Текст книги "Хельмова дюжина красавиц. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Аврелий Яковлевич заподозрил неладное по пригоревшим блинцам, каковые подали ко всему с задержкой. И лакей, и без того после приноспамятной статейки косившийся недобро, ныне выглядел бледным, напуганным.

– Что с тобою? – спросил Аврелий Яковлевич, позевывая.

Все ж таки преклонный возраст сказывался. Не на третьей сотне лет по ночным погостам шастать… для того молодняк имеется, у которого удаль в одном месте свербит, желание выслужиться… и в другом каком случае Аврелий Яковлевич нашел бы кого в Гданьск отправить, да неможно…

– Ничего, – прошелестел Лукьяшка, лицом зеленея. И глаз его левый нервически задергался.

– Врешь, – Аврелий Яковлевич смерил холопа внимательным взглядом, отмечая, что и губы у него трясутся, и руки… и сам он, того и гляди, Богам душу отдаст. – Иди уже…

…и блинец подпаленный, с темными пятнышками сажи, чего отродясь с кухаркою местной гостиницы не случалось, взял, свернул трубочкой да в рот сунул.

Тут-то его и подловили.

– С чем блинцы? – нагло поинтересовался «крысятник», бочком протискиваясь в дверь. А ведь место, как утверждали, о трех коронах, сиречь достойное, способное покой постояльцев обеспечить.

– С человечиной, – спокойно ответствовал Аврелий Яковлевич, поддевая серебряной вилочкой гусиную печенку.

Знатная была.

Гусей тут в чулках держали, откармливая фундуком и черносливом, оттого и разрасталась печенка, обретала чудесную мягкость.

– Значит, – «крысятник» проводил кусок взглядом, – вы не отрицаете?

– Не отрицаю… – и рукой махнул, скручивая пальцы определенным образом. Проклятье слетело легко, прилипло к крысятнику, опутав незримыми нитями, а тот и не заметил.

– И кого вы предпочитаете? Мужчин? Женщин?

– Крысятников, – Аврелий Яковлевич крутанул меж пальцев серебряный столовый нож, безвредный по сути своей, но гость, пусть и несколько запоздало, намеку внял. Он выскочил за дверь, громко ею хлопнул, и до Аврелия Яковлевича донесся дробный перестук шагов… вот невоспитанный ныне народец пошел. Учи его, учи, а все бестолку.

…а печеночка ныне хороша. Еще бы сливянки, да неможно перед ритуалом…

Прочтя очередную пасквильную статейку, Аврелий Яковлевич, конечно, припомнит беседу, хмыкнет и даст себе зарок в следующий раз проклинать сразу и надолго, а то ишь, прицепились к честному ведьмаку со своими фантазиями.

Впрочем, событие это на фоне иных покажется ему мелким, пустяшным, и оттого внимание ему Аврелий Яковлевич уделит самое малое. Сложив газетенку и докурив утреннюю папиросу, он стряхнет пепел в блюдце мейсенского фарфора с вензелями, крякнет, потянется до хруста в суставах и займется настоящим делом.

В нумере для новобрачных, который Аврелию Яковлевичу пришлось снять, поелику иные люксы были заняты гостями Гданьска, он задернет кримпленовые шторы умильного розового колеру и смахнет с подоконника пыль. Пожалуй, знай владелец коронной гостиницы наперед, чем будет заниматься столичный постоялец, рискнул бы соврать, что и этот нумер занят.

И все иные.

Аврелий Яковлевич снимет рубашку из тонкого аглицкого полотна, сбросит запонки в вазочку, присядет, широко разведя руки.

– Эх, возраст, возраст, – скажет он, потирая поясницу. На спине его, отмеченной бронзово-красным загаром, проступят старые белые шрамы, оставшиеся с давних времен, когда он, сущеглупый Аврелий, пытался подлым образом покинуть фрегат «Быстрый», но был пойман боцманом… имелся на той спине и шрам, оставленный первой бурей и рухнувшей бизань-мачтой… и кривая отметина от волкодлачьих когтей… и многие иные следы, по которым знающий человек сумел бы прочесть многое о долгой жизнь ведьмака. Впрочем, перед знающими людьми Аврелий Яковлевич предпочитал не раздеваться.

Скатав ковер, тоже розового колера, украшенный голубями и сердечками, он сунул его под кровать с балдахином. Из-под нее же достал черный самого зловещего вида кофр. Уголки его тускло поблескивали медью, а ручка была обмотана кожаным шнуром. Из кофра появились баночки с красками и маслами, кисточки, которые Аврелий Яковлевич приобретал в лучшей дамской лавке, плошки и малая бронзовая жаровенка. Ее штатный ведьмак установил в центре комнаты и провел рукою над бурыми кусками угля. В чаше полупрозрачным цветком анемона распустилось пламя.

– Вот так-то оно лучше…

Дальше Аврелий Яковлевич работал молча.

Опустившись на колени, он расписывал наборный паркет, не щадя ни старый дуб, ни светлую яблоневую доску, на которую краска ложилась очень даже хорошо. Руки его работали быстро, сами собою. Голова же оставалась легкой.

Но нет-нет, да мелькали мысли недобрые, предчувствия, к которым Аврелий Яковлевич прислушивался с тех самых пор, когда достославный фрегат «Быстрый» ушел под воду за четверть часа, хоть бы и предрекали, что и с пробоиной под ватерлинью он на воде сутки продержится…

…и снился опять же верным признаком грядущих неприятностей.

Завершив рисунок, Аврелий Яковлевич аккуратно вытер кисточки.

Комната не то, чтобы преобразилась, осталась на месте и кровать, и балдахин с золочеными кистями, и зеркала, впрочем, занавешенные простынями. Исчезли вазы со свежими букетами розанов, которые цвели во Гданьске пышно, кучеряво. Выставлен был за дверь круглый туалетный столик, а заодно и иной, свято хранящий фарфоровую ночную вазу… пол пестрел красно-черной росписью, полыхала жаровня, и пухлые крылатые младенчики с потолка взирали на сие непотребство с немалым удивлением.

Аврелий Яковлевич только хмыкнул и закурил, исполняя собственный давний ритуал. Когда же окурок отправился в то самое блюдце, что так и стояло на подоконнике, он взялся за самое важное – кости.

Их Аврелий Яковлевич еще на рассвете переложил в картонную коробку из-под фирменных Гданьских колбасок, запахом которых кости и пропитались. Сейчас же он брал в руки каждую, аккуратно очищал кисточкой от сухой земли и былинок, и укладывал на пол.

– Сейчас, моя славная, поговорим… заждалась, небось, замучилась… а потом я тебя в храм снесу, пущай благословят… – он беседовал с костями тихим голосом, в котором прорезались нежные мурлычущие ноты. И следовало сказать, что к покойникам в большинстве своем Аврелий Яковлевич относился с немалым уважением. – Платье тебе купим белое, с лентами… чтоб как у невесты… ты ж невестушка и есть… вот отпоют жрецы, и отправишься к матушке-Иржене, а она тебе новое тело спрядет, краше прежнего… и судьбу новую положит, счастливую…

Последним место на полу занял череп, и остатки волос Аврелий Яковлевич бережно расчесал собственным гребнем.

– Вот так, моя хорошая… знать бы имя твое, оно бы легче…

Ведьмак встал и, подняв бубен, хороший бубен, сделанный из шкуры белого оленя, расписанный собственной Аврелия Яковлевича кровью и ею же заклятый, ударил.

Гулкий звук.

Глухой.

Пронесся он по гостинице, распугав воронье на крыше, и вздрогнула кухарка, аккурат раздумывавшая о том, как бы половчей вынести кус корейки… и горничная выронила свежевыстиранное белье, но подняла, поняв, что прегрешение это осталось незамеченным. Коридорный выпал из сна, спеша сбежать от кошмара… заволновались псы панны Вельской, давней постоялицы, зашлись судорожным лаем…

Аврелий Яковлевич бубен гладил, касаясь то подушечками пальцев, нежно, трепетно даже, то костяшками белыми, покрытыми кракелюром старых трещин. И бубен гудел, пел, выплетая дорогу меж двумя мирами. Кривились резные младенчики, разевали рты, не имея сил закричать от ужаса. Дрожали портьеры, а символы на полу наливались силой, разъедая дерево.

Полыхнуло пламя.

И открылась дорога меж мирами.

– Где я? – тень остановилась на пороге.

– В мире живых, деточка, – Аврелий Яковлевич смахнул испарину.

– Я не живая.

– Нет.

– Тогда зачем?

Она была молода, лет пятнадцати с виду, а может и того меньше и красива той особой хрупкой красотой, которая возможна лишь в юности.

– Спросить тебя хочу.

– Спрашивай, – согласилась дева, двигаясь по кругу, тонкие пальцы ее касались незримой стены, заставляя ту прогибаться. И мелькнула недобрая мыслишка, что призрак силен.

– Как твое имя?

– Ты звал меня, не зная имени? – девушка остановилась и, отбросила темные пряди с лица. – Неосмотрительно с твоей стороны, ведьмак… не боишься?

– Не боюсь, – ответил Аврелий Яковлевич, вглядываясь в призрачное лицо. Было в чертах его тонких нечто знакомое. Было… будто бы видел он это лицо… не это, но весьма похожее.

Где и когда?

– Сил удержать тебя мне хватит.

Призрак надавила ладошками на стену и, когда та не поддалась, пожала узкими плечиками.

– Пожалуй, что хватит… но тогда зачем тебе имя? Ты и без имени допросишь.

И взгляд из-под ресниц… и темные, то ли зеленые, то ли серые глаза… опасно глядеть в глаза призракам. Аврелий Яковлевич с трудом заставил себя отвернуться.

– Сильный, – в голосе панночки послышалось раздражение. – Так зачем тебе мое имя?

– Чтоб знать, за кого Иржене свечи ставить.

– Даже так… совестливые ныне ведьмаки пошли. Что ж, мне таиться нечего… Януся Радомил. Так меня звали, пан ведьмак.

Радомил?

Уж не из тех ли Радомилов, которые…

…из тех, оттого и показалась Януся знакомой. Тот же аккуратный овал лица, высокий лоб и брови вразлет, и главное, глаза-омуты.

Древняя кровь.

– Никак испугался? – усмехнулась Януся, пальчиком проводя по стене, и та, прозрачная, задрожала.

– Нет.

Аврелий Яковлевич легонько ударил в бубен, и призрак поморщился, бросив:

– Прекрати. Хотела бы причинить тебе вред, не стала бы имя называть. Ты, помнится, беседовать желал… о чем же?

– О Цветочном павильоне.

– Дурное место, – спокойно ответила призрак. – Но я отвечу. Не по принуждению, а за услугу.

– Чего ты желаешь?

Договор с призраком – дело дрянное, но на сей раз чутье Аврелия Яковлевича молчало, знать, не мыслила покойная панночка Радомил подлости. А с другой стороны очевидно, что силком из нее много не вытянешь. Древняя кровь – она и в мире ином сказывается.

– Не бойся, не мести, хотя я и имею на нее право, – Януся встала напротив ведьмака и откинула длинные темные волосы за спину. Кожа на щеках ее вдруг потемнела, пошла пятнами. Изначально бледно-лиловые, с розовой каймой, пятна темнели, расползались причудливым узором. И кожа рвалась, сквозь разрывы росло черное волчье мясо.

Аврелий Яковлевич смотрел.

Ему всякого доводилось видеть, но и поныне человеческая жестокость вызывала недоумение.

– Скажи, я хороша? – Януся провела разъеденными ладонями по мертвому лицу. – Красива? Достаточно красива, чтобы умереть?

– Ты хороша, – Аврелий Яковлевич положил руку на прозрачную стену. – И действительно имеешь право на месть… «хельмова сушь»? Я верно понял?

– Верно.

– Сколько?

– Месяц, – она потрогала губы, которые от прикосновения рассыпались пеплом. – Она пила меня месяц… древняя кровь… сильная кровь…

Януся провела сложенными ладонями по лицу, возвращая прежнее обличье.

– Я не хочу мести, ведьмак. Я хочу справедливости. Найди ее.

– Найду, – Аврелий Яковлевич раскроил ладонь, и темная густая кровь полилась на пол. Она впитывалась в паркет, и символы на полу набухали краснотой. – Именем своим, телом и душой бессмертной клянусь, что найду колдовку, виновную в смерти Януси Радомил. А теперь рассказывай.

Он отряхнул руку, и порез затянулся.

– Ничего, если я закурю?

– Ничего, – Януся, сев на пол, скрестила ноги, и белое туманное одеяние ее рассыпалось. Она лепила из этого тумана наряды, меняя один на другой столь быстро, что Аврелий Яковлевич не успевал их примечать. – Кури. Мой жених курил трубку. Меня просватали за него еще в младенчестве… сколько тебе лет?

– Триста двадцать…

– Много… не устал жить?

– Ничуть.

– А мне было четырнадцать, когда меня не стало. Обидно. А еще я его любила.

– Жениха?

– Да.

Аврелий Яковлевич тоже сел, и кисет с табаком пристроил на колене, папироску крутил сам, умело, не просыпав ни крошки.

– Он был чудо до чего хорош… из рода Сапеских… Анджей его звали, Анджей Сапески…

На темных волосах Януси появился белый веночек.

– Тебе повезло, ведьмак, что ты нашел меня. Другие бы молчали. Другие боятся ее, в ее-то власти пребывая, а я…

– Древняя кровь…

– Именно…

…белые цветы, невестины, кружевным покрывалом ложились на плечи Януси.

– Он был красивым, – Януся закрыла глаза. – Он приезжал в отцовское поместье и привозил мне сладости. Он был старше на десять лет, но я вовсе не считала своего Анджея старым… тем летом нас должны были обвенчать. Я только и думала, что о своей свадьбе. Мне сшили платье… нравится?

Она поднялась на цыпочки, и босые призрачные пальчики Януси поднялись над полом. Она же крутанулась, раскрыв руки, и туман, облетая с ладоней, становился платьем.

Красивым.

Пусть давно уже вышедшим из моды. И юбки-фижмы, украшенные гирляндами парчовых розочек, с трудом поместились в ловушке. Тускло мерцал жемчуг, вспыхивали алмазы росой на лепестках из ткани, вились серебряные дорожки шитья.

Жесткий кружевной воротник обнимал тонкую шейку Януси.

И расходились от локтей пышные манжеты.

– Очень красивое платье…

– Я мечтала о том дне, когда надену его…

Призраки не умеют плакать. И платье облетело пылью, а пыль истаяла, едва коснувшись пола.

– В тот раз он приехал в гости с королем. Отец не слишком-то был рад, но разве можно было отказать Миндовгу? Я сказалась больной и заперлась в своих покоях. Я не показывалась никому, но она все равно увидела. Узнала… все говорили, что Миндовг сошел с ума, и отец даже подумывал, не поддержать ли ему королевича, но… никто не знал правды. Она была виновата.

Януся стиснула кулачки.

– Она свела его с ума. Той ночью она пришла ко мне через зеркало. Дядька Стань, наш ведьмак, никогда-то зеркал не любил, а я не слушала… я была так красива… все говорили… и как девушке без зеркала? Той ночью спали все, и я тоже спала, только понимала, что происходит… она вышла из зеркала, такая холодная, ледяная просто-напросто. Она перешагнула через моих собак, а со мной всегда ходили волкодавы, их дядька Стань натаскивал… и они не очнулись, и чернавка, которая в ногах спала, тоже не очнулась. Я хотела закричать, но не смогла. Она же наклонилась к моему лицу и поцеловала.

Ее и теперь, спустя годы, передернуло от отвращения. И Януся вытерла рукою губы.

– Чем от нее пахло? – спросил Аврелий Яковлевич, скатывая новую папироску. Люди, хорошо знакомые с ведьмаком, по сему признаку с уверенностью заявили бы, что Аврелий Яковлевич пребывает в расстроенных чувствах.

– Пахло? – Януся нахмурилась, но все же ответила. – Болотными лилиями… и багной… [12]12
  Багна – трясина.


[Закрыть]у нас рядом болото, мы на куропаток выезжали охотиться… и еще дядька Стань крикс гонял… и возил мне мар показывать… что с ним стало?

– Не знаю, девонька.

– Узнаете?

– Узнаю.

– Не носи мои кости в храм, – попросила Януся, скрещивая руки на груди. – Пока не носи… верни, где лежали… у нее нет надо мной власти… и помогу, чем умею. От поцелуя я заболела… нет, не правильно, я… меня будто бы в собственном теле заперли. Я слышала все, видела, но ничего не могла сделать, кто-то иной поселился во мне. И он вышел ночью из комнаты… переступил через собак, и через охрану, спустился во двор. А там уже ждал возок… и на козлах сидел мой Анджей. Она сказала, что Анджей сам меня предложил… ему не хотелось жениться…

– Ты поверила?

– Не знаю. С ней сложно. Я не хотела верить, а она… она все говорила, что меня не найдут, что не ищут даже… что все думают, будто меня болотницы позвали, и значится, я сама… не болотница – двоедушница…

Она замолчала, приложив пальчики к губам, глядя на Аврелия Яковлевича с детскою надеждой.

– Лгала, – с уверенностью сказал он. – Двоедушником человек становится по собственному согласию, когда пускает в себя хельмову тьму. Тебя закляли, девонька, и не только через зеркало. Не получала ли ты накануне подарков?

По тому, как нахмурилась Януся, понял – получала:

– Анджей прислал… лилию болотную из белого золота… и выходит, что он…

– Не спеши судить, – Аврелий Яковлевич покачал головой, – ты же сама заклятою была, знаешь, каково это… сильная колдовка любого воли лишит.

…почти любого, ибо, ежели б и вправду любил неведомый Анджей невесту свою, не причинил бы ей вред даже под заклятьем…

– Да?

– Ты у богини про своего Анджея спроси. Она-то правду знает.

– Непременно спрошу, – Януся вновь опустилась на пол, села на корточки, в белой полупрозрачной рубашке она выглядела куда моложе своих четырнадцати лет. – Дальше обыкновенно все было. Меня привезли в Цветочный павильон. Заперли. Она разрешила Миндовгу… ты и вправду хочешь знать подробности?

– Не эти, девонька.

– Тогда ладно… в первый раз я хотела на себя руки наложить… а она не позволила. Она никому не позволяла умереть просто так… Миндовг от вида крови зверел… он пил ее… и других тоже поил. Она ему сказала, что если пить кровь, то можно жить вечно, как упырь…

– Ну… упырь-то как раз и не живет. А если и существует, то до первого толкового охотника.

Януся слабо усмехнулась.

– Он мучил, а силы тянула она… и обещала, что если клятву дать, то муки прекратятся…

…а вот это уже было совсем интересно. Души собирала колдовка. И много ли набрала?

– Много, – сказала Януся. – Они боялись…

– А ты?

– И я боялась.

– Но?

– Я из Радомилов, – она сказала это так, что Аврелий Яковлевич понял: не сломали. Ломали. Долго. Старательно. А после наложили заклятье «хельмовой суши». И если душа Януси осталась свободна, то тело ее, молодость, красота, перешли колдовке.

– Сколько ей лет?

– Не знаю, – Януся пожала плечиками. – Она выглядела молодой, но вот глаза ее… что колодцы болотные… и еще, у нее на руке отметина имелась, вот тут.

Она вытянула правую ручку, повернула и коснулась белой кожи.

– Темная?

– Черная почти.

Худо. И дело дрянь, не вытянет Себастьян… да и сам-то Аврелий Яковлевич… Ежели уже тогда колдовка была сильна неимоверно, то какова она ныне?

Или напротив, у страха глаза велики? Сколько лет минуло как-никак… и быть может, ослабела колдовка, оттого и вернулась на прежнее место, которое еще помнит вкус пролитой крови?

И ответом на невысказанную мысль его, полыхнуло белое пламя, раскрыло незримые щупальца, холодом обдав. Вспыхнул запирающий контур…

Аврелий Яковлевич взмахом руки разрушил плетение, отпуская призрака.

И ударил в бубен.

Загудела оленья шкура, заплясали рисованные кровью фигурки, ожили. И только та, что смотрела с той стороны пламени, не испугалась. Аврелий Яковлевич остро ощущал ее присутствие, и злую давящую волю, что легла на плечи тяжестью невыносимой…

…снова кипело море…

…и плетка боцмана гуляла по спине, сдирая лоскуты шкуры…

…и на нее, просоленную, разъеденную язвами, ложилась бизань-мачта, грозя погрести под собой.

– Ш-шалишь, – сказал Аврелий Яковлевич, стряхивая видение. Он бил по бубну, и давно уже не было мелодии, но лишь гул стоял, что в ушах, что в голове, что во всем мире, сузившемся до одной этой комнатушки. От этого гула дрожал пол, качался потолок с резными младенческими личиками, и пламя колыхалось…

…не гасло.

– Отступись, – ответило пламя. – Иначе погибнешь…

…и погасло.

Предупреждение? Пускай себе… и если предупреждает, то не так уж она и сильна.

– Шалишь, – повторил Аврелий Яковлевич, опускаясь на пол. Встал на четвереньки, дыша с надрывом, и крупные капли крови катились из носа, расплываясь по испорченному паркету лужицами…

Глава 14
О поклонниках дневных, ночных, а также трудностях провинциальных благовоспитанных юношей, с которыми оные сталкиваются, заводя сомнительные знакомства

Евдокия вынуждена была признать, что два поклонника – это в высшей степени утомительно. И если Лихослав, презрев все запреты, так и появлялся по ночам, принося с собой пирожные из королевской кондитерской лавки, медовуху и колоду карт – играли исключительно на интерес, и Евдокия ныне задолжала два желания против трех Лихославовых, – то Грель с завидным упорством осаждал ее днем.

– Вы выглядите прельстительно, – заявил он, по-хозяйски беря Евдокию под руку. – Я в немалом восторге пребываю…

– Отчего?

Греля хотелось огреть по голове зонтиком.

– От мысли, до чего славная мы будем пара… вот представьте, вы и я совместно гуляем по набережной. Вы в полосатом морском платьице… я в костюме…

– Полосатом и морском?

– Отчего ж? Белом, непременно белом, из первостатейного сукна и с пуговицами позолоченными. Позолоченные пуговицы в нынешнем сезоне очень бонтонно… а еще вам надобна шляпка с широкими полями… и бирюзовый бант.

Он скосил взгляд на собственные руки, убеждаясь, что руки эти все еще весьма и весьма хороши, с пальцами прямыми, ногтями розовыми, подпиленными полудужкой. Ногти пан Грель смазывал воском для крепости и блеска.

– И вот мы с вами гуляем, а все встречные нам кланяются…

– Пан Грель, – Евдокия руку высвободила к вящему неудовольствию дневного кавалера. Надобно с этим что-то делать… в смысле с кавалерами. А то ведь не высыпается она.

…и вчера Лихославу вновь в пику проигралась. Небось, жульничает. Нет, ей-то не удалось его уличить, но ясное дело, что жульничает.

Евдокия играть умеет.

Ее на карьерах рабочие учили, а маменька потом переучивала, не столько от карт, сколько от слов, которыми раздача сопровождалася.

– Да, дорогая, я всецело во внимании.

Он и склонился, не то, чтобы лучше Евдокию слышать, не то, чтобы продемонстрировать новый шейный платок, из шелку, маленькими пчелками расшитый.

– Я ценю вашу ко мне честность, – сказала Евдокия, отодвигаясь: и то, кельнскою водой Грель обливался щедро, а рот полоскал мятой, аптекарский настой которой носил с собою во фляге. – И хорошее ко мне расположение, однако у нас с вами не так много общего, чтобы строить совместную жизнь…

– Вы ошибаетесь, Евдокия…

– Нет, будьте любезны, дослушать, – и руку Евдокия за спиной спрятала. – О вашем предприятии мы поговорим, когда все закончится. Полагаю, маменька согласится предоставить вам ссуду под малый процент, а то и вовсе без процентов, в память о вашем покойном батюшке… и в награду за беспорочную вашу службу…

Евдокия запнулась, до того нехорошо, зло, глянул на нее старый знакомец. Однако тотчас взяла себя в руки.

– И я окажу всякое возможное участие… наши торговые связи…

– Евдокия…

– Да?

– Позвольте узнать, чем же я вам нехорош?

– Всем хороши, – честно ответила Евдокия. – Даже чересчур…

…как сахарный леденец на палочке, да еще золотой фольгой обернутый. Смотреть и то сладко.

– Но мы с вами и вправду разные…

Ответить Грель ничего не ответил, губы узкие поджал, отвернулся.

– Мне жаль, – очень тихо произнесла Евдокия. А в глазах ее несостоявшегося мужа мелькнуло что-то такое… недоброе? Мелькнуло и исчезло.

– Что вы, Евдокия… я все понимаю, – Грель с улыбочкой поклонился. – Но согласитесь, что я не мог не попытаться… и все же, ежели вдруг офицер вас разочарует…

Евдокия поняла, что краснеет.

Откуда? Лихослав появлялся глубоко заполночь и бросал камушки в окошко…

…он говорил:

– Ночи тихой, – и ставил на подоконник очередную коробку, перевязанную пышным бантом.

А когда карта не шла, то хмурился и щипал себя за кончик носа… а нос у Лихослава был хорош, крупный, но не сказать, чтобы массивный. С горбинкой, изящными ноздрями и старым шрамом. Он был не заметен этот шрам, не шрам даже – белая ниточка… а второй – на подбородке, который тоже весьма себе солиден… и вообще, если разобраться, Лихослав не то, чтобы красавец, но…

Евдокия вздохнула.

– …я завсегда готов повторить свое предложение.

– Даже так?

– Даже так, – ответил Грель, глядя в глаза.

…мерещится, конечно, мерещится эта почти ненависть, пустота за серою пеленой. Солнце Евдокию слепит, а Грель, напротив, в тени стоит, оттого и выглядит, будто бы пылью припорошенным.

– Я ведь понимаю, Евдокия, что вы – женщина… простите, из возраста юного вышедшая…

…сказал бы уж как есть – перестарок. Хочется ему, но выдержка не позволяет.

А ведь оскорблен отказом.

И не потому, что Евдокия Лихослава предпочла… не предпочла… не было в ночных посиделках ничего предосудительного… подумаешь, карты… или черешня, которую Лихослав принес в кульке… сказал, что в саду нарвал, а сад – королевский. И пробуя эту черешню, крупную, отборную, какого-то неестественного пурпурного оттенка, Евдокия жмурилась от удовольствия, одновременно ощущая себя едва ли не государственной преступницей. А Лихослав лежал на полу и наблюдал.

– …и я понимаю, что подобный ухажер… – это слово Грель выплюнул, – вам в интерес… и пусть так, я готов принять все, как есть. Но подумайте, Евдокия, вы же не провинциальная кокетка, которая не видит дальше мундира. Не ошибитесь.

Бросил и ушел.

А на душе стало так мерзко, что…

Грель отвесил резкий поклон и удалился шагом быстрым, всем своим видом показывая, сколь оскорблен он отказом.

Ну его… и вообще… и Евдокия присела на лавочку в тени розового куста.

Не дура она.

И прекрасно все понимает.

Лихославу нужны деньги, а она, Евдокия, это так… приложением… не юная девица? Старая дева почти что… еще бы год или два… ей-то казалось, что ей всего двадцать семь, а на деле – уже двадцать семь… и ни семьи, ни дома своего… только дело, пусть любимое, но в кои-то веки о делах думать не хотелось. Это все парк виноват королевский.

Лужайки его зеленые, дорожки, желтым песочком посыпанные… пикник… и Евдокия не то, чтобы приглашена, скорее уж на ее присутствие привычно не обращают внимания. Да и кто она таковая? Дочь купчихи-миллионщицы… и пусть маменька ежегодно отчисляет в казну тысячи полновесных злотней, пусть вложилась немало и в сей конкурс, но она, Евдокия, в королевском дворце лишняя.

Объективная реальность.

…нет, ее не гонят.

Не замечают и только… и работы той, привычной, в которой можно спрятаться, нету… и остается держаться в тени, наблюдая, как прохаживаются красавицы от одной кружевной беседки к другой… наблюдает за ними панна Клементина, серое пятно в многоцветье парка… несчастная, должно быть, женщина.

И улыбается редко.

Пожалуй, реже самой Евдокии. По лицу ее сухому видно, сколь непривычны ему улыбки или же гримасы иные, помимо заученной, притворно-равнодушной. Но в нынешнем полуденном часу, разморенная жарой, тишиною сада, нарушают которую лишь канарейки в серебряных клетках, панна Клементина вот-вот соскользнет в сон. И маска сползает, обнажая истинное лицо.

Жаль, не разглядеть, панна Клементина предусмотрительно прячет это лицо в тени зонтика.

И Евдокии выдали.

Неудобная вещь, мешает… Аленка о чем-то шепчется с Лизанькой… с остальными у нее как-то не сложилось. Аленка не жаловалась, нет, но Евдокия ведь не слепая…

…купеческая дочь, куда ей до шляхетных пани…

…и обидно становится едва ли не до слез, не за себя, самой-то Евдокии плевать на весь этот двор, а вот сестрица…

– Спать на солнце вредно, – у Евдокии забрали зонт и раскрыли над головой.

– Я не сплю.

– Плачете? – Лихослав, не спрашивая разрешения, присел рядом. – Не думал, что вы способны плакать.

– Почему?

Нет, Евдокия вовсе не плакала, не видела она причин слезы лить – ну не за Греля же ей расстраиваться, в самом-то деле? – но вот само это высказывание задело ее до глубины души, будто бы Лихослав взял и отказал ей в исконном женском праве на слезы.

– Не похожи…

– На женщину?

– На слезливую женщину, – уточнил он. – Что случилось?

– Ничего.

Просто солнце. И зонтики кружевные. Розы, азалии и маргаритки россыпью, будто перламутровые пуговицы на зеленом бархате газонов… красавцы и красавицы, двор королевский с Его Величеством, который без короны выглядит самым обыкновенным человеком, несколько суетливым, любезным и лысоватым… лысина на солнышке блестит.

Его Величество хохочет…

…пляшут и кривляются шуты… до Евдокии доносятся голоса, а слов не разобрать.

И наверное, если она подойдет ближе, не будет беды, быть может, Его Величество улыбнется и ей, Евдокии, а королева, облаченная в то самое, милое Грелеву сердцу, морское платье, одарит мимолетным взглядом. И не будет в этом взгляде обычной женской ревности, но лишь вялое любопытство…

– Не знаю, кто испортил вам этот день, – Лихослав протянул кулек с орешками, – но если хотите, я его убью.

– Вот так просто?

Орешки, сваренные в меду, спрятанные в плотные сахарные панцири, несколько примирили Евдокию с действительностью. И вправду, чего это она расклеилась?

– Почему нет? – Лихослав ныне был в обычном своем мундире, который, следовало признать, шел ему неимоверно. – Убивать вообще просто…

…он сам выглядел утомленным.

– Вам доводилось?

– Доводилось, – он раздавил сахарный панцирь и вытряхнул ядро на смуглую ладонь.

– И мне… – призналась Евдокия. – Потом было тошно…

– Это только в первый раз, – к счастью, Лихослав не стал уточнять, кого и когда она убила. – Потом легче… с каждым разом легче… а потом наступает момент, когда смерть не вызывает ничего… у нас в полку служил один… мы с ним не были приятелями, приятелей, честно говоря, у меня не так и много…

– Отчего?

– Да не сложилось как-то…

…и вправду, не сложилось. У самой Евдокии подружек нет. Да и откуда им взяться, ежели она первую половину короткой своей жизни с маменькой в разъездах провела, а вторую, взрослую, – в делах?

– Мы в один год с ним пришли… я, правда, в чине, но… так принято. Он сам по себе был, но… веселый парень. Свойский. Со всеми на короткой ноге… после певой стычки с хольмцами, помню, плакал… не знал, что у них в бой и бабы… извините, женщины ходят.

Лихослав давил орехи пальцами, беззвучно лопалась плотная сахарная оболочка, падала на брюки, на скамейку, на траву. И сами орехи раскалывались пополам, и тоже падали, и наверное, он сам не замечал, что делает.

– Года не прошло, и ему стало все равно… а потом понравилось. Это бывает. На Серых землях все… немного не так. Это сложно объяснить, но там… там не растет трава, только мох. Он не серый, но такой, белесый… иногда розоватый, а когда кровь льется, то на пару дней становится темно-пурпурным, и выпускает тонкие стрелки такие, будто цветы. И стоит подойти, как цветы лопаются, а в воздухе повисает пыль. Она медом пахнет и говорят, что сладковатая на вкус. Ее собирают… вы слышали про «хельмову радугу»?

Евдокия кивнула. Слышала. Счастье на развес. Абсолютное. С гарантией, правда, длится оно всего-то несколько часов, но…

– Это она и есть. Странная вещь… опиум дарит грезы, а вот она… она мир раскрашивает. Исполняет самое заветное… и оно реально, Евдокия. Настолько реально, что когда действие заканчивается, когда ты вновь просыпаешься… обычным, и в мире обычном тоже, тебе выть хочется с тоски. Там на нее многие подсаживаются. Тут-то дорого… а там – бесплатно, пара капель крови и подождать. Мох быстро расцветает… а небо всегда серое. И солнца нет. Я знаю, что это неправильно, когда солнца нет, что невозможно. У меня хорошие были наставники, вот только на Серых землях бывать им не доводилось. Официально это именуется оптической иллюзией. Будто бы энергия места преломляет свет таким вот хитрым образом. Но это ложь…