355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Карл Фридрих Май » На Тихом океане » Текст книги (страница 3)
На Тихом океане
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 23:13

Текст книги "На Тихом океане"


Автор книги: Карл Фридрих Май



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава третья
«ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ» [13]13
  «Ом мани падме хум»,или «шестисложие» – самая известная из магических формул тибетского буддизма. Буквальный перевод ее таков: «О, поистине жемчужина в лотосе!» Видимо, первоначально фраза эта имела символическое значение, обозначая союз слияния мужского и женского божеств, например, небесного Будды и его женской ипостаси Праджняпарамиты («Совершенство прозрения»). Но формула эта давно утратила исходный смысл. И сейчас употребляется верующими в начале и конце молитвенных обрядов, а также как универсальное обращение к любому буддийскому божеству.


[Закрыть]

Со времени описанных мною выше событий прошли годы. Жажда странствий, до времени дремавшая в одном из наиболее неосвещенных закоулков, кои, надо полагать, имеются не только в моей, но и в душах всех смертных, так вот, эта особа, пробудившись, неизвестно по какой причине, потакая, как это у нее заведено, своим прихотям, закинула меня в Америку. Причем, в чем я и убедился в итоге, это было предпринято лишь с тою целью, чтобы, пройдя на юг до Вальпараисо, а после пересев на трехмачтовик «Посейдон» капитана Роберта и пересекая на нем Мировой океан, потерпеть крушение близ рифов Помату. Любезные мои читатели уже осведомлены о том, что происходило затем в Кантоне. Им также ведомо, как я спасся.

Весьма небольшое расстояние, которое предстояло мне одолеть, дабы попасть в Гоби, равно как и то обстоятельство, что бумаги, обладателем коих я являлся, представляли для одного китайца несомненную ценность, повлияли в конечном итоге на мое решение расстаться со старыми друзьями. Итак, я распрощался со всеми и отплыл на джонке к Тяньцзиню, где, как мне было известно, одна из бухт глубоко врезалась в сушу.

Добравшись до берега и расплатившись с лодочником, я решил остановиться на ночлег. Войдя в хижину, я увидел двух людей, сидевших возле печи и пивших чай, приправленный маслом. Один из них был в одежде западных татар [14]14
  Западные татары – так традиционно китайские авторы называют монголов.


[Закрыть]
, в другом же я признал ламу по его желтой шапке.

– Мен-ду! – приветствовал я.

– А-мор! – услышал в ответ.

– Чужеземец, – дружелюбно обратился ко мне лама, – войди и выпей с нами чаю!

– Благодарю! Но я вижу, что ваш чай близится к концу. Так не лучше ли нам выпить моего?

– И где твой чай?

– А где хозяин этого ночлега, который должен мне его приготовить?

– Едва завидев тебя, он ушел за женой. Садись же и выпей нашего, а потом угостишь нас!

Я последовал приглашению и присел возле печи.

Следуя заведенному обычаю, я занял место между сидящими; каждый из них достал из-за пояса свой кисет и отсыпал мне на руку немного табаку, отчего я, не сдержавшись, чихнул. Однако я был готов к подобному приветствию и, проявляя учтивость, извлек свой кисет. Затем из сумки, которая крепилась у меня на груди, как это делают монголы, достал деревянную миску и наполнил до краев чаем.

Питье не пришлось мне по вкусу. Это был зауряднейший зеленый чай, к тому же приправленный столь прогорклым маслом, что мне стоило больших трудов сделать два-три глотка.

Вскоре появился и хозяин с женой. Оба не отличались опрятностью, но приветствовали меня, тем не менее, с искренней сердечностью. Без каких бы то ни было моих на то распоряжений появился стол, заставленный едой. Затем котел со свежезаваренным чаем, из которого мы тут же принялись наполнять наши миски.

– Откуда вы узнали, что я чужеземец? – спросил я. На мне были кожаные штаны, высокие сапоги, меховая шапка и длинный, подобно пальто, халат, какие обычно носят монголы. К тому же я совсем не предполагал быть разоблаченным как иностранец так скоро. Монгол, рассмеявшись, указал на мои винтовку и револьвер:

– Ни один та-дзе [15]15
  Татарин.


[Закрыть]
не имеет такого оружия.

Лама, кивнув, добавил:

– У тебя такое же лицо, как и у Ю-Ика [16]16
  Гук, Эварист-Режи (1813–1860) – французский миссионер и путешественник, автор трудов по истории, географии и религиозной истории Китая и Тибета. У автора упоминается под именем Ю-Ик.


[Закрыть]
, а он пришел к нам с Запада.

– Кто этот Ю-Ик?

– Ю-Ик был большим ламой. Он пришел учить нас прекрасной вере. Он рассказывал про Господа на небесах и его Сыне, о Пресвятой Деве, которая стала Божьей матерью. Сын Господний пришел на землю, чтобы очистить нас от грехов, и вернулся затем обратно, воскрешал мертвых, исцелял больных и совершал еще много других деяний и чудес.

Лама, несомненно, повествовал о Христе и каком-то миссионере, проповедовавшем его учение. Я постарался выяснить, кто бы это мог быть:

– А где теперь этот ученый лама?

– Он пришел из земли Фрамба и имел спутника, называвшего себя Ша-Бе [17]17
  Габе, Жозеф (1808–1853) – французский миссионер-лазарист; вместе с Э.-Р. Гуком в 1844–1846 годах совершил путешествие в Лхасу; занимал ряд должностей в католических миссиях Макао, Китая и Бразилии. У автора упоминается под именем Ша-Бе.


[Закрыть]
. Я встретил их в монастыре Куп-бум. Они намеревались идти в Лхасу, но не хотели там оставаться, а должны были отправиться к цинь-чаю, наместнику китайского императора.

– Называют ли этого цинь-чая также Ки-шан?

– Да.

– Что ж, мне знакомы эти набожные и весьма ученые ламы. А их слугу звали Сандаджамба.

Лицо ламы озарилось радостной улыбкой:

– Правду сказал ты, ты знаешь их, ведь именно так звали их провожатого. Может быть, ты тоже фрамба?

– Нет, я – герма, но наша страна лежит рядом с землями фрамба, и вера наша такая же, как у них.

– Тогда ты должен нам рассказать о могучем Сыне небесного Господа, о матери его, чье имя Ма-ри, о Пе-тра и Йо-ан, которых он любил, и о Ла-за-ра, которого он спас от смерти! С какой целью путешествуешь ты?

– Мне нужно через горы Хинган и пустыню.

– По какой дороге?

– Я не знаю ни одной. Я хотел бы купить здесь лошадь и нанять проводника.

Он даже хлопнул в ладоши от радости:

– Этого тебе делать не придется, так как ты поедешь вместе с нами на одной из лошадей этого человека. Знай, что я шаби [18]18
  Шаби (монг.шавь); здесь – ученик, последователь.


[Закрыть]
великого святого из Курена, где живут свыше трех тысяч лам. Я пересек Великую пустыню, чтобы увидеть святого в Мукдене, и теперь возвращаюсь назад. Я направляюсь в Богд-уул, где в пещере живет великий святой. Это невдалеке от тех мест, коих ты желаешь достичь.

– Как зовут этого святого?

– У него нет имени, но он знаменит по обеим сторонам гор тем, что рассылает вестников собирать пожертвования, которые хочет употребить на строительство монастыря для десяти тысяч лам, а затем открыть письмена, которые представляет ему ночами Будда. Он тоже пришел с Запада. Едешь ли ты с нами?

– Да, если ты мне продашь одну из твоих лошадей, – обратился я на этот раз к монголу.

– Ты большой лама, – отвечал тот. – Я не продаю, я дарю тебе эту лошадь.

Такая удача выпадала мне в жизни достаточно редко, и я искренне обрадовался. Меня весьма заинтересовало то обстоятельство, что, встретившись с миссионерами Гуком и Габе и пообщавшись с ними, этот лама так крепко в сердце носит христианство.

– Как зовут тебя? – спросил я его.

– Называй меня Шангю.

– А тебя? – повернулся я к монголу.

– Зови меня Бар-тигр.

– В таком случае ты должен быть очень сильным и мужественным.

– Я достаточно вступал со зверьми в единоборство и тем не менее остался жив. А как нам называть тебя?

Я назвался. Лама, помолчав немного, молвил:

– Это чужое имя, оно не позволяет ничего думать о человеке, его носящем. Ты бы согласился, если бы мы стали тебя называть Батор? [19]19
  Батор (монг.) – богатырь.


[Закрыть]

– К чему же сразу столь громкое имя?

– Не у тебя ли так много оружия? Не ты ли суть при этом мужествен?

Это была типично монгольская логика. Ламе положено быть ученым, поскольку каждый из многочисленной его братии написал хотя бы одну книгу, мне же – сильным, так как у меня оружие.

В числе прочего, отсутствующего у меня, я был снабжен картой и чаем, который, в чем имел возможность не раз убедиться, является неким мерилом здешней жизни, а затем, получив обещанную лошадь, был готов к отъезду.

Ката, или охранный пояс, играет в кочевой жизни монголов и тибетцев очень важную роль. Длина его приблизительно втрое превосходит ширину, цвет он имеет белый с синеватым оттенком, концы отделаны бахромой, а сам он изготавливается из шелка или подобного шелку материала. Каты бывают разные, в зависимости от состоятельности хозяина, но несомненно одно – каждый должен иметь кату, эту панацею на все случаи жизни. Выражая радость или горе, просьбу или учтивость, и во многих других случаях люди меняются катами или просто предлагают свою. Любой, самый дорогой, подарок теряет без приложения каты всякий смысл.

Итак, мы отправились в путь. Еще в юные годы я очень много читал о Великой Китайской стене, велико же было мое разочарование, когда, достигнув ее на следующий день, увидал лишь кучи мусора с торчащими обломками каменных глыб. Мои спутники пустили коней вскачь и, перебираясь через обломки, ни словом не обмолвились о великом произведении древнего зодчества.

Ближе к вечеру мы догнали большое стадо, хозяин которого был ламой.

– Мен-ду, господин мой лама! – приветствовал его Шангю.

– А-мор, господин мой брат! – ответствовал тот.

– Не угодно ли будет отведать моих угощений и провести ночь здесь?

– Если ты позволишь, мы примем твое предложение с радостью.

– Вы – мои гости!

Затем всеми были выполнены обязательные церемониальные формальности, и мы подошли к стаду.

Оно представляло удивительное зрелище. Меж рогами быков, на спинах лошадей и на хвостах овец укреплены были маленькие ветряные мельницы, на коих была начертана буддийская формула: «Ом мани падме хум» и кои пребывали в постоянном вращении от ветра и движений животных. Такие чукуры, или молитвенные мельницы, весьма распространены в буддийских странах, особенно часто они встречаются на реках и ручьях. Приводимые в движение водой, возносят они денно и нощно молитвы своих создателей. Иногда их укрепляют и на печах, и тогда лопасти вращает нагретый воздух.

Чукуры, укрепленные на животных, должны были охранять их во время стоянки.

Наконец мы расселись вокруг костра, топливом которому служил аргал [20]20
  Аргал (монг.) – сухие экскременты домашних животных (преимущественно овец, коз, лошадей).


[Закрыть]
, и стали пить чай.

Теперь настал черед нашего хозяина расспрашивать нас.

– Откуда идешь ты? – обратился он к Шангю.

– Из Мукдена.

– Очень мудро с твоей стороны, что ты посетил святой город! А куда же ты держишь путь теперь?

– На Богд-уул.

– И эти люди тоже?

– Да.

– В таком случае вам непременно надо повидать великого святого, чьим слугой и шаби я являюсь.

– Ты его шаби?

– Шаби и гонец. Я обошел земли по обе стороны гор, чтобы собрать средства для него и монастыря. Это пятое стадо, собранное мною, и теперь я веду его в Курен, где обменяю животных на золото.

– Кто же получит это золото? – спросил я.

– Святой. Он хранит его в своей Падме, и, как только слитков будет достаточно, начнется строительство монастыря.

– Что это – Падма?

– Его пещера, откуда вот уже тридцать лет он ни разу нам не являлся.

– Ты единственный, кто занимается подобными сборами?

– Нет. Гонцы странствуют везде, во всех землях, где чтят Будду. До начала строительства осталось совсем немного.

– Как далеко отсюда до Богд-уула?

– В три дня вы будете там и, чтя святого, станете его учениками.

– Я уже ученик святого из Курена, – заявил Шангю с гордостью, – я не могу иметь двух учителей!

– Стань же ты его учеником! – обратился сборщик ко мне.

– И у меня уже есть учитель. Он более велик, чем все ваши святые, коим вы молитесь.

– Как зовут его?

– Иисус.

– И-сус? Но я не знаю такого, хотя читал все книги.

– Разве можешь ты сказать, что выпил море, отведав лишь каплю? Миллионы молятся Иисусу, а среди них тысячи писали книги, о которых ты даже не слышал.

Он сделал серьезное лицо:

– Тогда шаби И-суса весьма ученые люди. Как называется монастырь, в котором он живет?

– Он живет в небесах над звездами и здесь, на земле, у него миллионы монастырей и храмов, в которых ему возносят молитвы.

– Это сын небесного господина, – воскликнул Шангю и поделился, причем с великим воодушевлением, тем малым, что он слышал о христианском учении. Остальные слушали с превеликим вниманием, и я в который раз убеждался, что святая миссия среди простодушных монголов снискала поле много благодатнее, нежели среди китайцев.

– Есть ли у вас такая молитва, как наша «Ом мани падме хум»? – спросил меня сборщик.

– У нас много молитв. Если угодно, я могу прочесть одну из нашей Священной книги.

– Прочти.

Я прочел им «Отче наш» и объяснил происхождение этой молитвы. Я рассказывал и рассказывал, а звезды взбирались все выше, костер погас, стало холодно, и наконец забрезжил рассвет.

Тут поднялся лама-хозяин и сказал:

– Ты говоришь языком та-дзе не очень хорошо, но речь из твоих уст течет, как вода в ручье, а религия твоя так же высока, как звезды в небе. Ночь, мною проведенная, была бессонна, но я познал господина небес и земли. Будь в Богд-ууле, пока я не вернусь туда, и тогда я смогу услышать тебя снова и все услышанное записать, чтобы потом поведать о том моим братьям!

Он укрепил на животных мельницы и поднял своих пастухов. При расставании попросил:

– Дай мне слово из своей Священной книги, чтобы душа моя в пути могла радоваться!

– Что ж, слушай: «Бог есть любовь, и кто в любви живет, пребывает тот в Боге, а Бог в нем»!

– Это очень глубокое, прекрасное слово… Дай мне еще одно!

– Бог есть душа, и кто ему молится, должен не в чукур, но в душе и бытии молиться!

– Об этом я особенно должен подумать. Будь счастлив!

Он пришпорил коня. Я знал, что заронил в сердце его искру, которая непременно вспыхнет ярким пламенем.

Чем ближе мы подъезжали к обители святого, тем оживленнее становилось движение. Поминутно, то нам навстречу, то попутно, спешили всадники. Повсюду замечал я «Ом мани падме хум». Видя старания сих несчастных постичь истинного бога, находясь на ложном пути, я понял, что сильнее всего жаждал стать миссионером, и искренне радовался, что за столь короткое время так много говорил с Шангю о религии.

– Разве не слыхал ты, как шаби говорил, что долгое время учениками у великого святого состоят восемь орос? [21]21
  Орос – русский (монг.).


[Закрыть]
Чье же учение истинно? – спрашивал он.

– Этих орос я должен сперва увидеть. Истинный верующий никогда не станет чтить Бокте-ламу.

Шаби действительно рассказывал про русских учеников святого, и мне не терпелось увидеть их. Я не мог представить, что восемь христиан способны избрать такую стезю.

Наконец достигли мы и Богд-уула. Это был отнюдь не самый большой палаточный лагерь. Ни одна палатка не обошлась без чукур, и вся «святая гора», по названию которой именовалась и эта область, была изображена на молитвенных мельницах. Уже издалека я легко узнал и Падму – пещеру, название которой означало «Цветок лотоса».

Гора, ближе к вершине которой зияла огромная пещера, и действительно походила на огромный лотос. От пещеры протянуты были два каната. Тот, кто желал пообщаться со святым, должен был сперва подняться по одному канату на головокружительную высоту, свершить там обряд, а затем по другому канату спуститься вниз. Внизу стоял лама и давал всем желающим исчерпывающие сведения. Повсюду виднелись мельницы с начертанными на них формулами: «Ом мани падме хум». И на всем пути от лагеря до гор тянулись по земле многократно повторенные слова формулы, и сотни паломников, идущих спина в спину, бросались ниц в благоговейном экстазе молитвы. Многие из них едва влачились, тяжко дыша, сгибаясь под грузом данных ламой книг. Они принимали обет прочесть все молитвы, коими, возвращаясь, становились отягощены.

Тем не менее жизнь в лагере не замыкалась только на религиозных отправлениях. Здесь, причем с немалыми удобствами, расположились китайские лавочники и менялы; видел я и чайные, где за хорошие деньги всегда можно было купить опиум. От предоставленной мне палатки я отказался и поселился вместе с Шангю. Отдохнув от длительного пути и понаблюдав упражнения по медитации, мы отправились в одну из чайных, где людская толчея напомнила мне наши ярмарки или птичьи рынки. Усевшись на возвышении, мы принялись пить чай.

Тут ушей моих достигли звуки, приведшие меня, надо признать, в некое замешательство. То была русская речь, причем беседовали двое, сидящие как раз у нас за спиной:

– Говори по-польски! Здесь достаточно китайцев и монголов, которые абы как, но поймут русскую речь. Кто бежал с рудников, не может быть до конца спокоен…

– Это скоро кончится. И нужда кончится, лишь бы поскорее попасть в Кай-чей или в Цинь-чей, а там уже беспрепятственно можно будет пробраться в Австралию или в Америку. Я думаю, Милославу можно доверять.

– А откуда он знает монгольский?

– Он занимался с детьми надзирателя и случайно нашел учебник грамматики… Кстати, ты знаешь, что вчера старику наверх пришли по меньшей мере восемь слитков? Как раз по одному на брата. Только выдастся темная ночка, мы без труда обделаем это дельце. О лошадях можно не заботиться, запасов у нас хватит, и, если не произойдет ничего непредвиденного, мы пересечем море уже богачами.

Шангю стал собираться обратно в палатку, я же решил, хотя услышанного было более чем достаточно, задержаться, опасаясь, правда, быть разоблаченным. Однако, взглянув краем глаза на говоривших и убедившись, что они мне не знакомы, последовал за Шангю.

На улице я спросил первого встречного человека, где стоит палатка орос. Он показал. И я, сопровождаемый ламой, отправился по лагерю с целью ближе познакомиться с нравами и обычаями паломников.

Мы подвигались к формуле, по которой шли шаг за шагом люди. Один из них привлек мое внимание, благодаря кипе книг, под грузом которой была укрыта его спина. Сделав какое-то очередное движение, он обернулся. Это был… господин асессор. Да и он, заметив мое пристальное к нему внимание, разглядел, кто я. В ужасе он непроизвольно сделал шаг из слов формулы. По буддийским понятиям, это делало все его старания начисто лишенными смысла. Он вынужден был выйти из шеренги паломников, подойти к ламе, следящему за правильностью выполнения ритуальных правил, и отдать свои книги. После этого он исчез в толпе.

Находясь в местах, где был бы русский или хотя бы европейский консул, я не преминул бы обратиться к нему. Но каковы должны быть мои действия здесь? Приди я к ламе, не имея на руках доказательств, это повредило бы мне. И я решил ждать, пока необходимые доказательства сами явятся ко мне. Однако я счел своим долгом предупредить Шангю:

– Я видел орос, – сказал я ему.

– Где?

– Двоих в чайной, а одного видел ты сам, – он отдал книги. Но веруют они не в святого.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышал их речи. Они выжидают до первой темной ночи, чтобы похитить слитки.

Он изумился:

– Они говорили это?

– Да. Это воры и убийцы, бежавшие с рудников.

– Так надо сообщить обо всем ламе!

– Можешь ли ты подтвердить правдивость слов моих?

– Нет.

– В таком случае жди, сколько сможешь.

– Нет, я должен это сделать. Идем!

– Ты будешь ждать!

– Я не стану ждать, пока убьют ламу. Видишь, это Куан-Фу! Он чиновник, посланный императором для поддержания порядка и спокойствия, это видно по его бляхе. Не знаю, поможет ли он нам, но ни один лама не делает без него и шага!

Он не дал удержать себя и бросился к мандарину. Тот выслушал его весьма спокойно, а затем подозвал меня. Двое слуг, следовавших за ним, остановились невдалеке.

– Ты орос? – спросил он меня строго.

– Нет, – ответил я тоже серьезно.

– Следуйте за мною оба!

Оба полицейских, вставши по бокам, повели нас в палатку, на двери которой красовался герб императора. Там он распорядился усадить нас:

– Ты – орос, бежавший с рудников, а ты – переодетый лама, вызвавшийся ему помогать. К такому выводу я пришел. Я должен еще раз все проверить. Покуда я не вернусь, вы останетесь здесь. Если попытаетесь бежать, солдаты вас убьют.

Не желая тратить далее время на пререкание с нами, он покинул палатку. Я решил взять себя в руки, справедливо рассудив, что гнев, будучи сродни безумству, крайне нежелательный союзник в подобной ситуации.

Мы прождали около двух часов, после чего нам сказали, что Куан-Фу приглашен к орос и прибудет несколько позже.

Я понял: Милослав начинает действовать. Исход встречи я тут же с живостью представил.

Наступал вечер, и паломники должны были возвращаться с горы в лагерь. В какой-то момент слух мой – но слух внутренний! – уловил некое колебание воздуха, похожее на крик. Через паузу ему уже вторил разноголосый хор, сопровождаемый топотом и шумом. Оба солдата выскочили наружу; больше они не появлялись.

Наконец и мы выбрались наружу и увидели, что их и след простыл. Возле святой горы стоял ужасный шум.

Шангю кинулся в ту сторону, я же первым делом бросился к палатке русских.

Внутри было темно, но более темным пятном выделялась на полу человеческое тело, причем, при взгляде на неподвижную неестественность позы, я понял, что человек находился в глубоком наркотическом забытьи. Это был мандарин.

Лишь теперь отправился я к горе.

По голосам я понял, что святой обнаружил в пещере человека, пытавшегося ее ограбить. Разнесся слух, что застигнутый на месте преступления был орос. За ним последовало сообщение, что святой выкинул несчастного из пещеры и тот, упав с большой высоты, разбился насмерть.

Не прошло и минуты, а из уст в уста передавали новое известие: пропало семь лошадей, а вместе с ними остальные семь русских. Вмиг толпа разделилась в своем отношении к происходящему. Для монголов факт конокрадства затмил даже только что происшедшее событие.

Я же, предоставив верующим самим разбираться – что важнее, улучив момент, подобрался к разбившемуся. Я узнал его сразу же. Это был асессор.

Он глумился над Господом и спознался с буддистами. Пещера носила имя Падма – Цветок лотоса; он пошел от креста к Падме и от Падмы – к смерти.

Есть справедливость, коя выше человеческих стремлений и знаний!

На следующий день беглецы стали возвращаться. Но не один из них не мог вымолвить и слова; я не мог понять, что же с ними стряслось…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю