Текст книги "Ангел тьмы"

Автор книги: Калеб Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Мистер Мур внимательно все это выслушивал, и я видел, что ему хотелось продолжить спор – но внезапно его посетила некая мысль:

– Сара – ты, кажется, сказала, что ее родной город недалеко от Саратоги?

Лицо мисс Говард скривилось от такого отвлеченного вопроса:

– Стиллуотер? Да, это примерно в пятнадцати милях к югу от Источников, [33]33
  Город Саратога на востоке штата Нью-Йорк в предгорьях гор Адирондак с XIX в. известен как бальнеологический курорт с более чем 150 минеральными источниками.


[Закрыть]около того. Прямо на реке. А что, Джон?

Мистер Мур на мгновение задумался, потом воздел вверх палец:

– У меня есть друг. Работал в конторе окружного прокурора Манхэттена – но вырос в окрестностях Саратоги. Несколько лет назад вынужден был покинуть Нью-Йорк, и теперь служит у тамошнего окружного прокурора. Боллстон-Спа ведь по-прежнему окружной центр?

– Да, верно, – кивнула Сара.

– Так вот, Крайцлер, – продолжил мистер Мур, – если эта Хатч хоть как-то преступала там закон, то с Рупертом Пиктоном нам и стоит поговорить. Прирожденный обвинитель, обожаетпокопаться в грязи.

– Ну, что я говорил, Джон? – Доктор поднял бокал. – И насколько это было сложно? Не стоит забывать – мы установили связь этой женщины и Вандербилтов во времена последнего убийства. Ее необходимо расследовать.

При упоминании сей великой фамилии лицо мистера Мура озарилось злобным ликованием, будто у мальчишки, заполучившего коробок спичек.

– Да, и я хочу принять в этом участие, – заявил он. – Корнель Вандербилт, этот набожный напыщенный старый… нет, я определенно хочу присутствовать, когда мы расскажем ему, что его приходящая горничная проводила свободное время за похищением младенцев и их удушением!

– Давайте-ка не будем перескакивать к заключениям, джентльмены, – вмешался Люциус. – У нас пока всего одно вероятноеубийство – наряду с двумя однозначными похищениями.

– О, я-то это знаю, и знаете вы,Люциус, – не унимался мистер Мур. – А Вандербилт– нет. Я хочу дернуть за нос этого…

– Мы вас поняли, Джон, – перебил доктор, – и вы будете присутствовать при беседе с Вандербилтом. Остается один последний вопрос. – Вернувшись к своей обычной походке – так или иначе служившей знаком того, что мы справились с моментом сомнений и собираемся приступить к работе, – доктор принялся подбрасывать мел свободной рукой. – Мы знаем, что Либби Хатч – как, полагаю, нам и следует ее именовать – почти несомненно придет к роковому кризису с Аной Линарес. А после рассказа Стиви и Маркуса о состоянии ее мужа я убежден, что она медленно убивает его морфием – таким образом, что смерть его будет выглядеть результатом его же собственного вырождения, – добиваясь тем самым определенного сочувствия и восхищения, которых она, судя по всему, страстно жаждет. К тому же сия кончина обладает сопутствующими преимуществами – наследованием его пенсии, а заодно и, полагаю, его дома, не говоря уже о снятии любых преград для ее делишек с Ноксом. Насущный вопрос – как можем мы предотвратить эти события? Если продолжим скрываться от нее, она поверит, что мы повержены. Если же, с другой стороны, мы дадим ей понять, что исследуем ее прошлое…

– Она не будет чувствовать себя в достаточной безопасности для нового убийства, – закончила мисс Говард. – По крайней мере, пока мы не оставимее в покое.

– Вы имеете в виду прямое заявление, доктор? – уточнил Люциус. – Вынужден напомнить вам слова Джона о Пыльниках: если она узнает, что мы ее преследуем, немедля сообщит Ноксу, дабы тот спустил на нас свою свору.

– И потому заявление это предстоит сделать вам,детектив-сержант. Вам с Маркусом. И не от нашего имени – от имени вашего управления. В действительности мы, может, и не допущены к ведению подобного официального следствия, но откуда бы ейоб этом знать? Вам не нужно предъявлять никаких ордеров и обвинительных актов – просто объявить, что управление осведомлено насчет ее былых деяний и будет следить за ее дальнейшими шагами. Если сможете произвести впечатление официальных лиц при исполнении, она в точности передаст все Ноксу. Гудзонские Пыльники, несмотря на всю неистовость, не склонны ни к честолюбию, ни к самоубийству. Как-то уж очень сомнительно, что они готовы подвергнуть опасности свою свободу, доступ к кокаину или положение романтических богемных идолов ради кого бы то ни было – включая и Ноксову paramour du jour. [34]34
  Нынешнюю даму сердца (фр.).


[Закрыть]

Маркус взглянул на брата:

– Похоже, он прав.

– Более чем, – отозвался доктор, собирая с пола газеты и больничные документы. – Теперь у нас есть ее прошлое– или, по крайней мере, его части. Этого-то нам и не хватало – хоть какой-то подсказки насчет первопричин нынешнего поведения, какого-то «подхода», как определяет его Сара. До сегодняшнего дня мы были калеками, прежде всего – из-за отсутствия направляющей в моей собственной профессии, которая, как и прочее наше общество, страдает слепотой, не позволяющей нам узреть, что женщина, мать, может отважиться на подобные преступления. Но вдруг мы пошли – хромая, нетвердо, пытаясь выяснить об этой конкретной женщине такое, о чем каждый из нас каким-то потайным уголком своего рассудка желал бы вовсе не знать и не верить в это. О, конечно, мы располагали информацией о ее физическом облике и свидетельством последнего случая ее деструктивного поведения – но насколько верно тогда мы могли все это истолковать? Сейчас же у нас имеются точные сведения о ее прошлом – ключи.И мы должны без колебаний ими воспользоваться.

– Быть может, доктор, но прежде, – мисс Говард внезапно встала и посмотрела в мою сторону, – уделить минутку и выразить благодарность тому, чья храбрость привела нас к этому.

И она подняла свой бокал вина – за меня.Повернулись и остальные, и я беспокойно заерзал. Разочарование покинуло их лица, взамен пришли уверенность, готовность – и улыбки. Один за другим они поднимали бокалы и бутылки – и, не буду скрывать, я чертовски занервничал.

Но тоже чуть-чуть да улыбался.

– За Стиви, – продолжала мисс Говард. – Который сделал то, чего не мог никто из нас, потому что испытал он такое, чего никто из нас не испытывал.

Все остальные хором провозгласили:

– За Стиви! – изрядно отхлебнули своих напитков и разом окружили меня.

А я лишь смотрел на Майка и в окно, чувствуя себя так неудобно и польщенно, как никогда в жизни.

– Ну ладно, ладно, – пробормотал я, заслоняясь руками от проявлений их любви и признательности. – Работать же вроде как надо…

Глава 25

В воскресенье Хорек Майк отправился с Прыщом домой, и у меня больше не осталось товарища, с которым можно было бы забыть, как по-дурацки все вышло с Кэт. Но к утру понедельника наше расследование возобновилось, и вскоре я уже был слишком занят, возя доктора и прочих по городу, чтобы всерьез предаваться мыслям о том, где она может находиться и что делать. Я знал, что она написала своей тетке и дожидается ответа, прежде чем отправиться в Калифорнию, – и оставалось лишь надеяться, что она сможет все же увидеться со мной до отъезда. Однако надежда была получше беспокойства, а поскольку у Кэт сейчас имелись и деньги, и билет, я решил, что вполне благоразумно будет оставить мои тревоги о ней, независимо от того, получу я от нее весточку или нет.

В понедельник утром доктор, мистер Мур и я отправились в долгое путешествие в больницу Святого Луки, которая годом раньше переехала из старого здания на 54-й улице в пять новых корпусов между Амстердам-авеню и Морнингсайд-драйв, по 114-й. Я проводил доктора и мистера Мура до входа в один из них – по совпадению, носивший имя Вандербилта, – где медсестры в длинных небесно-голубых платьях и белых фартуках пытались удержать на головах свои маленькие белые шапочки, резво снуя туда-сюда по стальной спиральной лестнице, окружавшей маленький лифт. Доктор и мистер Мур загрузились в него и направились на верхний этаж, а я проследовал обратно к коляске и поехал вниз к Морнингсайд-Хайтс, чтобы провести следующие несколько часов за выкуриванием пачки сигарет и разглядыванием с крутых утесов расстилавшегося под ними Гарлема.

Визит прошел не так хорошо, как надеялся доктор: те хирурги, терапевты и сестры, что два года назад занимались миссис Либби Хатч и ее «сыном», пришли в ужас от предположения, что она сама могла погубить мальчика, и доктор, дабы получить доступ к официальным документам, был вынужден обратиться в высшие инстанции. Но и эти документы не открыли ничего нового относительно приходов миссис Хатч в больницу: как и те бумаги, кои я выкрал из ее дома, они сообщали, что действовала она быстро и мужественно, и держала себя в руках в течение всего этого сурового испытания таким образом, что заслужила лишь восхищение и сочувствие персонала.

Этот последний факт особо заинтересовал доктора, как он сообщил нам с мистером Муром на обратном пути. В Германии, по его словам, образовалась группа алиенистов, психологов и специалистов по нервам (их называли «неврологами»), которые, изучая женскую истерию, обнаружили, что их пациентки подчас начинают страдать тем же пристрастием к вниманию медицинского персонала, какое иной морфинист или кокаинист питает к своему наркотику. Если Либби Хатч разделяла подобную страсть, сказал доктор, она могла использовать болезни детей, за которыми ухаживала (или не способна была ухаживать), для ее удовлетворения. Убивала, что называется, двух зайцев: могла скрыть свою материнскую несостоятельность иодновременно добиться внимания и похвал от докторов и сестер. Точно узнать, имелась ли у нее подобная тяга, мы смогли бы при наличии дополнительных сведений о ее прошлом, ибо подобная черта должна была сформироваться очень рано, а впоследствии проявляться все чаще и чаще. Вполне мог настать день, когда нам удалось бы использовать эту ее потребность против нее самой, поскольку, как и любое проявление одержимости, сие по сути являлось тяжелым недостатком и расстройством, таким, что способно подвести и даже уничтожить страдающего им человека.

Мистер Мур, обдумав все вышесказанное, выдвинул идею, что этой тягой и могло объясняться то, почему Либби Хатч, или миссис Хантер, относилась к доктору Крайцлеру совершенно иначе, нежели к самому Муру или детектив-сержантам. И действительно, она обращалась к каждому из мужчин таким манером, что долженствовал задеть их слабости или тщеславие, – но в ее чрезвычайно уважительном отношении к доктору могло крыться нечто большее. Возможно, она не рассчитывала, что такой человек способен принимать участие в расследовании похищения, и, возможно, стараясь быть с ним сердечной при нашем уходе, она испытывала насущную потребность в сходной реакции с его стороны, в уверении его в своей невиновности. И, конечно же, этим могла объясняться ярость, которой она встретила отторжение попыток своего радушия. Кроме того, продолжал мистер Мур, если в ней кроется некое тайное желание получить одобрение доктора, детектив-сержанты могут воспользоваться в своем предупреждении фактом участия Крайцлера в деле вместе с полицейскими – заронить, так сказать, в ее мысли маленького червячка, чтобы легче было выбить ее из колеи. Когда тем вечером мы встретились с Маркусом и Люциусом на 17-й улице, они целиком и полностью согласились с этой цепочкой логических выводов и решили включить ее в свое представление.

Впрочем, случиться сие могло лишь после того, как они с помощью мисс Говард завершили бы расследование смертей младенцев в «Родильном доме», дабы встретить противника во всеоружии. Но эта сторона дела вышла особенно запутанной – оказалось крайне сложно, если не вообще невозможно даже разыскать большинство матерей вышепомянутых младенцев, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ними. «Родильный дом», как я уже сообщал, удовлетворял нужды незамужних и бедных матерей, и многие из них при поступлении туда не сообщали своих настоящих имен. В особенности это касалось большинства зажиточных женщин, пришедших в «Родильный дом», дабы скрыть результаты адюльтеров, или же тех, кто успел насладиться преимуществами супружества, прежде чем скрепить его формальностями. Детектив-сержантам и мисс Говард потребовалось несколько дней, чтобы разыскать единственную женщину, которая призналась, что она и была матерью одного из умерших малышей – когда же они наконец эту одинокую мать нашли и поведали ей свои подозрения, та поспешно выставила их, почуяв проблемы с законом и не желая ничего знать. Поэтому поиски пришлось настоятельно продолжать.

В это время доктор с мистером Муром приступили к следующей задаче: увидеться с достопочтенным мистером Корнелиусом Вандербильтом II – тем, кого мистер Мур звал Корнелем. (Этим именем он отличался от деда, ворюги-старикана, прославившего фамилию, а заодно и от собственного сына, Корнелиуса III, которого называли Нейли.) Когда доходило до благотворительности, щедрее мистера Корнелиуса II было не найти, но в придачу к этому он был чуть ли не самым лицемерным святошей Нью-Йорка – и уж, конечно, его не интересовала встреча с таким сомнительным человеком, как Крайцлер. Если кто-либо из нашего отряда и надеялся на прием в гигантском особняке – который архитекторы относили к «шато французского Ренессанса», – занимавшем целый конец квартала Пятой авеню между 57-й и 58-й улицами, об этом одолжении следовало просить через третьих лиц: а именно, мистеру Муру пришлось искать помощи своих родителей, к чему он всегда относился с подлинным презрением. Они же, добившись назначения аудиенции на четверг, предупредили сына, что к чему бы ни относилось его дело, ему лучше никоим образом не касаться в беседе сына Вандербилта Нейли, чьего существования старый джентльмен в настоящее время не признавал.

Смелости юному Нейли было не занимать: он женился на женщине, которую действительно любил, но ее положение в обществе семья сочла ниже его достоинства. Битва за этот брак была столь ожесточенной, что Корнелиуса II в итоге хватил удар, вскоре после чего он вычеркнул старшего сына из своего завещания. Сам молодой человек довел брачную процедуру до конца и рванул с молодой супругой в Европу. Вернулись они лишь недавно, но город гудел слухами все время их отсутствия. В дело, разумеется, вмешалась желтая пресса – всецело на стороне любви, для лучшей продажи газет. Большая часть высшего света схожим образом сочувствовала молодой паре, поскольку действительностарые нью-йоркские семьи, в том числе семейства мистера Мура и мисс Говард, считали нуворишей Вандербилтов прежде всего незваными гостями на своей затянувшейся вечеринке. Роман сына продолжал изводить Корнелиуса II (который теперь курсировал между нью-йоркским дворцом и еще более абсурдно-замысловатым прибежищем в Ньюпорте, Род-Айленд), и к нынешнему лету он сделался настолько желчным фарисеем, что это практически его убивало. У человека было семьдесят миллионов долларов и вся система Нью-йоркской центральной железной дороги в качестве личной игрушки, и при этом романтические эскапады двух молодых людей фактически сводили его в могилу: этих богачей иногда просто не понять…

Как бы то ни было, настал четверг, и мы отправились в центр города в крытой коляске. Средняя дневная температура неуклонно росла по мере нашего погружения в июль, и к восьмому числу уже поднималась так быстро, что вызывала те унылые теплые летние дожди, что всегда проливаются, дабы охладить или очистить город. Шлепая по лужам среди особо дурно пахнущих лошадиных испражнений, наша коляска подкатилась к Мюррей-Хилл и въехала в район особняков на Пятидесятых улицах, оставив позади прочие дворцы Вандербилтов, возведенные в нескольких кварталах от пристанища Корнелиуса II. Главной целью каждой из этих махин, как мне всегда казалось, было лишь превзойти предыдущие, даже если это означало нагромождение такого количества деталей и надстроек, что сами здания превращались в нечто смехотворное или попросту уродливое.

К № 1 по Западной 57-й улице это относилось прежде всего: вероятно, предполагалось, что яркий красный цвет кирпича в контрасте с белизной известняка, использованного для обрамления окон и декоративных деталей, должен воссоздать облик французского Ренессанса, но по мне, так это все куда как больше тянуло на цирковой шатер. Пристройка, сооруженная для задней части дома мистером Ричардом Моррисом Хантом – тем, что проектировал новое крыло музея «Метрополитэн», – была намного приятнее глазу и даже могла бы считаться симпатичной, рассматривай вы ее в отдельности от всего остального. Но эффект, производимый фасадом дома, если подъезжать к нему со стороны центра города, заставлял думать, что вы собираетесь встретиться с неким высококлассным шутом. И, в сущности, так оно и было – жаль только, что сам Корнелиус II не понимал этой шутки.

Примерно за полквартала к югу от 57-й улицы шум нашего экипажа, а заодно и шум окружающий внезапно угас: огромные пласты некоего мягкого покрытия – на вид вроде древесной коры – были уложены на мостовую кварталов, окружавших № 1 по Западной 57-й, дабы недужного мистера Вандербилта не беспокоили звуки проезжающих лошадей и повозок. В наши дни невероятно представить себе, что городские кварталы можно замостить наново ради удобства отдыха одного-единственного человека, но Корнелиус II был необходим городу, главным образом – в силу своей филантропической деятельности. Разумеется, страдал он не из-за шума, как не преминул отметить доктор: этого человека можно было поместить в комнату, облицованную бетоном и свинцом, но пока его не покинет мысль о том, насколько ничтожна оказалась его власть над собственным сыном в сердечном вопросе, тело его не перестанет деградировать.

Когда мы добрались до № 1, доктор объявил мистеру Муру, что, особенно учитывая трудности, с которыми было получено сие приглашение, ему не стоит входить туда с намерением прищемить мистеру Вандербилту нос, как прежде того хотелось. Они лишь поведают несчастному старому инвалиду, что пытаются отследить перемещения миссис Хатч, чтобы связаться с нею, поскольку считают, что она может оказаться некоторым подспорьем в деле, над которым работает доктор – и ничего более. Мистер Мур нехотя согласился, и они взошли по парадной лестнице к огромной арке дверного проема, облицованной известняком. Мистер Мур позвонил, лакей открыл и сообщил, что мистер Вандербилт ожидает их в «мавританском салоне» в задней части дома. Будучи достаточно осведомленным, чтобы понимать, что речь идет о курительной комнате, выглядящей, вероятно, точь-в-точь как иллюстрация из «Тысячи и одной ночи» – подобные покои считались в те дни последним криком моды среди богачей, – я спустился с кучерского места и, когда лакей вернулся, спросил его, не присмотрит ли он минутку за экипажем, потому как мне надобно сбегать по поручению доктора на пару кварталов выше. Тот весьма любезно согласился, и я рванул за угол Пятой авеню. Оказавшись у задней стороны дома, около симпатичных porte cochère, [35]35
  Ворот (фр.).


[Закрыть]спроектированных мистером Хантом, я обнаружил, что от заднего двора меня отделяет довольно высокий забор чугунного литья. Конечно, перелезть через него труда бы для меня не составило, но поблизости – даже в такой мокрый день – прогуливались люди, так что тут требовалось немножко осторожности.

Я воспользовался старым трюком: уставился на высокую крышу особняка по другую сторону улицы, лишь немногим уступающего роскошеством дому Вандербилта, показал пальцем и заорал:

– Он хочет прыгать!

Это было единственное заявление, гарантирующее, что любой и каждый нью-йоркер остановится, чем бы он ни занимался, и обернется в указанном направлении. Прогуливающиеся в тот день по Пятой авеню исключением не являлись, и тех нескольких секунд, за которые они сообразили наконец, что я их надул, мне хватило, чтобы перелезть через ограду Вандербилтов, пробежать и укрыться за одной из квадратных колонн porte cochère.Осмотрев заднюю сторону дома, я вскоре приметил на западной стороне открытый эркер, из которого доносились голоса. Я мог без труда спрятаться у дальней части эркерного пролета, и так и поступил, позволив себе один-единственный разок заглянуть в комнату.

Если и можно одним словом описать вкус семьи Вандербилт, мне оно неизвестно. Вы бы, полагаю, просто сказали, что они любили «побольше»: еще больше камня, еще больше роскоши, еще больше произведений искусства, еще больше еды – в придачу к уже имеющимся. «Мавританский салон», в который я и заглянул в тот день, служил прекрасным тому примером. Мало того, что дерево стенных панелей – в полные два этажа высотой – было дорогим, насколько вообще возможно, а вырезанный на нем орнамент был намного сложнее арабских образцов, на основе которых и выполнялся, – нет, стены к тому же оказались инкрустированы прочими драгоценными материалами, включая, не поверите, перламутр. Перламутр на стенах, подумать только… Если вы в состоянии заказывать подобные абсурдные украшения – и ни много ни мало у такого дизайнера, как мистер Луис Камфорт Тиффани, [36]36
  Луис Камфорт Тиффани (1848–1933) – американский художник-декоратор, создатель оригинальной технологии изготовления изделий из цветного стекла.


[Закрыть]– то не удивительно, я считаю, что вас может хватить удар, если ваш собственный ребенок вдруг откажется делать, что вы ему велите. С высокого потолка свисала исполинская луковица люстры Тиффани со светильниками меньшего размера, также из стекла от Тиффани, подвешенными вокруг ее центрального крепления. Аккурат под этой конгломерацией, перед мраморным мавританским камином на нескольких гигантских, толстых персидских коврах стояло несколько бархатных кресел с прямыми спинками. В двух восседали доктор с мистером Муром, казавшиеся в этом помещении очень маленькими; а напротив них – укрытый, несмотря на июльскую жару, роскошным меховым пледом – мистер Вандербилт, выглядящий точно в соответствии со своим самочувствием: как человек медленно, но неуклонно приближающийся к смерти. Вытянутое лицо и свирепый взгляд, некогда способные навести страх на большинство людей даже на неплохом расстоянии, переполняло сейчас измученное уныние, а голос его был груб.

– И что же у вас могут быть за причины явиться ко мне за подобными сведениями? – вопрошал он.

Я снова нырнул вниз, чтобы спрятаться, и услышал, как мистер Мур отвечает:

– Эта женщина какое-то время служила у вас, мистер Вандербилт, – по крайней мере, она упомянула вас в качестве работодателя в некоторых больничных документах, что мы видели.

– В каких же именно? – Тон мистера Вандербилта был, мягко говоря, снисходительным. – Да, она работала здесь. Но что до ее приватных дел – именно такими они и были, и уважались как таковые. Элспет Хатч была надежной прислугой. С момента ее прибытия в город.

– И это произошло?.. – вмешался доктор.

Я услышал хриплый вздох хозяйского раздражения, после чего мистер Мур вынужден был добавить:

– Если бы дело не было таким срочным, мистер Вандербилт…

– Срочным? – перебил старик. – Срочным, однако вы не скажете мне, в чем оно заключается?

– Конфиденциальность врача и пациента, – ответил доктор. – Уверен, вы понимаете.

– И мы бы не навязывались вам, – сказал мистер Мур, – будь у нас хоть какой-то выбор.

– Что ж, – проворчал мистер Вандербилт. – Вы, наконец, хотя бы поняли, что это и естьнавязывание. Уважай я вашу семью чуть меньше, мистер Мур…

– Да, сэр, – проговорил мистер Мур. – Именно.

Еще один раздраженный вздох мистера Вандербилта.

– Мы наняли Элспет Хатч в… должен сказать, это было летом 1894 года. Вскоре после той трагедии. Мы слышали от друзей с севера о ее несчастье, и моя жена подумала, что предложенное ей место – нам в любом случае нужна была горничная – даст ей шанс покинуть дом и оставить прошлое позади. Миссис Вандербилт – женщина необычайного участия. – И ворчливо добавил: – Ипроисхождения…

Последовало несколько молчаливых мгновений, во время которых, как я понял, доктор с мистером Муром покосились друг на друга, пытаясь сообразить, о какой «трагедии» упомянул мистер Вандербилт. Памятуя о его отношении, вряд ли можно было рассчитывать, что он станет делиться какой бы то ни было информацией касательно личных злоключений своей бывшей прислуги, если поймет, что посетители его до сих пор о них не знают.

– Действительно, необычайное участие со стороны вашей жены, сэр, – наконец сказал доктор. – И, вне всякого сомнения, оно помогло миссис Хатч прийти в себя. Перемена места – часто единственное противоядие после такого прискорбного случая.

– «Прискорбного случая»? – загрохотал мистер Вандербилт. – Когда у вас на глазах сумасшедший расстреливает ваших детей? Вы что, любите преуменьшения, доктор, или просто привыкли к трагедиям в силу своей работы?

От такого заявления глаза мои чуть не выскочили из орбит – и я лишь смог подумать, как трудно, должно быть, доктору и мистеру Муру было скрыть аналогичную реакцию.

– Я… конечно же не хотел показаться бессердечным, сэр, – в конце концов проговорил доктор. – Возможно, работа моя порой и впрямь не дает мне относиться к – убийству, – он тщательно произнес это слово, будто отчасти ожидая несогласия; но такового не последовало, и он закончил, – с должным уважением.

Старик Вандербилт на сей раз фыркнул:

– Полагаю, этого и следовало ожидать. Во всяком случае, она прибыла сюда всего два или три месяца спустя. И трудилась с редким усердием, если учесть, что судьба ее старшей дочери осталась столь неопределенной.

– А… ну да, конечно, – изрек мистер Мур. – И когда, вы сказали, она оставила работу у вас?..

– Я неговорил, мистер Мур. Но она уволилась в следующем мае, когда вновь вышла замуж, и на ее попечении оказался племянник. Я предложил ей рекомендации, и безоговорочные, но она сказала, что хочет посвятить себя карьере сестры милосердия. Я сообщил, что она может незамедлительно обращаться ко мне, если я смогу оказать ей в этом отношении хоть какое-то содействие. Но она так и не обратилась. И это, джентльмены, действительно все, что я могу вам поведать.

Я услышал, как открылась дверь, и заботливый голосок произнес:

– Простите, сэр, но миссиз говорит, вам пора отдохнуть.

– Да, – заключил мистер Мур. – Спасибо вам, мистер Вандербилт, за встречу с нами. Вы были чрезвычайно любезны – и очень помогли. Вскоре снова собираетесь в Ньюпорт?

– Завтра, вообще говоря. Потому мне и нужно собраться с силами. Я прикажу, чтобы вас проводили.

– Прошу вас, сэр, – вмешался доктор, – не беспокойтесь. Мы и сами вполне найдем дорогу. И спасибо вам еще раз.

Донеслись какие-то звуки передвижения, и это послужило мне намеком: дождавшись, пока мимо по авеню пройдут люди, я что было сил ринулся к литой ограде, взобрался наверх, перелез, приземлился на тротуар и беспечно пошагал прочь, игнорируя пристальные взгляды проходившей мимо пары и стараясь выглядеть так, будто скачу через заборы миллионеров каждый божий день, а по воскресеньям – аж дважды.

Я вернулся к коляске через пару секунд после доктора с мистером Муром, которые заставили меня объяснить, где я был. В этом, конечно, имелось определенное преимущество – ведь им уже не нужно было пересказывать мне свою беседу с мистером Вандербилтом, хотя второй случай нарушения частных владений за неделю доктора, конечно, не особо порадовал. Но потрясение от услышанного ими внутри превозмогало прочие соображения.

– Ненавижу! – негодовал мистер Мур, когда мы тронулись обратно в центр. – Ненавижу! В точностикак Люциус и говорил: всякий раз, когда нам кажется, что мы чего-то добились – шмяк! неожиданно обрушивается новая порция сведений и меняет всю картину.

– А почему вы так уверены, что картина изменилась, Мур? – осведомился доктор.

– Вы же слышали, что он сказал, Крайцлер! – завопил мистер Мур в отчаянии. – Детей этой женщины «расстрелял у нее на глазах сумасшедший». Что, по-вашему, все этозначит, прости господи?

Доктор пожал плечами:

– Да что угодно. Может, это правда. А может, всего лишь ее фантазия.

– Крайцлер, – перебил мистер Мур, в раздражении стукнув рукой по двери коляски, – он сказал, что об этом ему сообщили друзья. Она что, разъезжает по всему штатуи выдумывает истории про убитых детей ради людского сочувствия?

– Не по всему штату. Очевидно, это происшествие приключилось неподалеку от ее родного городка. Так что если тут и есть хоть какая-то доля правды, ваш друг из конторы окружного прокурора сможет нам об этом поведать. Вам уже удалось с ним связаться?

– Я написал ему в понедельник, – мрачно отозвался мистер Мур, впадая в настроение под стать жаркой, влажной погоде. – И отправил телеграмму во вторник. Но, полагаю, мне лучше сейчас по новой телеграфировать ему или попытаться дозвониться по телефону. Пусть обо всем узнает. – Тут он вновь вышел из себя. – И что это еще за «племянник», оставленный, по словам старика, на ее попечение?

– А вот это, – объявил доктор, – почти навернякавыдумка. Или, если быть точным, ложь. Ей нужно было сочинить какую-нибудь байку, чтобы объяснить внезапное появление в своей жизни мальчика Йохансенов.

– О да. – Объяснение сей подробности нисколько не воодушевило мистера Мура. – Иисусе, это все равно что пытаться уследить за махинациями трех разных людей.

– Верно, – согласился Доктор. – Слой за слоем…

Услышав эту сентенцию, мистер Мур оставил дальнейшие попытки узреть смысл в странном рассказе мистера Вандербилта и принялся курить сигареты и каждые несколько минут пинать ногой борт экипажа со словами «Ненавижу!»– снова и снова, будто до нас так и не дошло. Доктор Крайцлер попытался отвлечь мысли друга, зачитывая первую полосу «Таймс». Однако новости там вряд ли способны были поднять нам настроение. Полиция в итоге изловила Мартина Торна, преступника, подозреваемого в «загадке безголового трупа», и, как и предрекал детектив-сержант Люциус, оказалось, что он ни разу не покинул город за все время, которое продолжалась охота на него. У нас были определенные основания считать, что разбирательство по делу продлится несколько дольше: полученное от Торна признание шло вразрез со всеми «уликами» и теориями, собранными полицией, – тогда как в лучшем случае дело могло бы разрешиться за считаные дни. Еще большие волнения вызывало сообщение о том, что сенатор Генри Кэбот Лодж, ближайший друг и политический союзник мистера Рузвельта в Вашингтоне, открыто вынуждал президента Маккинли предпринять более серьезные действия против Испанской империи по всем спорным вопросам: американская партия войны теряла терпение, и, хоть мы и не знали, как все это может обернуться для нашего расследования, ничем хорошим тут не пахло. Наконец, имелся репортаж большей личной значимости для доктора с мистером Муром: мадам Лиллиан Нордика, [37]37
  Лиллиан Нордика (1857–1914) – оперная певица (сопрано), ставшая первой американской звездой, благосклонно принятой европейскими критиками.


[Закрыть]одна из их любимых певиц в «Метрополитэн-Опера», опасно заболела в Лондоне. «Таймс» представила все так, будто она уже на пороге смерти; и хотя мы в итоге выяснили, что статья страдала преувеличением, даже возможности такой потери было достаточно, чтобы заставить доктора присоединиться к унылому молчанию мистера Мура.