Текст книги "Шотландская любовь"

Автор книги: Карен Рэнни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Некоторые книги приобретались уже древними и с годами становились вообще бесценными. Члены клана Имри с любовью приносили их сюда, в эту сокровищницу знаний, потому что видели в них символ просвещения. Никто не задумывался о ценности этих книг, хотя со временем она только возрастала. При этом никто также не заботился об их сохранности. Гэрлох стоял на отвесной скале, и хоть вероятность подтопления была очень и очень мала, Шона все равно беспокоилась о книгах.

В планы мистера Барри входило расширить библиотеку вверх, чтобы она занимала помещение в двух этажах, но этому не суждено было случиться: денег на реконструкцию не хватило, и библиотека осталась на первом этаже. Четыре ряда книжных шкафов с узкими, фута в три шириной, проходами представляли собой эдакий лабиринт, полный теней и загадок.

– И ему хватило наглости настаивать, чтобы мы спали в каких-то коморках! В жизни не видела таких маленьких комнатушек! Папа тут же, считай, купил эту гостиницу со всем содержимым.

Очевидно, Мириам опять предается воспоминаниям о путешествии. А Шона-то думала, что они слышали уже обо всем, что забавляло, удивляло, раздражало Мириам на протяжении пути в Гэрлох, обо всем, что стояло между ненаглядной Мириам и ее комфортом. По счастью, Шона в самом разговоре не участвовала.

Мистера Лофтуса библиотека, кажется, не впечатлила. Он морщил нос от запаха, и Шоне захотелось сказать, что так пахнут знания. По крайней мере так всегда говорил ее отец. Вне всяких сомнений, это смешанный запах кожи, старой бумаги и книжных червей.

– Гэрлох – огромный старый домище, где повсюду гуляют сквозняки, – заметила Мириам.

Шона напряглась всем телом. Хелен бросила на нее предостерегающий взгляд. Хелен лучше всех знала, каково финансовое положение Шоны.

Шона кивнула и выдавила улыбку, но прежде, чем она успела что-то сказать, Гордон ответил:

– Замок очень большой. И у него чудесная история.

Мириам с обожанием взглянула на него снизу вверх, как будто она маленький птенчик, а он только что принес ей славного жирного червячка.

– Вы должны рассказать нам историю Гэрлоха, – объявила Мириам. – Мне так нравится ваша манера говорить.

Акцент этой женщины просто ужасен! Она нарочито приглушает голос и немного гнусавит. По большей части Мириам говорит почти шепотом. Нет, ее нельзя сравнить с голубем или птенчиком – она скорее похожа на умирающую птаху, которой едва-едва хватает сил хлопать маленькими крылышками.

Однако Гордону, похоже, голос Мириам очень нравится, как, впрочем, и она сама, потому как в течение этой ужасной, утомительнейшей экскурсии он ни на что и ни на кого, кроме Мириам, внимания не обращал.

– Твоя бабушка родом из этих мест, да, пап? – спросила Мириам.

Мистер Лофтус кивнул.

– Она была Имри, – объявил он, устремив на Шону цепкий взгляд.

Господи Боже…

Мириам посмотрела на нее:

– Значит, мы в некотором смысле родственники, графиня?

– В Шотландии очень многие носят фамилию Имри, – ответила Шона спокойно.

«Господи, пожалуйста, пусть они будут не из моей семьи».

– Бабка учила меня, что горец верит сначала семье, потом клану, а потом уже всем остальным.

Он что, собирается читать ей лекции о горских традициях? Ей?

– Я слышала, что нет зрелища более волнующего, чем мужчина в килте, – голосом умирающей птицы проговорила Мириам.

Шона взмолилась, чтобы Бог ниспослал ей терпение и глоток старого доброго виски. Это уже слишком.

– Как бы я хотела увидеть вас в килте, Гордон.

Наверное, она заметно покраснела, потому что мистер Лофтус и великан как-то странно на нее посмотрели. Хелен изучала деревянные панели на стене, а Элизабет – узор на ковре.

Они что, все притворяются, будто ничего не слышали?

Ладно. Она последует их примеру.

Пусть надевает килт и красуется перед ней, как петух перед курицей. И ей плевать, даже если Мириам проведет рукой по его красивому бедру и станет щупать его великолепные круглые ягодицы. Пусть она истекает слюной от похоти. Пусть у нее глаза делаются маслеными от вожделения. Пусть они совокупляются хоть на обеденном столе, хоть во дворе, хоть на берегах озера – где хотят.

Это не ее дело.

Гордон может быть неотъемлемой частью ее прошлого, но она переросла его. Она уже не та девочка, которой некогда была.

– Вы готовы подняться на третий этаж, мистер Лофтус? – спросила она. – Оттуда можно пройти на чердак.

– Нет нужды обходить весь замок за один раз, – ответил он. – Мы все равно пробудем здесь еще несколько недель, графиня.

Несколько недель? Несколько недель?! Шона лишилась дара речи. Чем она будет их кормить все это время?

– Так что третий этаж осмотрим в другой день, – заключил мистер Лофтус. – И чердак. И подземелье. Я с удовольствием осмотрю все это без спешки.

– У нас нет подземелья, – ответила Шона, забыв улыбнуться. – Только погреб, где хранится виски.

Он кивнул:

– А пока я бы немножко передохнул.

– Ну конечно, – согласилась она.

– Мне пойти с тобой, папа?

Мириам на мгновение отвлеклась от Гордона.

Мистер Лофтус тепло улыбнулся:

– В этом нет нужды. Я просто немного полежу перед ужином. – Он посмотрел на Шону. – Легкий перекус тоже не помешал бы.

Опять?!

– Может, чаю? – предложила Хелен, придя на выручку.

– Скорее стаканчик виски. С олениной, оставшейся от вчерашнего ужина.

Мистер Лофтус в сопровождении Элизабет и великана вышел из комнаты. Хелен отправилась на кухню, а Шона осталась с Гордоном и Мириам.

В этот момент они оба были ей одинаково неприятны. Мириам улыбнулась Гордону, а Шона почувствовала, как внутри у нее что-то лопнуло.

– Знаете, он прекрасно выглядит в килте, – улыбнулась она Мириам. – Сможете рассказывать всем друзьям, что горец для вас позировал. – Она улыбнулась еще более ослепительно – на этот раз Гордону. – Возможно, он даже нагнется, чтобы вы смогли как следует рассмотреть его задницу – а задница у него особенно хороша.

С этими словами она удалилась из комнаты под аханье Мириам.

На этот раз Шона улыбалась от души.

Гордон обнаружил ее в одной из южных гостиных на втором этаже. Шона стояла лицом к стене, на которой, прикрывая вмятину, висела драпировка из шотландки. Гордон слышал, что вмятину эту оставил кулак одного из прежних лэрдов. Ее не стали замазывать и закрашивать – несомненно, в память о крутом нраве того человека.

Гордость Имри имеет долгую историю.

– Добилась чего хотела? – спросил он, прислонившись к дверному косяку.

– Нет, не добилась, – ответила Шона, не оборачиваясь.

– По-моему, это было даже больше, чем просто грубость. А ты и впрямь думаешь, что у меня красивая задница?

Шона сжала ладони и склонила голову, рассматривая их.

– Считай, что твой долг выполнен. Я пойду и извинюсь.

Они находились в одной комнате, но с тем же успехом она могла быть в Лондоне. Шона снова превратилась в строгую, надменную Имри.

Он направился к ней. Зачем? Хотел посмотреть, дрожат ли у нее руки? Или ощутить запах ее духов?

– Ты знаком с Элизабет?

Ее вопрос удивил его.

– Нет.

Он остановился за ее спиной, так близко, что мог бы ее коснуться. Вот здесь, у основания шеи, где у нее такая чувствительная кожа. Сколько раз он осыпал ее поцелуями! Сколько раз она дрожала от восторга в его объятиях!

– Твоему мужу было хорошо с тобой в постели?

Ее плечи напряглись.

– Вы не встречались даже в Севастополе?

Она как будто и не слышала его вопроса. Ну да ничего, он знает, как обойти врага с фланга и обескуражить его залпом артиллерии.

Гордон шагнул вперед, наклонился и подул ей в шею.

Шона вздрогнула.

– В Севастополе и Индии я знал нескольких сестер милосердия, – спокойно ответил он, – но с Элизабет никогда не встречался.

Он не собирался открывать ей того, в чем признался ему Фергус. Если Фергус захочет посвятить сестру в этот вопрос, то сделает это сам.

Медленно, очень осторожно, как будто задумала это еще до того, как он стал ее дразнить, Шона сделала шаг вперед. У нее не слишком-то много пространства для маневра – еще пара шагов, и она упрется носом в стену.

– Почему рядом с ней Фергус ведет себя как идиот?

Она повернулась к нему, плотно сжимая руки перед собой.

Гордон улыбнулся:

– Спроси его об этом сама.

– Он молчит. – Она тяжело вздохнула. – Война очень изменила его, Гордон.

Шона посмотрела ему в глаза.

– Такое часто бывает с мужчинами.

– Тогда почему вы так стремитесь воевать?

– Чтобы защитить то, что считаем своим. Может, чтобы проявить себя.

– Тогда почему вы возвращаетесь израненными и сломанными?

– Шона, не я вел ту войну. Это дело генералов.

Она покачала головой:

– Ты ее не вел. Но ты так на нее рвался.

– Ты по ночам спишь спокойно потому, что такие мужчины, как я, готовы защищать тебя от врагов.

– Я понимаю, ты не мог остаться.

– А почему я должен был остаться? – Он не отвел взгляда, даже когда она побледнела. Этому он тоже научился на войне – всегда смело встречать врага лицом к лицу и не позволять проявиться собственным страхам и странностям. – Меня тут ничто не держало.

Женщина, которую он любил, вышла замуж за другого – он как-то свыкся с этим предательством, но так и не понял его.

– Ты его любила? – спросил он, чувствуя, как в душе закипает гнев. Потребовалось усилие воли, чтобы успокоиться. – Ты никогда не говорила мне.

– Зачем ты пришел?

Шона устремила взгляд на пятнышко на полу.

– Поговорить с Фергусом, но он опять куда-то подевался.

– Это все из-за Элизабет. Он не может подолгу находиться с ней в одной комнате.

– Женщины имеют такую власть над нами. Они делают нашу жизнь либо прекрасной, либо невыносимой. Шона, ты сделала жизнь своего мужа невыносимой?

Она шагнула в сторону, словно хотела избежать столкновения. Гордон повторил ее движение. Паника, вспыхнувшая в ее глазах, заинтересовала его.

– Ты меня боишься?

– Я хочу, чтобы ты ушел.

Она вздернула подбородок.

Он сделал еще шаг навстречу ей.

– Почему ты меня боишься?

Ее глаза расширились.

– Думаешь, я хочу наказать тебя за предательство? Как я могу? Какое наказание будет подходящим, а, Шона?

– Это случилось очень-очень давно.

Она попятилась, пока не уперлась спиной в стену.

– Да. Целую вечность назад. И все-таки я помню, как мне об этом сообщил Фергус: «Она выходит за графа Мортона».

Шона не ответила, но Гордон и не ждал ответа.

Он улыбнулся:

– Я даже думал, что ты беременна. От меня – или от него, гадал я. Но никто не спешил объявить о счастливом событии в вашем семействе, и тогда я стал спрашивать себя: неужели ты просто воспылала к нему страстью? Неужели обманула меня? Ты согревала его постель, в то же время встречаясь со мной? – Он сделал еще один шаг вперед. – Или дело в его деньгах?

Он коснулся пальцем кончика ее носа. Шона отпрянула.

– У меня ведь тоже были деньги, Шона. Ах да, нам бы не пришлось жить в таком огромном замке, как Гэрлох, но наш дом был бы достаточно просторным. Я уже тогда унаследовал фабрику и мог содержать жену. Почему ты выбрала не мои деньги, а его?

Ее глаза вспыхнули.

– Семь лет прошло, Гордон. Семь лет.

– Целая вечность, – повторил он. – Ты бы хотела вернуться в прошлое? – Очевидно, этот вопрос ее очень удивил. – Хотела бы ты отмотать время на семь лет назад, Шона? Вот теперь – поступила бы ты иначе?

Она посмотрела на свои ладони. Когда она в конце концов заговорила, голос ее звучал едва слышно:

– Пожалуйста, Гордон, уходи. Оставь меня одну.

Ах, если бы он только мог. Если бы он мог выбросить ее из головы, он сделал бы это еще семь лет назад.

Может ли мужчина вожделеть женщину, которой не доверяет?

Очевидно, может, да еще как!

– Ему было хорошо с тобой?

Она закрыла глаза.

– Он когда-нибудь интересовался, почему ты уже не девственница?

Шона вздохнула, открыла глаза и серьезно посмотрела на него:

– Даже если ему и было любопытно, он никогда об этом не спрашивал.

Он развернулся и направился к двери. Еще одна вещь, которой его научила война. Он точно знал, когда нужно стоять и сражаться до последнего бойца, а когда отступать.

– Да, – сказала она ему в спину.

Он оглянулся.

– Да, в постели ему было хорошо со мной, – сказала она, глядя ему в глаза. Легкая ее улыбка была скорее вымученной, нежели искренней. – Ты славный учитель.

Он на мгновение задержал на ней взгляд – и вышел из комнаты.

Будь она проклята!

Глава 13

Фергус стоял у окна западной башни. Это место было его тайным убежищем. Отсюда он мог окинуть взглядом все земли Имри, воссоздать в воображении картины прошлого: как клан уходит на север, на войну или в захватнический поход, как возвращается домой. А кто-то так и оставался лежать в далеких землях, и только щиты их соратники приносили домой – в память о чьей-то потерянной жизни.

Отсюда он видел лес, который, как гигантская ладонь, укрывал лощину – пальцы тянулись к Лох-Мору. Сейчас деревья намекали на скорый приход зимы: зелень смешалась с цветами золота и ржавчины. Тут и там виднелись островки дрока – укрытие для перепелов, лакомство для оленей, скачущих по склонам. С другой стороны Гэрлоха открывался вид на серо-желтое с черным основание Бан-Ломонда.

Природа щедро одарила красками этот день. Небо было ослепительно голубым, без единого облачка – воплощенное совершенство. В лучах послеполуденного солнца озеро блестело серебром. На горизонте небо темнело – предвестник не грозы, но надвигающейся на эту часть мира ночи.

И в России, и в Индии этот вид служил ему своего рода путеводной звездой. После ранения, когда боль выдрала все мысли из головы, он представлял себе это место. Корабль нес его домой, а он лежал с закрытыми глазами и упрямо улыбался, представляя, как снова увидит дом.

Шона этого не понимает. Не понимает, что у него ничего не осталось, кроме Гэрлоха. Кем он станет, если у него отнять родовое гнездо? Он перестанет быть лэрдом клана Имри, хранителем своих земель. У него нет денег даже на себя. От войны ему остался на память Крест Виктории за «выдающуюся отвагу и верность долгу перед лицом врага» – и смешная пенсия, десять фунтов в год. Вряд ли десяти фунтов хватит, чтобы содержать Гэрлох в порядке. Не хватит их и чтобы прокормить семью.

Он совершенно не разбирался в земледелии, но это и не имело значения, здесь под слоем земли толщиной в дюйм – только камень. Он мог бы по примеру других лэрдов заняться разведением овец, но на какие деньги их купить?

– Я так и думал, что ты здесь.

Он оглянулся и посмотрел на Гордона:

– А я-то и забыл, что ты знаешь про это место.

– Твоя нора? Решил уйти под землю, как лис?

– По-моему, самое время. По Гэрлоху шастают американцы во главе с Шоной, которая только и ищет, на кого бы спустить собак.

Он медленно повернулся к другу.

Гордон не ответил – он вообще редко отвечал, когда речь шла о Шоне.

Они с Гордоном облазили весь Бан-Ломонд, а сколько раз они инсценировали великие битвы прошлого, в которых участвовал клан Имри! Он воображал себя древним лэрдом и бросался на «врага» с деревянным мечом и криком на гэльском: «Не бойся ничего!» Гордону ничего не оставалось делать, кроме как брать менее величественные роли – англичан или захватчиков из чужих кланов.

С тех пор как Гордон вернулся из школы, все изменилось. Они с Шоной не отходили друг от друга, и только слепой мог не заметить, что они чувствуют.

– Элизабет – та самая сестра милосердия, о которой ты мне рассказывал? – спросил Гордон.

Фергус увидел в глазах Гордона знакомое непреклонное выражение «я буду ждать вечно». На лице командира оно могло быть пугающим, на лице друга – только раздражало.

– Да, – поморщился он.

Гордон не ответил, он просто ждал.

Фергус отвернулся к окну. Интересно, ему когда-нибудь надоест вид Лох-Мора?

– Что между вами произошло?

– А ты как думаешь?

– Я только что говорил с твоей сестрой, и мне порядком надоело смотреть, как Имри демонстрируют свою фамильную гордость.

Фергус улыбнулся:

– А разве это гордость? Я думал, это молчаливость Имри.

Гордон взорвался смехом, звук прозвучал раскатисто и громко под сводами маленькой башни. Фергус тоже не смог сдержать улыбки.

– Да когда это Имри были молчаливыми? – проговорил наконец Гордон.

Фергус пожал плечами.

– Так что случилось?

Гордон не отставал.

– Я влюбился, она – нет. – Он понял вдруг, что любит ее улыбку, голос, смех. – Она все твердила мне, что им велено не сходиться с пациентами. Я ответил, что я не пациент, и мы не сходимся, просто сидим в саду. Она сказала, что не может принять цветы, которые я сорвал и хотел ей подарить.

Фергус перевел взгляд на сводчатый потолок над их головами: он был покрыт резным узором – молодой месяц в окружении звезд.

Гордон молчал. Когда, черт подери, он научился этому нечеловеческому терпению? Конец истории, еще более жалкий, Фергус пересказал побыстрее – пока не потерял самообладания:

– Она вернула все мои письма. Я слышал, что из порта отошел корабль с несколькими сестрами милосердия на борту, и подумал, что она одна из них.

– Ты так и не выяснил наверняка?

Гордон не скрывал изумления.

– Выяснил – вчера, когда она объявилась в Гэрлохе собственной персоной.

– Ты с ней говорил?

Фергус покачал головой.

– И что ты намерен делать дальше?

Он понятия не имел. Но Гордон, слава Богу, не стал добиваться ответа.

– Сегодня меня привело к тебе совершенно другое дело, – произнес он. – Мне нужен управляющий на фабрику, и я сразу подумал о тебе.

– Боже правый, почему я?

– Ну тебе же нужно чем-то заниматься.

– Правда? – Фергус снова посмотрел в окно. – Что я знаю об управлении фабрикой боеприпасов?

– Думаю, то же, что о командовании орудийным расчетом. Или о героизме.

Фергус не сдержался и прыснул:

– Я не собирался геройствовать, Гордон. Просто парни попали в беду.

– Если мне не изменяет память, ты в одиночку спас двенадцать человек.

Фергус скрестил руки на груди и прислонился к окну.

– Помню только, что у меня душа в пятки ушла от ужаса. Единственное, о чем я думал, – это что пушки стреляют до ужаса громко, а еще жалел, что не умею бегать быстрее.

– Фергус, на фабрике мне нужен человек, которому я доверяю. Почему бы тебе не взять это на себя?

Фергус улыбнулся ему и поднял свою трость:

– А ты не заметил, что я хромой?

– Ты, черт возьми, не лошадь! Живой, и слава Богу. Ну припадаешь на одну ногу, ну и что?

Фергус ощутил, как гнев в душе вспыхнул и погас, как будто у него не хватало сил поддерживать этот огонь.

– Это поэтому ты не хочешь начистоту поговорить со своей сиделкой? – спросил Гордон. – Потому что считаешь себя калекой?

– Да. – Фергус отвернулся. – И не пытайся убедить меня, что я не прав. Сколько мне зубы ни заговаривай, рана моя никуда не денется.

Гордон, не говоря больше ни слова, повернулся и ушел.

Ну и отлично. Со старыми друзьями всегда такая проблема: они видят слишком много и слишком хорошо.

Гордон наверняка помчался к своей ненаглядной Мириам извиняться за ее плохое поведение, подумала Шона. «Вы должны извинить графиню Мортон. Она сегодня редкая зараза». Неплохое объяснение, да? Гораздо лучше правды: «Графиню Мортон терзают воспоминания о прошлом. Ей сейчас так больно, как будто с нее заживо сдирают кожу, и она хочет, чтобы все остальные страдали не меньше».

Гордон сделал ей больно, и может сделать еще больнее. Способна ли она ранить его с той же легкостью? Даже если и так, она об этом никогда не узнает. Возможно, он храбрее ее, но ведь он же воевал…

Она тоже воевала – правда, с самой собой.

Шона схватила шаль и поспешила прочь из гостиной. Надо найти Мириам и извиниться. Она вела себя непозволительно грубо и теперь должна попросить прощения. Не потому, что это правильно. Не потому, что мама учила ее быть радушной и любезной хозяйкой. Нет, она будет пресмыкаться перед Мириам только потому, что ей крайне необходимо продать Гэрлох мистеру Лофтусу.

Гордон порадуется, но в этот момент ее мало волновали радости полковника сэра Гордона Макдермонда. Ей будет гораздо легче продать Гэрлох и навсегда покинуть Инвергэр-Глен, если Гордон и дальше будет смотреть на нее с плохо скрываемым презрением.

Она ведь не вынесет, если он станет ухаживать за Мириам.

Шона отогнала эту мысль.

В пиршественном зале никого не было. По правде говоря, ей следовало пойти и узнать, не нужно ли чего-нибудь гостям, посмотреть, что еще следует сделать. Вновь осмотреть содержимое кладовых. Поволноваться. В последнее время она вообще только и делает, что волнуется.

Что же предпринять, если она снова увидит Гордона вместе с Мириам?

Она улыбнется и притворится, что это ее ни капельки не трогает. Попросту заткнет ту часть себя, которая тоскует по всему, что происходило в этом же самом месте в совсем другое время.

– Какой привлекательный мужчина! – ошеломила ее Мириам.

Шона стояла в пустом зале. Голос Мириам доносился из малой гостиной – из-за высоты потолков слышимость здесь была прекрасная.

Шона посмотрела на коридор, потом снова – на дверь в гостиную. Надо уходить. Прямо сейчас, пока она больше ничего не услышала.

– Он, пожалуй, даже стоит того, чтобы мы торчали в этой забытой Богом стране, Элизабет.

– Я думала, вы помолвлены, мисс Лофтус, – ответила Элизабет.

– Ты знаешь, почему мы в Шотландии, Элизабет?

– Потому что дедушка и бабушка вашего отца родом из этих мест.

– Мы в Шотландии, Элизабет, потому что я согласилась выйти за Роберта Симмонса, протеже моего папеньки. А Гэрлох – это мой свадебный подарок. Я бы предпочла десяток платьев и пару-тройку изумрудов. Что, скажите на милость, я буду делать с огромным плесневеющим замком? Ну а пока почему бы не развлечься, раз уж есть такая возможность?

– Вы правы, мисс Лофтус. Предупредить вашего отца, что вы к нему заглянете?

– Бедненький, ему плохо?

– Он отдыхает, но просил, чтобы вы с ним немного посидели. Ему вас не хватает.

– Неудивительно. Во всем доме я одна могу похвастаться красотой и шармом.

– Вы правы, мисс Лофтус.

Ей показалось, или в голосе Элизабет она и впрямь услышала тень сдерживаемого гнева?

– Графиня была бы ничего, если бы только следила за собой, как думаешь? Какие же у нее унылые платья: все черное, как будто она боится других цветов.

– Я так понимаю, у нее недавно закончился траур.

– Мало того, она еще и ужасно скучная особа. Только и твердит что о Гэрлохе и Шотландии. Рядом с ней мне постоянно хочется зевать.

– По-моему, она просто хочет побольше рассказать вам о Гэрлохе, мисс Лофтус.

– А привидения? – Мириам рассмеялась. – Неужели она думает, что мы поверим в привидения? У нее вообще есть хоть какой-нибудь здравый смысл?

– Мисс Лофтус, но это же Шотландия.

Голоса сделались громче. Шона подошла к камину и нажала на кирпич над краем каминной полки, справа. Часть стены открылась без единого звука. Шона скользнула внутрь и потянула вниз железное кольцо для факела, чтобы закрыть дверь.

Триста лет назад в замке были устроены на случай появления врагов Верхний двор, колодец в кухне и сеть потайных ходов, соединявших покои лэрда с важнейшими помещениями – библиотекой и пиршественным залом. Лабиринт тайных коридоров начинался на западе и постепенно спускался к востоку, повторяя рельеф местности.

Шона десятки раз пользовалась этими ходами, она знала тайные коридоры не хуже своей спальни. Иногда на выходе из тоннеля ее ждал Гордон. Она брала его за руку, и они со смехом убегали к месту своих свиданий.

Она никогда не боялась темноты, никогда не думала, что во мраке может скрываться нечто, что могло бы причинить ей вред. И это хорошо, потому что единственным источником освещения здесь служила узкая полоска света, очертившая выход в пиршественный зал.

Звук скребущих по камню лапок напомнил о том, что она нерадивая хозяйка. Пока была жива мать, грызунов и паразитов нещадно уничтожали, этот процесс требовал десятка служанок, немалой дозы яда и постоянной уборки.

Нужно было приказать помыть полы в кухне, поставить плошки с водой под ножки кроватей. Запах пыли говорил о том, что она не довела свое дело до конца. Нужно было вымести каждую комнату, выбить гобелены, висевшие на стенах, аккуратно оттереть картины в резных золоченых рамах. А здесь, в потайном ходе, который обычно содержался в чистоте и порядке, – здесь она вообще ничего не сделала.

У американцев хватит денег нанять слуг, которые будут содержать в порядке каждый уголок Гэрлоха. Возможно ли, чтобы она, проклиная своих «спасителей», чувствовала к ним еще и благодарность?

Она ощутила дуновение ветерка на щеке – этот коридор сообщался с другими тайными ходами.

Шона привстала на цыпочки и посмотрела сквозь отверстие на пиршественный зал. В дверях стояла Мириам – стояла и смеялась. Наверняка над ней, Шоной. Что она высмеивала на этот раз – ее прическу, речь, нос?

Нет, определенно эта женщина ей не нравится.

Колкости на свой счет она еще могла простить, но зачем же наговаривать на замок и всю страну?

Мириам Лофтус просто юна и испорченна. Она в чужой стране, среди иностранцев.

Неужели и она в свое время вела себя подобным образом, считая, что ей простят все, что она сделает или скажет?

– Нет, ну ты можешь представить что-нибудь глупее и примитивнее? Привидения! Она несчастное создание, если и вправду верит в такие вещи.

А во что верит сама Мириам? В деньги? Или, может, в лесть?

– Я не в состоянии тебе передать, что она мне сказала. Я-то думала, у графини манеры будут получше. – Мириам рассмеялась, и этот тихий журчащий звук втек прямо Шоне в позвоночник. – Но должна признать, мысль об обнаженном Горди меня раздразнила!

Нет, это уже слишком.

Набросив на голову шаль, Шона взялась за кольцо для факела и потянула его вниз. Когда «дверь» отворилась, Шона выскочила в пиршественный зал, вытянув вперед руки со скрюченными пальцами, и завопила на гэльском что было мочи.

Мириам только взглянула на нее – и завизжала.

Этот миг стоил того, чтобы сотворить такую глупость.

Мириам обхватила себя руками и с открытым ртом рухнула на колени. Она тоненько повизгивала, а Шона смотрела на нее в изумлении.

Элизабет опустилась на колени рядом с Мириам и принялась нежно поглаживать ее по спине.

По крайней мере, пол чистый.

Шона сняла шаль и осталась стоять, с удивлением глядя на Мириам.

– Ой, ну зачем же устраивать истерику, – сказала Шона.

Но вряд ли кто-то расслышал ее слова за рыданиями Мириам. Элизабет бормотала что-то утешительное; Хелен, которая только что откуда-то примчалась, тоже. Гордон стоял в дверях, и выражение его лица было очень странным.

В основании ее позвоночника разливался холод, вверх по спине поднимался жар.

– Что вы ей кричали? – спросила Элизабет, обмахивая лицо Мириам ладонью.

Мириам сидела бледная как полотно.

– Что с ней такое?

Элизабет посмотрела ей в глаза:

– Она очень впечатлительная.

Слишком впечатлительная – однако этого Шона говорить не собиралась, тем более что все смотрели на нее, как будто она совершила нечто ужасное. Ну да, она повела себя не очень-то зрело, но не настолько же…

– Рецепт лепешек, – проговорил от двери Гордон.

Элизабет моргнула.

– Что, простите?

– Шона выкрикивала рецепт лепешек, – сухо пояснил Гордон и, мельком взглянув на Шону, вошел в комнату.

– Это первое, что пришло мне в голову, – сказала Шона в свое оправдание. – Мне не каждый день приходится говорить на гэльском.

Пришел Фергус – наверное, чтобы довершить ее унижение. Он что-то сказал Гордону, и тот изложил ему события последних минут. Гордон выглядел как человек, сдерживающий смех. Но Фергусу явно было не до шуток.

Шона, устыдившись, попятилась к выходу из комнаты. Взгляд Фергуса мог бы пригвоздить ее к месту, однако у нее не было никакого желания оставаться в пиршественном зале. Мириам почти что донесли до одной из скамеек, и теперь уже Гордон – Гордон! – ее утешал.

Совсем недавно он вел себя с Шоной почти грубо – но с дражайшей Мириам проявил себя как сама любезность. Желает ли она что-нибудь выпить? Принести ли ей нюхательной соли? Может, проводить ее в комнату?

– Она не верит в призраков Гэрлоха, – проговорила Шона и поморщилась от собственного тона – она чуть ли не хныкала – и от идиотского объяснения.

Что на нее нашло?

Хелен подошла к ней. Взгляд ее был полон смущения. Что она скажет своей компаньонке? Что впала в детство? Что не сдержалась, когда Мириам стала ругать Гэрлох? Нет, хуже того, призналась, что Гордиее возбуждает!

Она же правда не знала, что Мириам такая пугливая.

– Я просто пошутила, – сказала Шона.

Но ее окружали лишь каменные лица. И при этом все молчали.

Она выскользнула из комнаты, но никто ее не остановил. Все толпились вокруг Мириам, и ближе всех был Гордон.