любит женщин.

– Шутишь! – Алина так поражена этой новостью, что с нее мигом слетает напряжение, вызванное глупым разговором о Марте. – Иерема, да ты, наверно, прикалываешься!

Мы проводим вместе еще двадцать минут, потом я отвожу ее домой, но отклоняю ее приглашение на чай – мне, в конце концов, нужно и отдохнуть, после этой гонки за покупками я чувствую себя совершенно без сил.

И еще я ведь Бартеку обещал, что до отъезда к ним заеду.

Значит, завтра матушка, а послезавтра самолет и новая жизнь.

Главное – не опоздать.

Ведь это все не важно

Этот материн уродский пес меня серьезно достал – на этот раз очень серьезно! У меня нос распух и по бокам от него два красных следа от его зубов, я выгляжу так, будто у меня последняя стадия сифилиса! Эта сволочь вчера меня укусила, когда я наклонился к матери, чтобы ее поцеловать. Нужно держаться подальше и от мамочки, и от этой псины.

– О боже, милый, с тобой ничего не случилось?!! – закричала матушка и кинулась к… этой жучке! Да-да, именно! Вот никто бы не додумался, а матушка именно так и сделала!

Вот клянусь, я когда-нибудь этого мерзавца отвезу на какое-нибудь озеро и там сниму с него все эти его идиотские шлеечки. И, может быть, мне повезет – и какой-нибудь канюк унесет его и скормит своим птенцам! И тогда от этого пса будет хоть какая-то наконец польза – когда его сожрут птицы.

Мамуля наставляла меня, чтобы я был внимателен: в самолете (я должен следить, чтобы самолет не упал?), в аэропорту – «там ведь преступники», с багажом – «ведь придется доплачивать», в отеле – «ты ведь камеру берешь», в океане – «я вообще-то надеюсь, что ты будешь плавать в бассейне и что там на пляже, по крайней мере, есть спасатели…», на солнце – «потому что солнечный удар, а у тебя такая нежная кожа», ночью – «если будет холодно, надо куртку взять или свитер», днем – «особо ни с кем не общайся, ты такой легковерный»! В баре – «только слишком много не пей, я Джери знаю и никогда не думала, что он для тебя самая подходящая компания…», с фруктами – «мой все, а то еще подхватишь какую-нибудь болезнь…», под водой – «надеюсь, что ты не будешь так глуп, чтобы получать удовольствие от ныряния», на воде – «не плавай на скутерах, волны в океане бывают очень большие, гораздо больше, чем в Зегжинском заливе…», с плавками – «меняй мокрые плавки, а то замерзнешь», и главное – «осторожнее с девушками, ты же знаешь, какие они, не связывайся абы с кем».

И только после этой пламенной речи я смог наконец покинуть свою матушку и ее наилучшего дружка, довольного своей победой.

Теперь у меня есть час на то, чтобы собрать вещи, вызвать такси в аэропорт. По дороге надо подхватить Джери и сделать короткий звонок Яреку с напоминанием о моих заказах – все это после того, как я постучу как следует в пол, ибо Серая Кошмарина уже минут пятнадцать подает мне знаки. Может быть, она использует азбуку Морзе? Я меняю диск на Морриконе и оставляю – пусть привыкает. Если она не полюбит эту музыку – она никакую музыку не полюбит. И стучу в последний раз.

Ну и вот.

За десять минут я собран, сумка маленькая, потому как – что мне нужно? Климат там умеренный, тепло, отель шикарный, камеру на плечо, документы есть, деньги есть…

Все.

Я готов.

* * *

С Мартой любая поездка превращалась в испытание. А особенно – время прямо перед отъездом.

Даже если едем поездом.

– Можно я доложу свои вещи в твою сумку?

А ведь я именно потому, что на поезде едем, ограничил себя еще сильнее, чем обычно, ведь мне и так предстоит тащить два места багажа, свое и ее, поэтому я разумно не брал с собой всего, что хотел бы взять, зачем изображать из себя бывалого носильщика? И так понятно, что сила у меня есть, нечего ее зря демонстрировать.

А почему?

А потому что.

– Ты все это берешь с собой? – спросил я осторожно, когда узрел на кровати кучи вещей, приготовленных к укладке. Вся поверхность постели – а она имеет в ширину сто шестьдесят сантиметров, потому что более широкая у окна не поместилась бы – была ровным слоем закрыта разноцветными маленькими тряпочками.

– Все? Нет, конечно, не все. Только то, что тут лежит, – удивилась Марта.

– Вот это все?!! – повторил я вопрос, обводя рукой все это богатство.

На подоконнике, рядом с цветами, теми самыми, которые я недавно выбросил, тоже что-то маячило – сумочка.

– Ну какое все-то?? – с недоумением произнесла Марта. – Не могу же я свитер оставить! – И она вытащила из горы вещей то, что могло бы быть свитером. – Ведь погода может поменяться! И куртку непромокаемую я тоже беру, мы ведь будем ходить гулять!

У меня перед глазами встала картинка, как мы с ней маршируем под дождем.

– Вот это – если будет ветрено, а у моря часто бывает ветер, а это не пропускает ветер, – бело-черная блузка отправилась в чемодан. – Вот эти штаны подходят к той блузке, а джинсы я беру на тот случай, если будет тепло. Тут вот у меня белье, эти три блузки – на смену, четвертая – если мы захотим вечером куда-нибудь сходить… – Она задумалась: – И у меня к ней еще есть подходящая юбка, та, что ты любишь, фиолетовая. А знаешь что, ты прав: думаю, надо и ее взять тоже! – Она вытащила из шкафа еще какую-то шмотку и приложила ее к себе: – Что думаешь?

А я вообще не думал – с меня было достаточно.

– Мы едем на два с половиной дня к Конраду и Аде, – ответил я.

– Да я знаю. – В левой руке она держала красную футболку с чем-то золотым спереди, а в правой голубую тунику. – Какую взять? Или лучше возьму обе, а на месте уже решу. – И она бросила в кучу шмотья еще две новые шмотки.

– Ты многовато берешь, мне кажется, – все-таки сказал я отважно.

– Да ты, наверно, шутишь! И что я должна оставить? Полотенца? Благодарю покорно! Ты что, не помнишь, как мы были в Казимеже?

Я помнил. Да, там действительно не было полотенец. Да, там действительно приходилось вытираться наволочкой – это Марта придумала. Подушек было две, и наволочек тоже было две, и догадайтесь с двух раз, кто спал на подушке без наволочки?

– А это? – я показал на приличных размеров сумку, в которую при сильном желании мог бы упаковать все свои вещи: шлепанцы, рубашку… все.

– Да ты только посмотри, какая она хорошенькая! Наконец-то мне есть где хранить косметику! – триумфально воскликнула Марта и на коленях поползла по разложенным перед ней вещам в направлении сумочки. И должен признать – выглядело это очень сексуально.

Я не хотел заглядывать в эту сумку – ну чего я там не видел? Но Марта все же мне показала.

– Чудо! Смотри, тут есть отделения, вот тут у меня кремы, бальзам, косметика, смотри, тут даже есть отделение для карандашей! Видишь, как все устроено? А вот сюда жвачку. Я наконец-то могу видеть, что у меня есть.

Она и правда радовалась. А я смотрел и, ей-богу, честное слово – не понимал. Карандаши и жвачка. Их носят в сумочках те, кому лет семь. А не тридцать. Я никогда не смогу понять, зачем женщине, которая уезжает на два дня, десять баночек, десять тюбиков и десять карандашей. Я не вмешиваюсь в процесс рисования – я в этом ничего не понимаю, но держать тут полмагазина? Да что там держать – брать с собой?!!

Но я только покивал головой в знак полного понимания.

– Ага, – сказал я и вложил в это свое «ага» как можно больше доброй воли, чтобы оно звучало с энтузиазмом.

– Да ну тебя, – вздохнула Марта, – ничего ты не понимаешь. И всегда у тебя претензии. Так что я должна оставить? Юбку? И ходить с голым задом? Или, может, купальник, чтобы даже нельзя было искупаться, если вдруг погода будет хорошая? Или парео? Ведь мы же пойдем на пляж?

– Вот эта штука хорошая, – я поднял какой-то платочек. – Красивая. Возьми это.

– Но ведь все это ничего не весит! – Марта расправила два других платочка. – Ну пожалуйста, пожалуйста, это же пустяки, ну почему ты такой мелочный? Я могу сама нести свой чемодан, если ты думаешь, что не потянешь, – укусила она меня, и я тут же замолчал.

Люди добрые! Теплое, потому что может быть холодно, легкое, потому что может быть жарко… платочки, потому что может быть пляж… юбка, которая открывает ноги, и юбка, которая ноги закрывает… куртка, потому что она будет ходить в куртке, и блузка, потому что она не будет ходить в куртке.

Два дня!!!

Кремы до, после и во время.

– Бальзам – это не крем! – с возмущением сообщила она мне как-то. – Тебе тоже надо им пользоваться.

Караул. Я пользуюсь «Нивеей» – и мне достаточно. Еще я бреюсь. И использую туалетную воду после бритья. Хорошую. И хватит!

У меня перед глазами опять встала картинка, как мы сражаемся с дождем и ветром.

Я упаковал свои вещи и пошел на кухню.

– Собери мусор, надо вынести до отъезда, а то будет вонять! – долетело до меня из комнаты.

Надо вынести!

Понятно, кому надо. И кто вынесет, тоже понятно.

Вот я все-таки неудачник: в собственном доме должен выполнять чьи-то распоряжения. Это прямо-таки невыносимо – еще она будет следить за мной и диктовать, что я должен делать!

И когда я уже упаковал мусор, Марта возникла в дверях кухни:

– А может, положить еще вот это? А то у меня не умещается…

В руках она держала кучу… кучу! Кучищу!!! своих шмоток.

И что я сделал?

Я переложил свои вещи быстренько в сумку побольше, ее вещи тоже туда покидал, дотащил все это на Центральный вокзал, закинул в поезд, там – на багажную полку, потом с багажной полки все это поснимал, потом нес это в такси… а она за два дня даже не взглянула в сторону этой моей сумки, где лежали ее такие наиважнейшие, наинужнейшие, абсолютно и безоговорочно необходимые ей вещи.

* * *

Ну вот. А теперь все иначе – гораздо лучше.

Музыку выключить, мусор выкинуть, потому что иначе я сдохну от вони, когда вернусь, – жарко же. Постучать на прощание Серой Кошмарине. У меня маленькая сумка и еще одна маленькая сумка в качестве ручной клади. Я не беру полотенец, карандашей, кремов, бальзамов, всяких женских причиндалов. И мне вообще ни капельки не жаль, что не она со мной едет. Мы едем с Джери снимать фильм, знакомиться с девушками и радоваться жизни. Вот так.

И никакая Марта, всемирно известная блудница, мне не нужна.

Я вообще ни о чем не жалею.