Текст книги "Хьюстон, у нас проблема"

Автор книги: Катажина Грохоля

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

И мы, как три мушкетера, входим в бар «Элитка».

Они что, всегда притворяются?!!

Моя мать поразительная женщина – иногда мне кажется, что она забыла, что уже больше пяти лет я с ней не живу. И что с четырнадцати лет имею право голосовать, а с одиннадцати могу жениться без ее разрешения. Она и правда считает, что без женщины моя жизнь просто не имеет никакого смысла. Может быть, это потому, что она вдова, что она одна. Может быть, ее жизнь потеряла всякий смысл без отца.

Но факт остается фактом: пока я не окажусь в зависимости от другой женщины и не вляпаюсь по новой в какое-нибуь дерьмо, она будет так сильно беспокоиться за меня, что я и сам начну беспокоиться.

– Скажи-ка мне, милый, почему ты не встречаешься с Ингой?

– Я встречаюсь, мама.

– Ну ты же понимаешь, что я имею в виду! Ведь она такая красивая девушка!

– Красивая, – признаю я.

– Ты все не можешь забыть о Марте, да?

Я соглашаюсь, чтобы не выдать секрет Инги.

Но на самом деле я о Марте даже не думаю.

Меня всерьез озадачило то, что сказала Инга об оргазмах. Неужели они всегда притворяются? И им на самом деле никогда не бывает хорошо? Инга сказала, что у нас такое раздутое эго, что его оболочка стала тоненькой-тоненькой, того и гляди порвется – и содержимое выльется наружу. И женщина, которая любит, все время об этом помнит и следит, чтобы ни в коем случае этой оболочки не задеть и не повредить, не порвать ее в клочки – потому что потом ничего не соберешь обратно. И что мы, мужчины, не выносим даже мысли, будто что-то можем делать не так. А что мы можем делать не так? И еще – что мы, мужчины, рабы своего члена, который управляет нами всегда и в любых ситуациях.

Что касается меня – то это чистая правда.

Я начал с пристрастием вспоминать все свои отношения с женщинами. Правды я, конечно, никогда не узнаю – но это же просто невозможно, чтобы все женщины были фальшивыми суками!

Марта любила заниматься со мной любовью. Она была отзывчивая, ей можно было на сто процентов доверять. И притворяться никому не надо было, я был искренний, как ребенок, с ней.

Конечно, когда мы спорили, она была упрямая, как осел. И ревнивая. Но я всегда был уверен, что она не станет меня обманывать и не сделает из меня дурака. И со мной такое было первый раз в жизни. Честно говоря, при ней я даже не думал о других женщинах, чего она долго не могла понять.

А потом, в один прекрасный день, случилось чудо…

Мы гуляли с ней по набережной Вислы, со стороны Праги, потому что Старувка выглядит очень красиво, если смотреть на нее через воду. А мимо нас прошла суперкрасивая девушка. Понятно, что любой мужчина обернется ей вслед!

– Ты обернулся на ту брюнетку. Почему?

Я не знал, как ей объяснить. Это же совершенно ничего не значит. Я даже уже не помню, блондинка она была или брюнетка.

– Не верю. Ты чуть в фонарь не влетел – голову свернул!

Марта, как и все женщины, очень любила преувеличить. Разумеется, ни в какой фонарь я не влетал – просто тротуары у нас такие, что поневоле споткнешься, даже если на старушку какую-нибудь мимоходом взглянешь. Ну да, я отметил взглядом пару красивых девушек, и что?

– Если бы ты меня любил – ты бы не обращал внимания на других женщин!

– Да что ты вообще имеешь в виду? – я и правда не мог этого понять. Это все было в самом начале нашего совместного бытия.

– Я же не оглядываюсь на мужчин.

– Ты устроена иначе!

– А ты все время, без перерыва. Может быть, я тебе уже не нравлюсь?

Вот давай, мужик, объясни это бабе, что это вообще никакого отношения к реальности не имеет. Идет красивая задница, ты смотришь. Все. Больше ничего!

– Ты наверняка ее хотел.

– Я ее не хотел! Это как машина. «Порше», например.

– Но ведь любой мужчина хочет иметь «Порше»! А я тогда для тебя кто? «Запорожец»?!!

Мама дорогая, на помощь.

Ну как, как ей объяснить?

Мужчина, который любит свою женщину, смотрит по-другому. Он уже не подчиняется своему члену, который реагирует на все, что движется. Хотя, конечно, иногда и такое случается. Ведь у нижней части мужского организма нет связи с мозгом. И в этом нет ничего ужасного!

– Марта, представь себе, что ты на Краковской аллее, там, где аэродром недалеко. Представила?

– И что?

– И вдруг очень низко у тебя над головой пролетает F‑16. Что думаешь?

– Ну… думаю, что это истребитель.

– И ты не удивишься, что он так низко летит?

– Может, чуть-чуть удивлюсь.

– А дальше что подумаешь?

– Ничего. Ты зачем соскакиваешь с темы? Попался – имей мужество сознаться.

– Так с девушками то же самое! Она прошла. Я посмотрел. Обратил внимание. А если я перестану обращать внимание – ничего хорошего не будет, поверь мне. И пошел дальше. Ты разве думаешь потом целый день об этом истребителе? Ну, что он летел так низко? Разве этот истребитель стучится к тебе в мозг целый день: приве-е-ет, это я, помнишь, я летел низко, прямо над твоей головой! Вот эта девушка для меня – все равно что истребитель на Краковской. А я не люблю чужие истребители – я люблю только свой.

И она поняла – честное слово, она поняла! Повернулась и обхватила мою голову своими теплыми лапками. Посмотрела мне в глаза – и поцеловала. А ведь она так не любила публичные проявления нежности.

И никогда больше она уже не обращала на такие вещи никакого внимания, а ведь девушки встречаются в нашей жизни тут и там.

А теперь вот что получилось… теперь я в дураках – ведь это она мне изменила.

Я же был верным, как идиот.

Неприлично верным.

* * *

Я много работаю, действительно много. Беру абсолютно все заказы. И только подумать – мне ведь еще лететь на эти дурацкие Канарские острова.

Впрочем, это даже хорошо: сменим обстановку, познакомимся с какими-нибудь девушками.

И снова из-за Марты, хотя ее уже давно нет в моей жизни, у меня срывается что-то. На этот раз токование глухарей на Бебжанских болотах, я ведь хотел туда съездить на пару днем, но надо было выбирать: либо болота, либо Канары.

– На болотах девушку не найдешь, – сказал мне на это Джери. – Так что ты сделал правильный выбор.

* * *

Я бы, наверно, и не заметил, что весна идет полным ходом, если бы не большое количество заказов в пригородах Варшавы. А почему? А потому что.

В последнее время я много времени провожу на свежем воздухе. Знаете почему? Потому что люди начали копаться в своих огородах. Они копают, чтобы посадить цветочки. Сажают цветочки, чтобы было красиво. А потом входят в дом, хотят посмотреть любимый сериальчик – а фигушки.

А почему фигушки? А потому что копались они себе в огородике и лопаткой повредили проложенный там раньше кабель антенны. Потому что они не думают. Потому что забыли.

– Да это невозможно, ну что вы, пан, чтобы антенна была именно там, – она точно шла под забором!

Антенна и правда идет под забором, только какой-то идиот ее к дому наискосок пустил. Через огород. И нет чтобы как-то обозначить это место – я вот, например, всегда ставлю какой-нибудь знак или в крайнем случае рисую план, но я человек думающий, – так вот они об этом даже не задумываются.

Они тоже думают, но думают как-то иначе. И копают где попало. Главным образом там, где проходит кабель, разумеется.

Когда я встретился с подобным впервые – я поначалу так намучился, ища причины неполадки! Всю антенну разворотил, тарелку туда-сюда вертел, вдруг сигнал плохой… а так если повернуть – есть? А если вот так? А так? А до этого? А после?

А на экране – темнота, антенна в порядке, телевизор в порядке – а все вместе не в порядке.

Это как в отношениях с женщинами. Вроде бы и ты о’кей, и она о’кей, а вместе получается катастрофа.

Ну, и тогда я выкопал кабель, и оказалось, что он просто поврежден. И что я услышал:

– Это, наверно, кроты сгрызли. Я не копал.

А при этом видно, что земля свежевскопанная и что-то свежепосаженное торчит.

– Видите, сколько тут следов от кротов?

Ну конечно, вижу, вон какие славные бугорки.

– Они мне и прудик попортили, вот теперь только пленка осталась… так что вы уж поправьте, может, ровчик какой для антенны выкопайте…

И не верит мне, когда я говорю, что крот не такой дурак и что никакой пруд он испортить не может, просто даже не полезет туда, ибо каким-то восемнадцатым чувством знает, что там вода, знает, что если продырявит дно – то вода хлынет, зальет его и утопит.

В этом месяце мне уже третий раз приходится копать – но зато мне за это хорошо платят. А мне во время этого копания даже хорошо, мир прекрасен и удивителен – если, конечно, никто не стоит над душой и не болтает над ухом.

Но это редко получается, потому что люди отчего-то считают своим долгом развлекать меня беседами. Мужчины реже, но тоже попадаются те еще экземпляры.

Позвонил Ярек, что не может пока вырваться, а клиент уж очень хороший, так что я, значит, вместо него поехал, потому что мужику прямо срочно надо, прямо горит!

– Пусть пожарных вызывает, если горит, – ответил я.

– Ну съезди, старик, я тебя прошу, только запиши заказ на мое имя, а то меня с работы вышвырнут.

Ярек будет вместо меня работать целую неделю, поэтому я, разумеется, поехал, даже несмотря на то, что это было у черта на рогах – аж за Лесной Подковой. И как только я подъехал к дому – сразу понял, что здесь будет нелегко.

Хозяин, даже симпатичный, очень любезный, проводил меня в сад, и я тут же отметил свежепосаженные цветы. Бросив один взгляд на антенну в конце сада, я уже знал: кабель перебит, не иначе.

Но все же начал издалека, дипломатично:

– О, какие чудные цветы – только посадили?

– Ну да, жена в пятницу купила.

– И, наверно, не утерпела – сразу взялась за работу?

– Да нет, Саша был в понедельник, он у нас занимается садом.

– Ага. Ну что же, теперь поговорим о телевизоре. С какого времени он не работает?

– Вот как раз с понедельника и не работает.

Ну да – совпадение какое. Стечение обстоятельств.

Я нашел кабель и начал его вытягивать, осторожно раскапывая. Хозяин подбежал с таким видом, как будто я его мать раскапывал!

– О Боже милостивый, что это вы делаете?!!

– Ищу обрыв, кабель где-то поврежден.

– Ой-ой, пожалуйста, пан, не надо! Ой, что жена на это скажет – ведь весь газон же испорчен!

– Могу не раскапывать, а только пустить новый кабель вдоль забора. А тут обратно прикопаю, ничего видно не будет. Вот только это будет дороже, потому что работы же больше. А метр кабеля…

Его вообще не интересует цена, он машет рукой:

– Тогда сделайте так, жена очень любит свой садик! И у нее совсем скоро съемки, а там, у забора, мы ей не будем мешать.

Съемки, хм… что ж, у всех свои увлечения. А меня, однако, ждет неплохой куш. Заработаю пару грошей. Только сначала мне надо съездить и докупить шестьдесят метров кабеля – я получаю требуемую сумму, еду и через час возвращаюсь со всем необходимым. Потом я укладываю кабель под забором – так никакой угрозы для свежих посадок нет.

В саду полно народу, на газоне стоит профессиональная камера, у меня даже сердце быстрее забилось при виде ее, два прожектора установили, тянут провода в дом, около прудика лежат бленды, какое-то суперкресло из дома вынесли, и около него крутятся человек десять, а за садовым столиком, который стоит посреди газона, сидит… Агата Кулебяк – фантастическая актриса, и ее гримируют, готовя к съемкам.

Парикмахер и визажист колдуют над ней, а она, и так невозможно красивая, спокойно отдается на их волю.

А я и понятия не имел, к кому приехал. Цену могу любую назначить, заоблачную даже – они заплатят и не поморщатся.

Я хочу потихоньку все сделать и слинять, но муж меня к ней проводит и представляет:

– Дорогая, пан по поводу антенны пришел…

– Ох, слава Богу, добрый день, – говорит Звезда, и я и правда чувствую собственную значительность – хотя и знаю эти актерские штучки давным-давно.

Актеры так устроены: те, которые поумнее, думают, что каждый человек в их присутствии должен почувствовать их симпатию, должен почувствовать себя значительным и особенным – на всякий случай. Это такой синдром: звезда и маленькие люди.

– А мы не будем вам мешать? Потому что сегодня здесь такая суета…

– Да нет, что вы, – отвечаю я, – наоборот, это я надеюсь, что не доставлю вам особых хлопот.

– Если вам что-нибудь будет нужно, то, Каличек, ты все дашь пану, да? Что-нибудь попить или поесть, все что хотите… Пани Малгося, вы можете продлить стрелки до самых уголков, у меня глаза широко расставлены, так будет красивее, – обращается она к гримеру.

– Разумеется, дорогая, – говорит Каличек и ведет меня в угол сада. – Простите, что я вас не предупредил, жена начинает сниматься в новом сериале, завтра мы уезжаем, а не хочется ее родителей оставлять без телевизора. А это они такой коротенький рекламный ролик делают, для анонса…

Звезда точно знает, чего хочет, и она совершенно права – ее замечание о глазах очень правильное. Она привыкла повелевать – и делает это легко и естественно, она имеет на это право: она действительно потрясающая актриса.

Я ее видел в театре, в прошлом сезоне, в «Калеке с острова Инишмаан» – она была гениальна.

А я и понятия не имел, что она живет здесь.

* * *

Честное слово – впервые за все время, как я занимаюсь этой работой, я чувствую себя неловко.

Эта камера на плече оператора…

Ведь это Я должен там стоять, рядом с ней! Я невооруженным глазом вижу, что он взял не те лампы, надо смягчить свет, сейчас он слишком резкий и будет таким еще как минимум два часа. Звезда в этом свете выглядит старше и менее красивой, чем на самом деле. Кадр тоже можно было бы получше выбрать – этот мусор за креслом совсем ни к чему, да и вообще слишком много всего. Растения сами по себе красивые, но они ее забивают совершенно! И вообще – ну кто, находясь в здравом рассудке, снимает в полдень? Разве что кино «Полдень»…

Я убираю старый кабель и начинаю прокладывать новый. Нужно зажимы прикручивать электроотверткой, нудная работа. Я уже не смотрю в ту сторону, где идут съемки.

Тут ко мне подходит этот чертов оператор. Ему явно скучно.

– Антенна сломалась?

– Кабель.

– А ты не низко делаешь? Я бы пустил вот тут.

– А я нет.

– На половину забора было бы лучше. Тут же вода подтекает, будет подмокать.

– Ничего страшного.

– А я все-таки думаю, что это плохо – может быть замыкание.

– Не может. Кабель защищенный и новый, – говорю я спокойно.

И работаю дальше.

– А ты так и будешь шуметь тут своей дрелью? Потому что мы тут, знаешь, кино снимаем.

– Я прервусь. А вы еще не снимаете.

– Пока нет. Но я бы сделал вот так, – он мне показывает, а у меня вдруг вскипает кровь в жилах. – Так лучше было бы.

– Нет, так было бы не лучше, – говорю я и смотрю на него в упор.

– Да ладно, ладно, я же не вмешиваюсь, только советую. Давно ты этим занимаешься?

Я стискиваю зубы.

– Двадцать минут.

Он пожимает плечами:

– Ну, любую работу нужно делать как следует.

«Отвали!» – ору я ему в душе.

Но молчу.

– Я скажу, когда нужна будет тишина. Съемки – это дело серьезное, парень, тут не до шуток.

Он стоит еще некоторое время рядом со мной, потом сплевывает и отходит.

У меня трясутся руки.

Надо успокоиться, а то адреналин зашкаливает.

Наконец заканчивают ее красить, теперь очередь парикмахера – а через полчаса усилиями фигового оператора из нее сделают старую, некрасивую женщину.

Оператор устанавливает камеру, кто-то ему говорит, что неплохо было бы сделать пробный кадр.

– Нет, в задницу пробные кадры, – слышу я. – Мне в три надо быть в Варшаве, я договорился. Давайте уже заканчивать, черт возьми.

Пани Агата просит прощения у парикмахера и начинает разговаривать с режиссером. Он тоже не видит всего кошмара ситуации.

Молоденький парень перед ней стелется и соглашается на все, что она говорит, даже на то, чтобы поставить кресло к буйно цветущему кусту сирени. Сирень – это прекрасно. Но не в кадре. Так актрису вообще не будет видно!

Впрочем, это не мое дело.

– Я прошу прощения, но я тут услышал мнение, что кабель надо бы класть повыше. А вам так не кажется?

Я поворачиваюсь.

Рядом со мной стоит пан Каличек и протягивает мне бутылочку с каким-то соком.

– Я подумал, что жарко, так вы попейте.

Я беру себя в руки.

У меня сегодня просто день «овладевания собой» – как у американцев День благодарения. Буду каждый год теперь праздновать этот праздник. Десятого мая. Надо запомнить дату.

– Хорошо, я могу переложить. Тогда кабель все время будет у вас на глазах, он испортит ваш прекрасный деревянный забор, этот черный кабель, и вы его возненавидите, хотя поначалу вам будет казаться, что он совсем незаметный. Я его хотел спрятать вот тут, под цоколем, но мне же проще не ползать по земле, уж поверьте. Я знаю про то, что тут вода может подтекать, но вы видите вот эту защиту? Она не пропускает влагу, проводу ничего не сделается. Он может выдержать ураган, снегопад, мороз. Его можно вкопать в землю. И с ним все будет в порядке, – повторяю я. – Но если вы хотите – я могу его переложить.

– Нет, нет, вы уж меня извините, пожалуйста, я же в этом не разбираюсь, я вам полностью доверяю, – бормочет Каличек, подает мне сок и отходит.

Я выпиваю сок одним глотком. Надо закончить свою работу, пока они не начали. Черт. Я ведь мог приехать раньше, мог приехать позже, но нет – вот ведь невезуха, дурацкая моя судьба.

Я ей по-настоящему сочувствую. Сейчас положу этот долбаный кабель, установлю антенну – и смываюсь. Не могу смотреть, как из нее дуру делают, это пусть без меня – я под это не подписывался.

Я заканчиваю ровно в тот момент, когда они начинают снимать.

И тут меня буквально крючит – честное слово. Потому что я вижу объектив – двадцать четыре миллиметра, о господи! Да что он делает?!!

Монитора нет, посмотреть нельзя – она даже не узнает, что происходит. До того момента, как это выйдет на экран.

Они там что, с дубу рухнули?

– Я приглашаю вас в новый мир. В мир, где люди любят и ненавидят друг друга, где желание идет рука об руку с отвращением, где радость смешивается с болью. Может ли любовь убивать? Новый сериал на Восьмом канале… Нет, простите. Еще раз, простите.

– Вот дерьмо. Три предложения не может выучить наизусть… – бурчит Великий Оператор.

– Простите, можете мне подать подушку, а то я проваливаюсь в это кресло, разве я не слишком глубоко сижу?

– Да отлично просто! – кричит из-за камеры Великий Оператор и показывает большой палец.

– Но я не чувствую себя комфортно, простите.

– Дайте ей подушку! – рявкает он, гримерша летит подкладывать подушку.

Я пакую свои инструменты, я все сделал, все исправил, все телевизоры в доме работают как положено.

Да что этот придурок делает?!!

Я поворачиваюсь.

Ноги у меня словно свинцом налиты. Я двинуться не могу.

Стою и смотрю: я, камера, она, сирень.

Отвратительный кадр.

Она совсем потерялась в гуще цветов, над головой у нее вылезла какая-то ветка с мелкими белыми цветами, еще мусорник на заднем плане…

Ну если бы хоть свет был другой – может, и получилось бы что-нибудь более-менее. Но нельзя же делать дуру из такой актрисы!

Я подхожу к Великому Оператору и бормочу:

– Смягчи свет, старик. Смягчи свет!

– Отвали, придурок, – слышу я в ответ.

Ну все. Он меня все-таки спровоцировал.

А когда я в раже – у меня разговор короткий.

Я сильно толкаю этого урода, затягивая сам себе петлю на шее.

Но с меня хватит.

Хватит!

Быстро подхожу к пани Агате.

– Пошел вон из кадра! – слышу я рев Великого Оператора.

Мне недосуг его слушать.

– Простите меня, пани, я не должен бы вмешиваться, но умоляю вас, посмотрите внимательно кадры. Здесь очень плохо выстроена экспозиция, без пробных кадров, а их обязательно надо бы сделать, потому что иначе получится плохо.

– Слушаю вас? – она неуверенно смотрит на меня, на оператора, а около меня уже нарисовывается режиссер.

– Пожалуйста, пан, покиньте площадку, мы снимаем, мы тут работаем…

Пани Агата смотрит на него, потом снова на меня. Отгораживается от него и от всего света ладонью. Режиссер опускает руку, которой уже крепко вцепился мне в плечо, – маленький, а сильный! Прямо железная хватка.

– И оптика подобрана плохо, – продолжаю я торопливо – мне во что бы то ни стало надо ей сказать, а потом будь что будет. – Вам нужен другой объектив, не широкий, а у него двадцатьчетверка, а она прижимает, он вас в утку превратит и в крестного отца одновременно! И свет падает сверху, у вас морщины от этого появятся, как у пятидесятилетней! И то, что у вас за спиной, – оно на себя внимание перетягивает, плохой кадр, на самом деле – очень плохой!

– Да как вы смеете! – Великий Оператор уже тоже стоит рядом со мной, готовый вцепиться мне в глотку. – Как вы смеете!

– Минуточку, – произносит Звезда. – Я прошу показать мне кадры.

– Вы мне не доверяете?!

– Доверяю. И поэтому не вижу в этом никакой проблемы. – Она поднимается с кресла, я делаю два шага назад, она смотрит мне прямо в глаза. – И вас я тоже попрошу пройти с нами.

Теперь мы оба стоим за камерой, он послушно открывает снятые кадры.

Это катастрофа.

Я был прав, черт подери, я был прав!

Великий Оператор становится синим от бешенства, режиссер в ужасе, гримерша улыбается мне, легонечко, понимающе.

– Простите и благодарю, – я поворачиваюсь и быстрым шагом иду в сторону дома.

– А вы… пан, вы можете выстроить кадр так, как вы это видите?

– Вот дерьмо! – Великий Оператор что-то в сердцах кидает об землю.

Я смотрю на режиссера – он делает приглашающий жест рукой.

Я моментально ставлю кресло у живой изгороди: зелень и небо. Спокойно. И на первом плане будет она, а не то, что происходит рядом.

Переставляю камеру.

Они оба подходят.

– Пани Малгося, сядьте, пожалуйста, в то кресло вместо меня! – просит Актриса, и гримерша садится в кресло.

– Кресло слишком тяжелое, слишком благородное, обивка слишком яркая… – объясняю я.

Они молчат.

– Да что тут происходит-то, это что – шутка? – Великий Оператор начинает нервно хихикать.

– На вашем месте, пани, я бы подождал три часа – тогда будет хороший свет, но если у вас совсем нет времени – хотя жаль, конечно, – то нужно ваш образ как-то смягчить, а иначе вы будете выглядеть, как Марлон Брандо в помидорах перед смертью. Притом что он мог себе позволить такие тени под глазами и даже мог…

– Так давайте сделаем, – говорит Актриса. – Ты согласен со мной? – она обращается к режиссеру.

Тот послушно кивает.

Оператор подходит к камере, он ненавидит всеми фибрами своей души меня и весь мир, если бы он мог – он бы меня укусил, и я бы наверняка умер, отравившись ядом, которым он полон. И меня это не удивляет.

– Спасибо, – говорю я. – Вы меня простите, но я видел вас в театре, и вы были прекрасны… жалко было бы, если…

– Ну уж нет, – она придерживает меня за локоть. – Раз уж вы тут такой шум устроили – прошу вас, именно вас, меня тогда уж снять. Похоже, что вы вполне с этим можете справиться. Дадим человеку шанс, а?

Режиссер глупеет, а пани Малгося начинает смеяться, отворачиваясь в кресле ко всем спиной, плечи у нее подрагивают.

– Что? Это как же? – у Великого Оператора отваливается челюсть.

– А вот так же. Очень прошу вас.

Я встаю за камеру и прошу объектив на сто тридцать пять миллиметров. Устанавливаю бленды, передвигаю лампы поближе к камере, перед лампами ставлю рассеиватель – и с каждым моим действием она становится все красивее, как будто я слой за слоем смываю морщины и тени с ее лица.

– Нужно еще контровой свет установить, – говорю я. – Чтобы высветлить ее.

Осветитель приносит еще одну лампу, с каждой секундой образ становится все лучше, свет мягче и приятнее.

Я снимаю три дубля.

Они оба с режиссером подходят, чтобы посмотреть кадры.

Я разворачиваюсь и, проходя мимо Великого Оператора, бросаю сквозь зубы:

– Любую работу нужно делать как следует, козел.

И быстро ухожу, не дожидаясь, пока он мне врежет.

Надеюсь, что из-за этого не будет скандала.

На бегу я забираю деньги за антенну и кабель, сажусь в машину и уезжаю.

Мир прекрасен!