Текст книги "Ненаследный князь"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Он и вправду выглядел уставшим.

Игоша, доев кровь, свернулся на дне склянки. Он не спал, но следил, и куда бы Себастьян ни шагнул, он чувствовал на себе внимательный недобрый взгляд.

– Бывает, что дурная баба плод травить начинает. Или дите, народив, бросит… а то и вовсе прибьет… и ежели такого младенчика не найти, не похоронить, передав невинную душу в Ирженины руки, то и появится оно…

Безглазое, безносое создание с круглым личиком, черты лица которого Себастьян, сколь ни силился, разглядеть не мог.

– Тварь мелкая и сама по себе не опасная… по материну следу пойдет да будет изводить, силы тянуть. Оттого и полагают игош наказанием за грехи. Иным-то людям от них вреда особого нету, так, разве что плачем попугает.

Игоша растянул узкий рот и захныкал. От голоса его у Себастьяна волосы дыбом встали.

– Тихо, – велел Аврелий Яковлевич, и, странное дело, тварь послушалась. – Это у нас ты нежный, люди-то, они погрубей будут. Но вот ежели отыщет такого младенчика колдовка, да не простая, а Хельмом меченная… чтоб не меньше архижрицы…

Аврелий Яковлевич догрыз сахар и потянулся за новым куском.

– Она возьмет сердце, а с ним и душу невинную, перекроит, переиначит, напоит кровью своей… и с нею получит игоша не только силу, но и голод. Нам повезло, рано нашли. Только-только вылупился, видишь, какой маленький, слабенький…

Игоша скалился.

Он определенно проголодался вновь, но крови больше не было.

– Пара дней, и стали бы люди болеть, а он – сил набираться… пара недель – и первые мертвецы объявились бы… еще неделя, и… и я один точно не сладил бы с ним.

– И что теперь?

– В храм отнесу. Глядишь, милосердницы Ирженины и смогут душе помочь… жалко же дитя. – Аврелий Яковлевич накрыл склянку рукой, и игоша очнулся, заметался, истошно вереща. – Ох, чую, Себастьянушка, неспроста твоя подруженька именно сюда пришла…

Верно.

Больно уж все один к одному сходится.

Хольм и агентка, способная разум наново перекроить… конкурс этот и колдовка, Богуславе приворот на крови продавшая…

– Для Хельмовой жрицы привороты – баловство, – подтвердил мысль Аврелий Яковлевич. – Пустая трата сил.

– Думаете, та же самая?

– А разве нет? Две сильные колдовки в одном городе в одно время? Нет, Себастьянушка… бабы – они дуры… и дуры суетливые. Редко у какой хватит терпения, чтобы науку колдовскую постичь. Это тебе не борща сварить, но если найдется какая, терпеливая да внимательная, вот тут-то мужикам хоть в петлю лезь. Одна она, паскудина. Знает, что за конкурсом приглядывать станут… стережется…

…а и верно.

Что было бы, когда б не встретился сегодня Аврелий Яковлевич? Дежурный ведьмак, конечно, тоже не даром хлеб ест, но слабей, много слабей Старика. Да и вовсе вопрос: почуял бы он странное за квартирой?

И если нет, что стало бы с акторами, которые в квартирку сунулись бы?

Явно, что ничего хорошего.

Аврелий Яковлевич молчал, думал и щипал бороду.

Себастьян ждал, стараясь не глазеть на игошу, который кружился по склянке, то и дело останавливаясь, проводя пальцами-волосками по заговоренному стеклу.

Стекло дребезжало, мутнело и шло мелкими трещинками, которые, впрочем, тотчас зарастали.

– Говорил я, что нельзя запрещать Хельмовы храмы…

– Даже после этого? – Себастьян кивнул в сторону склянки.

– Именно, дорогой мой… именно… вот когда стоит посеред города черная пирамида, когда разит от нее кровью, да так, что человека стороннего, внутрь заглянувшего, наизнанку выворачивает, тогда человек этот десять раз подумает, прежде чем с Хельмом связаться. А еще поглядит, как животинку на алтаре режут… Нет, Себастьянушка, некоторые вещи на виду должны быть в силу их исключительного уродства.

Игоша заскулил.

– Тихо, – погрозил ему пальцем Аврелий Яковлевич. – Да и то, одно дело – жрецы явные, которым скандалы и проблемы невыгодны, они сами за своими присмотрят, больно наглых попридержат… а нет, то и выйти на них легко по Хельмовой дорожке. И другое совсем – когда все втайне, в секретности.

Он вздохнул и, схвативши себя за бороду, дернул.

– И вот вроде все оно правильно, тихо, благостно… а нет-нет да и выплывет из этакой благости жрица-хельмовка… и игоша – малое, на что она способна. Нет, Себастьянушка, вот поглядишь, от баб все зло.

Штатный ведьмак поднялся и сунул склянку в карман пальто, прихлопнул, чтоб улеглась… и улеглась же.

– Идем, дорогой мой…

– А…

– Оставь, квартирку эту чистить ныне придется. А вещички сжечь. – Это Аврелий Яковлевич произнес громко, чтобы пан Суржик, мявшийся у порога, не решаясь, однако же, его переступить, слышат. И тот, охнув, руки к груди прижал… – Заявку на чистку я сам передам, вне очереди сделают. И со всем тщанием, милейший! Слышите? Только попробуйте из этой квартирки хоть пылинку вынести.

Пан Суржик часто закивал, мысленно прикидывая, не пора ли уже упаковать вещички да переехать, скажем, в тихие курортные Кокулки, где, говорят, домов превеликое множество, а в грамотных управляющих завсегда недостаток имеется.

Покинув дом, Себастьян задышал свободно, полной грудью, с наслаждением перебирая ароматы, прежде казавшиеся ему неприятными. В воздухе пахло жареной рыбой, цветами и аптекарской лавкой, двери которой были гостеприимно распахнуты.

– И не думай даже, – остановил Аврелий Яковлевич. – Она не такая дура, чтобы сделать ошибку столь очевидную. Небось без амулетика на улицу она носа не кажет. Так что не видать вам свидетелей… нет, этак ее ловить – смысла нету. Так что едем.

– Куда?

– Как куда? – Аврелий Яковлевич застегнул пальто и воротник широкий, бобровый, поднял. – Ко мне, Себастьянушка. Будем тебе невинность восстанавливать. Иль позабыл, что до конкурса пара дней осталась?

О таком разве забудешь? И Себастьян, совершенно по-собачьи отряхнувшись – мнилось ему, что прилипли к коже темные эманации колдовского мха, – поинтересовался:

– А это не больно, Аврелий Яковлевич?

Штатный ведьмак взмахом руки подозвал бричку и ответил:

– Первый раз оно завсегда больно, Себастьянушка.

Гавел наклонился еще ниже, едва ли не в колени лицом зарывшись. Пусть бы и скрывал лицо потрепанный плащ возничего, доставшийся в комплекте с бричкой и страхолюдной линялою лошадкой всего-то за два сребня. Конечно, на время…

…услышанное краем уха заставляло нервничать.

Гавел надеялся, что ошибается в худших своих подозрениях, однако же жизнь приучила его к тому, что аккурат такие подозрения чаще всего и сбывались.

– Ничего, дорогой. – Аврелий Яковлевич развалился вольно, опершись локтем на борт, и на улицы, прохожих взирал с характерною ленцой, которая появляется после многих лет бездельного существования. – Я ж, аккуратненько… винца выпьем, расслабимся.

Лошадка пыхтела, стучала копытами по мостовой.

– Вы это… как-то нехорошо говорите, – ответствовал Себастьян.

И в голосе его Гавелу слышалась неуверенность, прежде для ненаследного князя нехарактерная. Впрочем, штатный ведьмак ничего не ответил.

Молчал он до самого дома, расположенного не в Кладбищенском переулке, давным-давно облюбованном ведьмаками, алхимиками, звездочетами и прочим людом, к волшбе привычным, а на Белой стороне. Аврелий Яковлевич владел солидным особнячком. Выстроенный по моде прошлого века, дом был обильно украшен лепниной, портик поддерживала шестерка колонн, увитых мраморным виноградом, а сверху, поглядывая на нежданных гостей с презрением, примостилась пара пухлых горгулий.

К счастью, тоже мраморных.

И выглядели они не в пример дружелюбней своих собратьев из Королевского зверинца, в котором Гавелу случалось бывать… исключительно по служебной надобности, но о том визите он вспоминать не любил. Хотя, оказывается, обо всем, что со службою связано, он вспоминать не любил.

Бричка остановилась у ворот, приличных, кованых, которые распахнулись; и Аврелий Яковлевич, спрыгнув на землю, подал спутнику руку.

– Прошу, дорогой. Не смущайся. Чувствуй себя как дома.

Ведьмак хохотнул.

И от звука его голоса ненаследный князь откровенно поморщился. Все-таки, что бы ни затевалось, Себастьяну Вевельскому это явно было не по нраву. Колебался Гавел недолго, страх перед ведьмаком боролся с внутренним голосом, который за многие годы беспорочной службы обрел у Гавела немалый авторитет. И ныне говорил, что там – за красивою кованой оградой, за забором – ждет Гавела сенсация…

…и не простит он себе, ежели ее упустит.

В ворота Гавел не полез, чай, не дурак, обошел вдоль ограды и увидел неприметную дверцу, а подле нее – девицу в сером платье. В руках она держала плетеную корзину, из которой выглядывали горлышки глиняных кувшинов.

– Молочко? – поинтересовался Гавел, улыбаясь дружелюбно.

Девица кивнула.

– И сметанка… и маслице… и… – Невысокая, рябоватая, она была красива той спокойной красотой, которую не всякий разглядит. И робкая улыбка преобразила широкоскулое лицо ее…

Камера успела вовремя.

…хороший снимок получится, жаль, что бесполезный. Этаких у Гавела целая коробка набралась. Одним больше, одним меньше…

…старуха эту коробку называла бесполезною…

…и еще пеняла, что он, Гавел, зазря на пустяки разменивается.

– Что вы делаете?! – В голосе не было возмущения, одно лишь любопытство.

– Снимок. На память. Вы к Аврелию Яковлевичу?

– К нему…

…ее звали Маришка, и лет ей было двадцать девять. И не девица она вовсе, вдова, правда уже давно, оттого и сняла траур. От мужа ей остались хозяйство и три козы ляховицкой молочной породы. Козы доились исправно, молоко давали жирное, из которого Маришка взбивала и маслице, и сыры делала, и творожок… продавала, на то и жила.

И к пану Аврелию она принесла обычный его заказ, но…

Не подумайте, пан Гавел, Маришка не такая трусиха, чтобы Аврелия Яковлевича бояться, он – человек добрый, только ж ведьмак, сам того не желая, сглазить способный. В прошлый-то раз парой словечек перемолвились, а козы Маришку два дня к себе не подпускали. И еще на руках бородавки выросли.

Кто ж у молочницы с бородавками молоко купит?

…а обижать пана Аврелия отказом тоже не хочется. Он же не виноватый, что ведьмаком уродился.

Пан Гавел может корзинку до дома донесть?

Нет, сребня много… пан Аврелий завсегда вперед платит и еще потом набавляет, приговаривая, что, мол, на клевер для коз, дескать, молоко от клевера жирнее; но Маришка покупает отруби, козам они боле по нраву… да, идти прямо по дорожке и до кухни. Там уже встретят…

Дверь она открыла сама.

И благодарила долго, улыбаясь этой своей спокойной улыбкой, от которой Гавелу становилось неуютно. Давным-давно уснувшая совесть вдруг очнулась. Нехорошо пользоваться чужою добротой. Девушка доверчива. И разве что дурное Гавел сделает? Он же не грабить ведьмака собрался, а только поглядеть… может, и зря все, и ничего-то интересного он не узнает?

Против ожидания, за забором не обнаружилось ничего-то ужасающего или необычного. Лужайка зеленая, вида самого что ни на есть мирного. Дорожки, желтым камнем вымощенные. Прудик с горбатым мостом… цветники… кусты жасмина…

Корзинку Гавел оставил на виду. Кувшины, как говорила Маришка, заговоренные самолично Аврелием Яковлевичем, и значит – не прокиснет молоко до вечера. А за день, глядишь, и наткнется кто.

Совесть требовала отправить корзинку на кухню, как и обещал, а разум твердил, что если Гавел попадется на глаза, то будет немедля выставлен за ворота…

…нет, ну что у него за жизнь такая?

…а все старуха… от полученного гонорара пара монет и осталась; ей же все не можется, целыми днями стонет, плачет, что на склоне жизни вынуждена влачить жалкое существование. И все-то у ней плохо, даром что осетрину намедни уплетала за обе щеки.

С преогромным аппетитом.

И при больной-то печени. Еще жаловалась, что, дескать, осетрина-то не первой свежести, что брал Гавел ту, которая подешевше: сэкономил на материном здоровье… и бесполезно рассказывать было, что стоила эта осетрина по злотню за махонький кусочек…

Вздохнув, Гавел опустился на карачки и, быстро перебирая руками и ногами, пополз в жасминовые заросли. Нет, видать, старуха – кара его, Вотаном насланная за грехи…

Нужное окно Гавел отыскал быстро. Оно было приоткрыто, и меж створок полотняным языком выглядывал край гардины. Белой. В лиловые пионы.

Пионы с Аврелием Яковлевичем увязывались плохо, но…

– А может, не надо?! – раздался капризный голос ненаследного князя.

– Надо, Себастьянушка, надо… ну что ты ломаешься? Раздевайся.

Бас ведьмака сложно было спутать, и Гавел затаился.

– Что, полностью?

– А как ты хотел? Давай, не тяни, пока я в нужном настрое, а то ж дело такое…

У Гавела зарделись уши.

Нет, определенно подобного он не ожидал и… и погладил подаренный начальством кристалл. Включить? Или ведьмак почует… он-то, конечно, занят, но ведь чары на дом сторожевые навесил… в том-то и дело, что чар навешано множество, глядишь, и незамеченной останется искорка кристалла.

…а материал-то такой, что без доказательств опубликуешь – засудят.

…а с доказательствами – затравят.

…но и платят за такой щедро. Небось старухе на осетрину хватит… глядишь, и заткнется хоть бы ненадолго, позволит дух перевести.

И Гавел решился.

Он сжал кристалл, прикинув, что сорока минут заложенного ресурса должно бы хватить. Меж тем из приоткрытого окна доносилось натужное пыхтение.

– Себастьян! – рявкнул Аврелий Яковлевич. – Хватит возиться. Сымай подштанники! И задом поворачивайся… да что ты мнешься, как гимназистка на сеновале! Можно подумать, я чего-то там не видел.

Гавел замер не дыша, смутно осознавая, что если будет обнаружен, то вовек останется в этом вот дворике, где-нибудь под клумбой с хольмскими мраморными тюльпанами сорта «Прелестница» по семнадцати сребней за луковицу…

…старуха такие возжелала минувшей весной.

Правда, не взошли.

И снова Гавел виноватым оказался.

– Аврелий Яковлевич, а чем это вы меня мажете?

– Розовым маслицем, Себастьянушка. Заметь, наивысшего качества… для тебя, дорогой мой, ничего-то не жаль.

…нет, Гавелу на своем веку случалось всякого повидать, но чтобы штатный ведьмак… о нем сплетничали, дескать, Аврелий Яковлевич к женскому полу с великим предубеждением относится, однако о противоестественных склонностях никто и никогда…

Боялись?

А князь что же? Он ведь мужчина со вкусами обычными – Гавелу ли не знать… Гавел на княжеских любовницах, можно сказать, карьеру сделал, а тут…

Он испытывал странное чувство, с одной стороны – несомненное разочарование в человеке, в общем-то постороннем, оттого и должным быть безразличным Гавелу. С другой – сочувствие.

Не верилось, что Себастьян Вевельский сам на подобное решился.

Склонили?

Заставили? Заморочили? Он ведь собой хорош и… и жалость – жалостью, а работа – работой.

– Ой! Больно!

– Терпи, Себастьянушка, дальше оно легче пойдет. Вот обопрись… и расслабься, кому сказал!

– Может, мне еще удовольствие получать от этого… процесса?

– Это уже сам решай…

– Знаете, Аврелий Яковлевич, от вас я такого не ожидал, – ворчливо произнес Себастьян, но голос его сорвался, а затем донесся тяжелый, нечеловеческий просто, стон. И Гавел рискнул. Отодвинув гардину, он сделал снимок… и еще один… и замерший палец вновь и вновь нажимал на спуск.

Камера щелкала.

А Гавел думал, что ему, верно, придется взять отпуск… и вовсе переехать на месяцок-другой, пока все уляжется… не то ведь и вправду закопают… не одни, так другие…

…скандал выйдет знатный.

Он видел просторную и светлую комнату, с обоями по последней моде, тиснеными да лакированными, облагороженную тремя зеркалами в массивных рамах. И в зеркалах этих отражалась низенькая софа с презаковыристыми ручками, шелковая расписная циньская ширма, а также обнаженный Себастьян, в стену упершийся. За ним же стоял Аврелий Яковлевич, не то обнимая, не то прижимая худощавого князя к груди. Грудь была голой, медно-красной от загара и покрытой кучерявым рыжим волосом.

На мускулистом предплечье ведьмака синела татуировка – пара обнаженных русалок, что сплелись в объятиях женской противоестественной любви.

Русалок Гавел заснял отдельно.

– От же ж холера… – с огорчением произнес ведьмак, почти позволяя своей жертве сползти на пол. – И в кого ж ты такой малахольный?

Гавел беззвучно отступил от окна.

…и на карачках попятился прочь, не обращая больше внимания ни на пахучий жасмин, ни на влажную землю, которой брюки измарались. Кое-как добрался до заветной дверцы и вышел, сам не веря своему счастью.

Он прижимал к груди драгоценную камеру.

И кристалл с записью.

В редакцию он успеет, вот только… Гавел не был уверен, рискнет ли главный редактор с подобным материалом связываться. Статейку писал быстро, буквально на колене; и против обыкновения слова находились легко; а перед глазами так и стояло искаженное мукой лицо ненаследного князя.

Главный редактор, пробежавшись глазами по статье, глянув на снимки, к ней приложенные, вздохнул тяжко-тяжко:

– Умеешь ты, Гавел, находить сенсации на свою задницу…

Собственная задница главного редактора была надежна защищена тремя юристами и карезмийцем-телохранителем, ибо владелец газеты пана Угрюмчика весьма и весьма ценил за небрезгливость, деловую хватку и нюх.

– Не пускать в номер?

– Пускать… конечно, пускать… только отпуск возьми. Исчезни куда-нибудь… вот. – На стол лег кошель, весьма пухлый с виду. – Главное, продержись первые пару дней, пока шумиха пройдет.

Это Гавел и сам понимал.

Кошель он припрятал, а тем же вечером, забившись в «Крысюка», кабак дрянной, но известный в округе дешевизной, напился… жалко ему было старшего актора. Хоть и князь, а все одно – не заслужил он подобного…

…без помощи Аврелия Яковлевича Себастьян на ногах не устоял бы.

Аура?

Да, ощущение такое, что не ауру с него сдирали, а шкуру по лоскуточку, а потом, освежевав, на еще живого, дышащего, солью сыпанули.

Стонал, кажется.

Скулил даже, мечтая об одном – вцепиться в глотку разлюбезному ведьмаку с его шуточками, что сперва поболит, а потом ничего, притерпится… и Евстафий Елисеевич хорош, знал, на что обрекает старшего актора… знал и промолчат.

Нет ему прощения.

Не то чтобы Себастьян отказался бы от процедуры столь неприятной – кровная клятва заставила бы исполнить приказ, – но всяко отнесся бы к ней с должным пиететом. А тут… ладони, упершиеся в стену, скользили, руки дрожали, колени тоже… хвост, и тот мелко и суетливо подергивался, норовя обвиться о ногу ведьмака.

– Дыши, Себастьянушка, глубже дыши, – наставлял тот, не переставая мучить.

Горела шкура.

И знаки, вычерченные на ней тем самым розовым маслом высшего сорту, запах которого хоть как-то да перебивал вонь жженого волоса, врезались под кожу. Тоненькая темная косичка, из трех прядок сплетенная, горела на подставке, и струйки дыма приходилось глотать. Горячими змеями свивались они в желудке, проникали в плоть, чтобы выйти с кровавым потом.

Но Себастьян стиснул зубы.

Выстоит.

– Вот и молодец. Держишься? Уже немного осталось… а что ты думал, Себастьянушка? Аура тебе, чай, не кителек, который вот так запросто скинуть возможно… она – та же кожа, хоть и незримая…

Это Себастьян уже прочувствовал сполна.

А боль постепенно отступала, завороженная монотонным бормотанием Аврелия Яковлевича, прикосновениями волосяной метлы… и вряд ли сделанной из волоса конского…

Расползались по паркету знаки, вычерченные белым мелом, буреющей кровью. И затягивались тонкие разрезы на запястьях.

Срасталось.

И все одно, даже когда боль стихла, Себастьян ощущал себя… голым? Нет, раздеться пришлось, но эта нагота, исключительно телесная, была в какой-то мере привычна, несколько неудобно, но и только. Сейчас же он странным образом ощущал наготу душевную.

А с ней страх.

– Присядь, – разрешил Аврелий Яковлевич, и Себастьян не столько сел, сколько сполз и сел, прислонившись саднящею спиной к холодным обоям.

…семь сребней за сажень, ручная роспись и серебрение…

…матушка подобные присматривала, намекая, что в родовом имении, равно как и в городском доме, давно следовало бы ремонт сделать, да вот беда: финансы не позволяли. При этих словах она вздыхала и глядела на Себастьяна с немым укором.

…об обоях думалось легко.

…и еще о бронзовой статуе ужасающего вида, которую матушка для Лихослава присмотрела, хотя Себастьян в толк взять не мог: зачем Лихо – бронзовый конь… ему бы живого жеребца да хороших кровей… Себастьян переправил бы, да ведь не примет.

Гордый.

…помириться надо бы… письмо написать… Себастьян писал в первый год, а потом бросил… и зря бросил… надобно снова, глядишь, и остыл младшенький.

…за столько лет должен был бы… но первым не объявится – гордый. И Себастьян гордый, только умный… и голый изнутри, оттого и лезет в голову всякое.

Аврелий Яковлевич, крякнув, развел руками. А ведь ежели подумать, то презанятнейшее выходит зрелище. Раздевшийся до пояса ведьмак был кряжист и силен, перекатывались глыбины мышц под медною, просоленной морскими ветрами шкурой – а прошлое свое он не давал труда скрыть, ничуть не стыдясь ни того, что рожден был в крестьянской семье седьмым сыном, что продан был, дабы погасить долг отцовский, что служил на корабле матросом…

О прошлом он рассказывал охотно, не чураясь крепких словечек, а порой Себастьяну казалось, что нарочно Аврелий Яковлевич выставляет себя того, крепко уже подзабытого, дразня благородных своих собеседников и нарочитою простотой речи, и фамильярностью, каковая заставляла кривиться, морщить нос, но держаться рядом с ним, Стариком, из страха ли, из выгоды неясной…

Ведьмак замер.

Он дышал тяжко, прерывисто, а на плечах, на могучей шее проступили крупные капли пота.

Розовые.

– Вот так вот, Себастьянушка, – сказал он, смахивая красную слезу, которая по щеке сползала. – Этакие кунштюки задарма не проходят. Ты-то как?

– Жив, – не очень уверенно ответил Себастьян, хвост подбирая.

– От и ладно… от и замечательно, что живой… с мертвым возни было бы больше… скажу больше, мертвый актор – существо, конечно, исполнительное, но к творческой работе годное мало. Ты сиди, сиди, сейчас закончим уже.

Он отошел, ступая босыми ногами по прорисованным линиям. И Себастьян видел, как прогибается под немалым весом Аврелия Яковлевича незримая твердь иного мира.

Держит.

И с каждым шагом все уверенней ступает он.

Ведьмак исчез за циньскою ширмой, расписанной черепахами и аистами, а вернулся спустя минуту. Он нес на ладонях облако перламутра…

– Красиво, верно?

Красиво.

Белый. И розовый… и голубой еще, сплелись тончайшие нити, удерживая солнечный свет, столь яркий, что Себастьян отвернулся.

– Видишь, значится… смирно сиди.

Ведьмак подцепил облако двумя пальцами и встряхнул.

…не было чуда, только ощущение наготы, хрупкости душевной, исчезло.

– Все, – сказал Аврелий Яковлевич, без сил опускаясь на хрупкого вида резной стульчик. – От же ж… кураж есть, а годы, годы… не те уже годы. Вот помру – что без меня делать станете?

– Дядька Аврелий, – из-за ширмы выглянула круглая детская мордашка, – а я могу уже бегчи?

– Беги, Аленушка…

– А мамке чегось сказать? Пущай накрывает?

Девчушка кинула в сторону Себастьяна быстрый взгляд, лишенный, однако, любопытства. Видать, навидалась всякого.

– Пущай, – согласился ведьмак. – На двоих, скажи… а рюмка – одна.

– Я бы тоже выпил. – Себастьян попытался сесть к девчушке боком и дотянуться до подштанников, которые висели на стуле.

– Ты уже свое отпил, Себастьянушка. На ближайший месяц – так точно…

…разговор продолжили за столом. И следовало сказать, что стол этот был накрыт весьма щедро. Подали винную полевку[11]11
  Суп на основе красного вина.


[Закрыть] с пряностями и лимонной цедрой, терпкую, чуть сладковатую и замечательно согревшую. А Себастьян понял, что замерз, притом так, как не замерзал и в лютые морозы.

Следом пошел кабаний цомбер[12]12
  Разновидность жаркого из спинной или почечной части туши дикого кабана.


[Закрыть] с кислым соусом из боярышника, зайцы, в сметане тушенные, утка по-краковельски, фаршированная смальцем и лисичками… были и блины, и малосольные крохотные огурчики, поданные в глиняном жбане, и холодные раки, к которым Аленка, уже сменившая полотняную рубашонку на сарафан, вынесла квас…

Аврелий Яковлевич ел неторопливо, смакуя каждое блюдо, и Себастьян поневоле сдерживал голод.

– Оно так обычно и бывает, – произнес ведьмак, снимая хрустальную пробку с обындевевшего графина. Налив стопочку малиновой ратафии,[13]13
  Разновидность крепкой настойки.


[Закрыть] он поднял ее, держа за тонкую ножку двумя пальцами. – Ну, за успех!

Себастьян тост поддержал, хотя ему по непонятной пока причине пришлось довольствоваться медовым квасом. Впрочем, жаловаться он не спешил. Аленка вертелась рядом, норовя подвинуть поближе деду Аврелию то одну тарелку, то другую.

– От егоза, – с умилением произнес ведьмак, погладивши смоляную девичью макушку. – Ну иди, иди уже…

Убежала.

– А она… – Себастьян проводил девочку взглядом, вспоминая, что чувствовал, когда с самого ауру сдирали.

– Ну что ты, Себастьянушка. – Зачерпнувши щепоть лисичек, Аврелий Яковлевич отправил их в рот. – Я ж не злыдень какой… дал настоечки, она боль и сняла…

– Настоечки?!

– Дите ж невинное – чего ее зазря мучить?

– А я…

…настоечки…

– А ты не дите и был бы невинным, мы б тут не маялись, – резонно возразил ведьмак, пальцы облизывая. – Да и надобно мне было, Себастьянушка, чтоб ты понял: каково это – ауру менять. Или думаешь, мне оно легко? Я-то настоечкой защититься неспособный, все чуял… и твое и ее.

Стыдно стало. Немного.

Стыд Себастьян заел раковыми шейками, в миндальном молоке запеченными.

– Прежде-то я добрый был… сам терпел… да только быстро понял, что терпения моего надолго не хватит. Вам-то объясняешь, объясняешь словами, ан нет – не доходит. Думается, если один раз Аврелий Яковлевич сумел помочь, то и в другой сделает.

Теперь ведьмак лисички выбирал, выкладывал на черном хлебе узоры, перемежая с рыжими горошинами запеченного сала. Поесть он любил, выпить тоже.

– Поэтому на своей шкуре ты, Себастьянушка, и запомнишь, что пить тебе ничего, крепче красного вина, не можно. И про баб забудь.

– Как забыть?

– Совсем, Себастьянушка. Я-то подмену сделал, но чужое – не свое. Так что ты удовольствие получишь, а мне потом сызнова обряд проводи…

Себастьян кивнул, вспомнив кровавые слезы. Все ж таки нелегко далась волшба Аврелию Яковлевичу. А будь он послабее…

– И понимаешь, что не единорога тебе страшиться надобно, он – животина пакостливая, конечно, но в целом незлобливая. В отличие от хельмовки… это-то отродье настороже будет. Потому, Себастьянушка, прояви благоразумие.

– Проявлю, – пообещал Себастьян, втыкая вилку в толстый ломоть цомбера.

– Вот и ладно…

– И часто вам приходится… невинность восстанавливать?

– Ее? Первый раз. А так… бывает всякое… от, помнится, одно время сейфы делали на ауру владельца… надежно считалось… еще вот полная смена личины была…

Где была и кому требовалась, Себастьян благоразумно уточнять не стал. Все ж таки Старик не только полицейскими делами пробивался. Аврелий же Яковлевич, хмыкнув, сменил тему:

– Давай-ка лучше поговорим о деле. Все довольно просто. Хельм служек своих метит. А значит, будет у нее на коже пятно в виде бычьей головы. Ось такое. – Аврелий Яковлевич нарисовал на тарелке соусом круг с парой рожек. – Величиной со сребень. Где стоит – тут я тебе не скажу…

Пятно? Метка? Тогда все становится проще некуда… раздеть красавиц и осмотреть.

– Не торопись. – Аврелий Яковлевич погрозился столовым затупленным ножом. – Думаешь, самый умный тут? Все просто, однако же… представь, какой разразится скандал. Одна шпионка, а остальные? Семь шляхеток, дочка главы купеческой гильдии… дочка гномьего старейшины… карезмийская наследница. Представляешь, какой вой подымут? И смотреть-то самому придется, потому как человеку простому хельмовка глаза отведет…

Он замолчал. И Себастьян не торопил ведьмака.

Дело не в скандале.

Можно было бы выдумать способ, но…

– Колдовка такой силы много бед натворить способна, Себастьянушка. А нам надо взять ее тихо, бескровно. И живою. Потому как не на пустом месте она появилась.

Он крякнул и запил огорчение на сей раз квасом, бороду отер.

– Я «Слезу Иржены» дам… поймешь, которая, – растолки… подмешай… не важно куда, но… капля одна всего. Не ошибись, Себастьянушка.

– Метка, значит…

…как найти?

Придумает. Мужчиной было бы проще… или нет? Шляхетки, купчиха… дочка гномьего главы… карезмийка из Старшего рода… нет, тут обыкновенный его способ, мнившийся простейшим, не пойдет.

Этак и женят, не приведите боги.

– Дюжина… – пробормотал Себастьян, отгоняя кошмар с женитьбою.

…он и от одной невесты с трудом избавился, чего уж о дюжине говорить.

– Поменьше, – поправил Аврелий Яковлевич, выбирая из бороды хлебные крошки. – Во-первых, гномку можешь сразу вычеркнуть: их кровь Хельма не приемлет. И ту, которая эльфийка наполовину… у купчихи слабый целительский дар имеется, а значит, она посвящение в храме Иржены проходила. То же с панночкой Заславой… карезмийка же под знаком Вотана рождена, а это вновь-таки не годится. Я тут прикинул, Себастьянушка, и остались пятеро… вот о них мы с тобой и побеседуем. Ты, дорогой, не спеши в тоску впадать, кушай, от… попробуй-ка чирков,[14]14
  Перепела.


[Закрыть] Марья их в белом вине томит с травками, чудо до чего хороши…

Чирки и вправду удались.

Аврелий Яковлевич говорил, и глухой монотонный голос его убаюкивал, Себастьяна охватила престранная истома. Он уже не сидел – полулежал, сжимая в руке трехзубую вилку, на которой маслянисто поблескивал маринованный гриб, и думал о чем-то донельзя важном… сознание уплывало.

И когда кто-то сунул подушку, Себастьян с благодарностью уронил на нее враз отяжелевшую голову. Спал он спокойно, уютно и во сне продолжал слушать наставления Аврелия Яковлевича. Тот же, закончив излагать, устроился в низком кресле, принял тытуневку, набитую пахучим табаком, и, подпалив, вдыхал горький дым, который топил горькие же мысли.

Неспокойно было ведьмаку.

Думал он о нехорошем доме, вычищать который придется от самое крыши до подвала… об игоше, переданном жрицам-милосердницам… о томном ядовито-болотном запахе, который существовал единственно для него, запахе болезненно знакомом.

Родном.

И запах этот будил воспоминания, от которых Аврелий Яковлевич открещивался уже не первый десяток лет. И сердце от этого запаха, от памяти очнувшейся вдруг засбоило.

– Шалишь, – сказал ему Аврелий Яковлевич и для надежности прихлопнул рукой. Заскорузлая ладонь, отмеченная Вотановым крестом, сердце уняла.

Ничего, как-нибудь да сладится.

Себастьян проспал без малого сутки, что в общем-то было нормально. И за эти сутки Аврелий Яковлевич окончательно убедил себя, что нет никакой надобности в том, чтобы посвящать старшего актора, во сне выглядевшего умилительно-беззащитным, в подробности той давешней и, как ведьмак надеялся, крепко похороненной истории.

…запах?

…как еще может пахнуть от посвященной Хельму, как не кровью и болотными белоцветами, ночными, блеклыми цветами, что единственно возлагались на алтари Слепого бога?